Это была её любимая вещь. Когда-то давно, в другой жизни, Михаил просыпался под эти звуки. Жена любила садиться за рояль рано утром, когда солнце только золотило верхушки сосен за окном их дома.
Сейчас солнца не было. Был прокуренный подземный переход, пахло сыростью и жареной картошкой из ларька, а замызганный мужчина в вязаной шапке водил смычком по виолончели с отколотым углом.
Но мелодия… Она была той самой.
Михаил замер. Нога в дорогом ботинке, только что вышедшая из сверкающего внедорожника, так и не коснулась асфальта. Он стоял на подножке, вцепившись в дверь, и чувствовал, как внутри что-то обрывается и падает в ледяную пустоту.
Двадцать лет.
Двадцать лет он считал её мёртвой. Вернее, он смирился с этим. Сначала были поиски, сыщики, бессонные ночи, дикая, выматывающая надежда. Потом — годы тупого существования, где чувства атрофировались, чтобы не было так больно. Он построил империю с нуля. Он стал тем, кого называют «миллионером». Холодным, расчётливым, успешным. Но внутри, в самой глубокой и запретной комнате его души, всегда висел её портрет.
И вот сейчас этот портрет сошёл с холста и играл на разбитой виолончели в переходе.
Музыкант играл с закрытыми глазами, чуть покачиваясь в такт. Лица почти не было видно под низко надвинутой шапкой и свалявшейся бородой. Одежда — старое пальто, перемотанное скотчем на рукаве.
Михаил вышел из машины. Ноги сами понесли его вниз по ступенькам. Звук становился громче, чище, пронзительнее. Это была не просто «Лунная соната». Это была её манера игры — чуть растянутые паузы, особенное, щемящее вибрато на высоких нотах, которое она называла «дрожью осеннего листа».
— Катя… — хрипло выдохнул он, подойдя вплотную.
Мелодия оборвалась на полузвуке. Смычок замер в воздухе. Музыкант открыл глаза.
Михаил смотрел в эти глаза и видел в них бездонную, выжженную пустоту. И всё же, сквозь морщины, грязь и безумный блеск, он узнавал их. Ради этих глаз он когда-то готов был свернуть горы.
Человек с виолончелью — женщина? мужчина? — не узнал его. Взгляд скользнул по дорогому пальто, по лицу, и вернулся к инструменту, готовясь продолжить.
— Катя, это я, Миша, — голос дрожал, чего с ним не было уже лет пятнадцать. — Ты… ты жива? Где ты была? Почему?
Молчание. Затем скрипучий, чужой голос, словно давно отвыкший говорить:
— Ошиблись. Я не Катя.
— Прекрати! — почти закричал Михаил, хватая её за руку, держащую смычок. Рука была костлявой, в цыпках, но пальцы… длинные, тонкие пальцы пианистки. — Я эту мелодию тысячу раз слышал! Я тебя по дыханию узнаю!
Она снова посмотрела на него. Взгляд стал другим — осмысленным, цепким. И в нём мелькнуло что-то, похожее на страх.
— Отпусти, — прошептала она. — Ты меня погубишь.
— Кто? Кто тебя погубит? Катя, я всё решу, я всё могу… — он достал бумажник, трясущимися руками вытащил пачку купюр, сунул ей. — Пойдём со мной. Сейчас же. Я отвезу тебя домой.
Она посмотрела на деньги, потом на него. Уголок её губ дрогнул в странной, горькой усмешке.
— Миллионер… — прошелестела она. — Значит, хорошо сходил. А я вот… неудачно.
Михаил чувствовал, как земля уходит из-под ног. Все его деньги, вся его власть, всё это было бесполезно здесь, в этой вонючей трубе, перед призраком.
— Пойдём, — только и мог повторить он.
И вдруг она заплакала. Беззвучно, не меняясь в лице, только слёзы потекли по грязным щекам, прочерчивая светлые дорожки.
— Я не могу, Миша. Я слишком долго была никем. Я… я там, где нет места таким, как ты. Иди. И запомни меня той, у рояля. Той Кати давно нет.
Она выдернула руку, прижала виолончель к груди, как ребёнка, и, не оборачиваясь, пошла вглубь перехода, в темноту, ведущую к вокзалу.
Михаил стоял, сжимая в кулаке бесполезные купюры. Мимо спешили люди, толкая его плечами. А он смотрел вслед удаляющейся фигуре, которая несла на плече его разбитое сердце, и понимал: иногда найти — страшнее, чем потерять. Иногда правда — это не свет в конце тоннеля, а последний упавший фонарь, после которого наступает вечная тьма.
Михаил стоял в переходе, сжимая в руке пачку денег, и смотрел, как темнота поглощает ее сгорбленную фигуру. Люди обтекали его, как вода обтекает камень. Кто-то чертыхнулся, кто-то толкнул. Он не чувствовал.
Водитель, немолодой уже мужчина по имени Степаныч, подошел сзади, тронул за локоть.
— Михаил Борисыч, может, в машину? Холодно.
Михаил молча сунул ему деньги.
— Найди ее. Просто проследи, где она ночует. Не спугни.
Степаныч кивнул и растворился в толпе быстрее, чем она. Он был не просто водителем — в девяностых он работал в совсем других структурах и умел быть невидимым.
Михаил вернулся в машину. Сел на заднее сиденье и вдруг понял, что не может пошевелиться. Тело слушалось, а внутри — вакуум. Двадцать лет он носил в себе ее образ, как икону. Чистую, светлую, идеальную. А теперь икона треснула, и из-под позолоты полезла грязная, страшная правда.
Он просидел так до вечера. Смотрел в одну точку, на стеклоочистители, которыми никто не пользовался. В голове крутилась одна и та же мысль: где ты была? что с тобой сделали?
Степаныч вернулся, когда уже стемнело. Сел за руль, обернулся.
— Нашел. Она в ночлежке за вокзалом, в подвале. Там бомжи, бродяги, всякий сброд. Она там давно, ее знают. Говорят, лет десять точно. Приходит, играет, деньги собирает. Иногда неделями не появляется. Но сейчас там.
— В подвале, — эхом повторил Михаил.
— Борисыч, я чего скажу… — Степаныч замялся. — Мужики там шушукались. Про нее. Говорят, она не всегда такой была. И не с улицы пришла. Будто бы ее кто-то привез и бросил. Давно. Память у нее отбило, или сама притворяется, что не помнит. Но инструмент свой бережет как зеницу ока. Чужих боится. К ней не подойти просто так.
Михаил молчал, переваривая.
— Завтра поедем, — сказал он наконец. — Рано утром.
— А сегодня?
— Сегодня я буду думать.
Ночь он не спал. Сидел в своем пустом особняке, где после ухода Кати так и не зазвучал детский смех, где он так и не решился завести семью. Смотрел на рояль в гостиной — черный, полированный, немой. На нем никто не играл двадцать лет. Он не позволял.
Под утро он принял решение.
В ночлежку они приехали к восьми. Место было страшное: облезлые стены, запах мочи и перегара, горы мусора у входа. Михаил вышел из машины и, не обращая внимания на Степаныча, который хотел пойти первым, шагнул в подвал.
Там было темно и сыро. Где-то капала вода. Горела одна тусклая лампочка без плафона. На нарах, на полу, на ящиках сидели и лежали люди. Они проводили его равнодушными или злыми взглядами.
Она сидела в углу на перевернутом ящике. Виолончель стояла рядом, прислоненная к стене, как единственное сокровище. Катя не спала — смотрела перед собой остановившимся взглядом.
Михаил подошел и сел напротив прямо на грязный пол, не чувствуя холода и вони.
— Я пришел, — сказал он тихо.
Она перевела на него взгляд. В нем не было удивления. Только усталость.
— Зря.
— Не зря. Я не уйду.
— Уйдешь. Все уходят.
— Я не все.
Она усмехнулась — тем самым горьким смехом, который резанул его вчера.
— Ты миллионер, Миша. А я никто. Я даже имени своего не помню. Катя… Это имя ты мне дал. А может, оно и было. Я не знаю.
— А музыку помнишь.
Она вздрогнула.
— Музыку… да. Музыка — это единственное, что у меня не отняли.
— Кто отнял? — спросил он жестко. — Кто это сделал, Катя?
Она замолчала надолго. Так надолго, что Михаил уже решил, что ответа не будет. Но вдруг она заговорила, глядя сквозь него, в стену:
— Я была в доме. Не в нашем, в другом. Темно, холодно. Меня держали. Много лет. Я не знаю, сколько. Потом… что-то случилось. Меня вывезли, бросили здесь. Я не помню лиц, не помню имен. Помню только, что надо молчать. Если заговорю — придут.
— Кто придет?
— Они.
Она сжалась, втянула голову в плечи.
Михаил почувствовал, как внутри закипает ледяная ярость. Та, что помогала ему крушить конкурентов, прорываться наверх, строить свое дело на костях тех, кто вставал на пути. Но сейчас это было другое. Сейчас это была ярость, замешанная на отчаянии.
— Ты поедешь со мной, — сказал он таким тоном, каким отдавал приказы в своем офисе. — Не в особняк. В клинику. Хорошую, частную. Тебя посмотрят врачи. Потом… потом будем искать.
Она покачала головой.
— Нельзя.
— Можно.
Он протянул руку. Она посмотрела на его ладонь — чистую, холеную, с дорогими часами на запястье. Потом на свою — грязную, с обломанными ногтями, в цыпках.
— Мы разные теперь, Миша.
— Мы одни, — сказал он. — Всегда были одни.
И она медленно, с бесконечным усилием, вложила свою руку в его.
Подвал молчал. Только капала вода где-то в темноте, отсчитывая секунды, которые делили их жизнь на «до» и «после».
Степаныч, стоявший на входе, достал телефон и набрал номер частной клиники, с которой у Михаила были давние счета. Потом набрал другой номер, потемнее.
— Иван, привет. Работа есть. Надо пробить одно дело. Двадцатилетней давности. Пропавшая женщина. Все материалы, все связи, всех, кто мог быть причастен. Хозяин платит не глядя.
Он убрал телефон и посмотрел на подвал, откуда медленно, поддерживая друг друга, выходили двое — миллионер и бродяжка с виолончелью.
— Черт знает что, — пробормотал он себе под нос. — Черт знает что.
А в небе над городом занимался серый, холодный рассвет. Первый рассвет их новой, общей жизни.
Две недели в клинике ничего не дали.
Врачи разводили руками. Физически она была истощена, но в целом здорова для женщины своих лет. А вот память... Память напоминала выжженную землю. Ни имен, ни дат, ни лиц. Только обрывки: холодный подвал, железная дверь, мужские голоса, запах машинного масла и страх. Липкий, животный страх, который накрывал ее с головой, когда за окном проезжал грузовик или хлопала дверь.
— Посттравматическое расстройство, глубокая диссоциация, — сказал профессор, пожилой психиатр с усталыми глазами. — Она не врет, Михаил Борисович. Она действительно не помнит. Или заблокировала воспоминания так глубоко, что достать их можно только гипнозом. Но я не рекомендую. Это может ее разрушить.
— Делайте, что нужно, — ответил Михаил. — Я заплачу.
— Дело не в деньгах. Дело в том, что она двадцать лет прожила в аду. Ад снаружи закончился, но ад внутри остался. Ей нужно не воспоминания возвращать, а учиться жить заново.
Катя — он продолжал называть ее так, и она откликалась — сидела у окна палаты и смотрела на парк. Она отмылась, оделась в простую, удобную одежду, похудела еще больше, но в лице появилось что-то человеческое. Только взгляд оставался чужим, настороженным.
Виолончель стояла в углу. Она не выпускала ее из виду ни на минуту.
— Хочешь, купим тебе новую? — спросил Михаил однажды.
Она резко обернулась, и в глазах впервые за долгое время вспыхнула злость.
— Не тронь.
Он осекся. Понял: инструмент — это не просто вещь. Это единственная ниточка, которая связывала ее с той, прежней жизнью. С ним. С их домом. С музыкой, которую она играла по утрам.
— Прости, — сказал он тихо.
Она отвернулась к окну.
— Ты меня не за то простить должен.
— А за что?
— За то, что не нашел тогда. За то, что искал, но бросил. За то, что жил, пока я гнила в подвалах.
Слова упали, как камни. Михаил молчал, потому что оправдываться было нечем. Он действительно искал. Первые полгода — как одержимый. Потом год — по инерции. Потом... Потом жизнь взяла свое. Бизнес, деньги, новые люди. Он похоронил ее в своей памяти, чтобы не сойти с ума.
— Ты права, — сказал он наконец. — Я виноват.
Она долго молчала, потом повернулась. В глазах стояли слезы.
— Я не знаю, как теперь с этим жить, Миша. Я не знаю, кто я. Я не знаю, можно ли все это склеить обратно.
— Можно, — сказал он и шагнул к ней. — Вместе.
---
Месяц за месяцем.
Она переехала в отдельный флигель в его поместье. Не в дом — не смогла. Слишком много воспоминаний: вот здесь стоял рояль, вот здесь она кормила его завтраком, вот здесь они целовались, провожая друг друга на работу. Дом был пропитан ею прежней, и это убивало.
Во флигеле было проще. Маленькая комната, минимум вещей, звукоизоляция, чтобы можно было играть в любое время. Она играла каждый день. Часами. Бетховен, Шопен, Чайковский. Пальцы понемногу обретали былую гибкость, хотя прежней виртуозности уже не было — годы на улице не прошли даром.
Михаил приезжал каждый вечер. Сидел в кресле, слушал, смотрел. Иногда они пили чай и молчали. Иногда она вдруг начинала рассказывать — обрывками, бессвязно: как ночевала на вокзалах, как ее гнали, как один раз какой-то пьяный попытался отнять виолончель, и она чуть не убила его смычком.
Он слушал и чувствовал, как внутри затягивается узел ненависти к тем, кто это сделал.
Степаныч и его люди работали. По крупицам собирали информацию. Пробивали старые связи, поднимали архивы, находили людей, которые что-то видели, что-то слышали, что-то помнили.
Картина складывалась медленно, но неумолимо.
---
Прорыв случился через полгода.
Степаныч вошел в кабинет без стука — позволил себе только он.
— Нашли, Борисыч. Нашли того, кто ее держал.
Михаил поднял голову от бумаг. В глазах блеснуло что-то хищное.
— Говори.
— Это старые дела. Очень старые. Еще девяностые. Был такой бизнесмен, Козырев. Занимался всем подряд — от торговли лесом до... скажем так, живого товара. Его давно нет — то ли сгинул, то ли уехал. Но люди его остались. Один до сих пор здесь, под Москвой. Держит автосервис. Тот самый, где, по словам вашей жены, пахло машинным маслом.
— Адрес.
— Борисыч, я сам съезжу...
— Адрес.
Степаныч вздохнул и положил на стол бумажку.
---
Автосервис на окраине города ничем не отличался от сотен таких же. Ржавые ворота, разбитая бетонка, запах бензина и солярки. Михаил приехал один, оставив машину за поворотом.
Хозяина звали Сергей. Лысый, кривоногий мужик лет пятидесяти, с руками, похожими на ковши, и маленькими, бегающими глазками.
Михаил подошел к нему, когда тот курил у ворот.
— Сергей?
— Ну.
— Поговорить надо.
— Чего надо? Машину чинить?
— Поговорить про Катю. Про женщину, которую вы держали в подвале лет двадцать назад.
Сергей побледнел так, что даже сквозь загар стало видно. Рука с сигаретой дрогнула.
— Ты кто такой?
— Муж.
Сергей дернулся было бежать, но Михаил схватил его за горло и прижал к стене с такой силой, что у того хрустнули позвонки.
— Не дергайся. Говорить буду я. Ты — слушать. А потом решишь, жить тебе дальше или нет.
Сергей хрипел, пытался вырваться, но хватка у миллионера оказалась стальная — двадцать лет занятий в спортзале и подавленная ярость сделали свое дело.
— Я не... я не виноват... — залепетал Сергей. — Это Козырев... Он привозил, мы только сторожили... Она сбежала потом, когда Козырев крышу потерял, мы и не искали...
— Кто еще жив?
— Никого... Козырев в девяносто восьмом пропал, то ли убили, то ли сам свалил... А остальных... остальных постреляли в разборках...
— А ты, значит, уцелел.
— Я мелкий был, шестерка... Меня не тронули...
Михаил смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается темная, мутная волна. Он мог убить его прямо сейчас. Голыми руками. Здесь, у этих вонючих ворот. Никто бы не узнал, не нашел, не доказал.
Но в ушах вдруг зазвучала музыка. «Лунная соната». Та самая, в переходе.
Он разжал пальцы. Сергей сполз по стене, хватая ртом воздух.
— Если ты подойдешь к ней хоть на километр, если она увидит тебя во сне, если ей приснится этот подвал — я вернусь, — тихо сказал Михаил. — И тогда ты пожалеешь, что не сдох в девяностых.
Он развернулся и пошел прочь. Сергей смотрел ему вслед, трясясь мелкой дрожью.
---
Вечером Михаил сидел во флигеле и слушал, как Катя играет. Она играла что-то новое, свое — грустное, светлое, с надеждой в конце.
Когда музыка стихла, она подошла и села рядом.
— Ты сегодня другой.
— Какой?
— Тяжелый. Но... легче, что ли.
Он молчал, глядя на ее руки.
— Я нашел, — сказал он наконец. — Тех, кто тебя держал.
Она замерла.
— И?
— Их почти никого нет. Один остался. Жалкий, ничтожный. Я мог его убить.
— Убил?
— Нет.
— Почему?
Он поднял на нее глаза. В них стояли слезы.
— Потому что ты играла. Я вспомнил, как ты играла в переходе. И понял: если я убью его, той музыки, что ты играешь сейчас, уже не будет. Она останется в том подвале, с той грязью и болью.
Катя долго смотрела на него. Потом взяла его руку в свои — уже чистые, ухоженные, с отросшими ногтями.
— Ты вырос, Миша, — сказала она тихо. — Раньше ты бы не остановился.
— Раньше я тебя не нашел.
Они сидели так до глубокой ночи, держась за руки, слушая тишину. За окном падал снег — первый в этом году. Белый, чистый, укрывающий старые раны.
---
Прошло еще три года.
В консерватории был аншлаг. Афиши у входа гласили: «Екатерина Верховцева. Возвращение». Никто не знал настоящей истории этой женщины с усталыми глазами и королевской осанкой. Знали только, что она исчезла на двадцать лет, а теперь вернулась и играет так, что зал плачет.
Михаил сидел в первом ряду, в центре. Рядом — Степаныч, который за эти годы стал почти членом семьи, и профессор из клиники, которому они каждый год отправляли огромные букеты цветов.
Катя вышла в черном платье, с виолончелью в руках — той самой, старой, отреставрированной лучшими мастерами страны. Она села, закрыла глаза на секунду, а когда открыла — взгляд упал на Михаила.
Он кивнул чуть заметно.
Она улыбнулась — впервые за долгие годы так открыто и светло.
И заиграла.
Это была не «Лунная соната». Это было что-то совсем новое — мощное, пронзительное, вырывающееся из самой глубины души. Музыка, в которой смешались боль потери, радость обретения, холод подвала и тепло дома.
Зал плакал. Михаил не стеснялся слез.
Когда последняя нота растаяла в тишине, наступила секунда абсолютного безмолвия — а потом грянули овации. Люди вставали, кричали «браво», хлопали так, что, казалось, стены дрожат.
Катя стояла на сцене, прижимая к себе виолончель, и смотрела на мужа.
Он поднялся со своего места и, не обращая внимания на толпу, пошел к сцене. Подошел, протянул руку. Она взяла ее и спустилась вниз, к нему, к людям, к жизни.
— Я горжусь тобой, — сказал он тихо, одними губами.
— Я люблю тебя, — ответила она.
И они вышли из зала под несмолкающие аплодисменты, в ночь, усыпанную первыми звездами.
А на рояле в их доме, который она наконец решилась открыть, стояла простая деревянная рамка с фотографией: двое молодых, счастливых, у того самого окна, где когда-то начиналось утро под звуки «Лунной сонаты».
Под рамкой лежала записка, которую Катя написала сама, когда впервые вошла в дом после двадцати лет разлуки:
«Музыка не умирает. Она ждет своего часа. Как и любовь».
Конец