— Ты вообще в своём уме или окончательно решил, что мы с Лерой — приложение к твоей машине? — голос Оксаны звенел так, что стакан на столе дрогнул.
Рома даже не снял куртку. Стоял посреди прихожей, тяжело дышал, сжимал в руке телефон, будто это был пульт от всей их жизни.
— Началось, — процедил он сквозь зубы. — Я только зашёл. Можно хотя бы раз без скандала?
— Можно. Когда ты начнёшь думать не только о себе.
Он швырнул ключи на тумбочку. Не попал. Металл со звоном разлетелся по полу. Оксана не вздрогнула. Привыкла. К звону, к тону, к этой вечной войне на ровном месте.
— Ром, — сказала она уже тише, но от этого только страшнее. — Лера в одиннадцатом. Выпускной через два месяца. Ты об этом вообще вспоминал?
— И что? — он наконец снял куртку, бросил её мимо крючка. — Земля остановится?
— Не остановится. Но деньги нужны. Ресторан — пятнадцать. Альбомы, фотограф — ещё десятка. Платье, туфли, причёска. Если по-человечески, тысяч сорок.
Он медленно повернулся.
— Ты сейчас серьёзно? Сорок тысяч на один вечер? Ты где живёшь вообще?
— В этой квартире. Которую мы вместе платим, если ты вдруг забыл.
— Я плачу! — взревел он. — И за ипотеку, и за бензин, и за этот грёбаный «Логан», который сегодня чуть не встал посреди МКАД!
— А я, по-твоему, что делаю? Маникюр на диване?
— Ты тратишь! — перебил он. — Тратишь и придумываешь поводы. То секция, то репетитор, теперь выпускной. Нашли событие века!
— Он один раз в жизни, Рома.
— И что? Я на свой в школьных штанах пошёл. И ничего, жив.
— А хочешь, чтобы и Лера потом рассказывала: «Папа решил, что я не заслужила даже платья»?
Он шагнул ближе. Лицо налилось багровым.
— Я не собираюсь выкидывать ползарплаты на ресторан! Пусть поступит в универ — вот это праздник. А это... показуха.
— Это её жизнь, — тихо сказала Оксана. — И она слышит каждое твоё слово.
В комнате за стеной было слишком тихо.
Он отмахнулся.
— Пусть слышит. Пусть знает, что деньги с неба не падают.
— Деньги не падают, — согласилась Оксана. — Их зарабатывают. Я заработаю.
— Да ради бога! — он развёл руками. — Тебе надо — ты и копи. Только меня не впутывай.
Он ушёл на кухню, хлопнул дверцей холодильника. Разговор закончился так же, как сотни предыдущих: он прав, она «слишком много хочет».
Через неделю Оксана уже мыла полы в офисе на соседней улице. После основной смены в аптеке — туда, с ведром, шваброй и наушниками в ушах, чтобы не слышать собственные мысли. По выходным — склад: коробки, скотч, запах картона и дешёвого кофе из автомата.
Домой возвращалась затемно. Рома делал вид, что ничего не замечает.
— Ну что, бизнесвумен? — бросал он, не отрываясь от телевизора.
— Нормально, — отвечала она коротко.
Деньги складывала в деревянную шкатулку с хохломой, которую когда-то подарила ей мама. Ставила на полку в шкафу, под стопку постельного белья. Раз в месяц пересчитывала, записывала в блокнот.
К апрелю набралось почти тридцать тысяч. Оксана сидела на кровати, пересчитывала купюры, и впервые за долгое время чувствовала не злость, а спокойствие. Она справляется. Без истерик, без помощи.
Лера знала. Видела, как мама приходит с красными руками, как тихо стонет, наклоняясь завязать шнурки.
— Мам, я могу пойти работать летом, — предлагала она.
— Нет, — отрезала Оксана. — Твоя работа — экзамены. Всё.
Рома к шкатулке не подходил. Или делал вид, что не подходит.
В тот вечер всё было слишком обычно.
Рома в гараже. Лера за столом — готовится к профильной математике. Оксана вернулась со склада, сняла куртку, пошла в спальню — положить получку.
Открыла шкаф. Достала шкатулку. Крышка скрипнула.
Внутри — пусто.
Не «мало». Не «не хватает». Пусто.
Оксана сначала не поняла. Перевернула коробку. Бархатная подкладка — и ничего.
Она методично вытащила всё из шкафа. Перетряхнула бельё. Проверила комод, кухонные ящики, даже аптечку — вдруг в каком-то полусне переложила.
Ничего.
— Мам? — Лера стояла в дверях. — Ты чего?
Оксана повернулась медленно.
— Лер… ты деньги не брала?
— Какие деньги? Мам, ты что! — у девочки лицо побелело. — Я даже не открывала!
Оксана кивнула. Конечно, не брала.
В голове стучало одно имя.
Рома.
Он пришёл через час — довольный, пахнущий бензином.
— Поесть есть? — крикнул из прихожей.
— Есть, — ответила Оксана. Голос звучал чужим.
Он прошёл на кухню, включил воду.
— Ром, — сказала она, не повышая тона. — Ты деньги из шкатулки брал?
Он замер. Потом продолжил мыть руки.
— Ну да. А что?
Мир не рухнул. Он просто сдвинулся на сантиметр в сторону.
— Куда? — спросила она.
— На машину. Там выгодный вариант по запчастям подвернулся. Надо было брать.
— Там было почти тридцать тысяч.
— И что?
Она смотрела на его спину.
— Это были деньги на выпускной Леры.
— Слушай, — он обернулся, вытирая руки. — Машина — это тоже семья. Я для всех стараюсь.
— Ты взял деньги, которые я заработала на трёх работах, и потратил на свой каприз.
— Это не каприз!
— Это кража.
Он вспыхнул.
— Ты совсем уже? Я муж или кто? Лежали в доме — значит общие!
— Я тебе говорила, на что они!
— Да плевать! Переживёт без ресторана! Ничего страшного!
— Для тебя — ничего. Для неё — всё.
— Да разведись тогда! — заорал он, ударив кулаком по столу. — Из-за этих бумажек жизнь рушить собралась?
Слово повисло в воздухе.
Разведись.
Оксана вдруг поняла, что впервые оно не звучит как угроза. Оно звучит как вариант.
Он хлопнул дверью и ушёл в гараж.
Оксана села на табурет. Руки дрожали, но слёз не было. Лера подошла, обняла её, и тогда только прорвало.
Ночью Оксана не спала. Считала не деньги — годы.
Сколько раз он орал? Сколько раз обесценивал? Сколько раз говорил «мои деньги»?
Тридцать тысяч — это не про выпускной. Это про уважение. Про то, что она для него не партнёр, а обслуживающий персонал.
Утром она пошла к соседке-бухгалтеру.
— Ипотека на двоих, — сказала та, листая документы. — Квартира в долях. Машина — совместно нажитое. Подашь на развод — будет раздел.
— Я не хочу войны, — тихо сказала Оксана. — Я хочу, чтобы он понял.
— Иногда люди понимают только через суд.
Через неделю заявление было подано.
Рома узнал, когда получил повестку.
— Ты с ума сошла?! — орал он, тряся бумагой. — Из-за тридцати тысяч?!
— Не из-за денег, — спокойно ответила она. — Из-за тебя.
— Я на вас пашу!
— Ты пашешь на себя. И на свою машину. Нас ты просто терпишь.
Он замолчал на секунду.
— Ты всё равно без меня не справишься.
— Посмотрим.
Лера сидела в комнате, бледная, как мел.
— Мам, это всё из-за меня…
— Нет, — отрезала Оксана. — Это из-за взрослого мужчины, который не умеет быть взрослым.
Деньги она начала копить заново. Прятала у подруги. Работала ещё больше.
Лера тем временем нашла платье через Катину бабушку — витринный образец, почти новое, в три раза дешевле.
Когда Оксана увидела дочь в голубом, лёгком, как воздух, платье, сердце у неё защемило.
— Ты у меня космос, — сказала она.
До суда оставалась неделя, когда Рома пришёл домой не один.
С ним был его отец — Виктор Петрович.
Суровый, немногословный, с тяжёлым взглядом.
— Садись, Оксана, — сказал он. — Разговор есть.
Рома стоял в стороне, как школьник.
— Я всё знаю, — начал свёкор. — Про деньги, про суд. Стыдно мне.
Оксана удивлённо посмотрела на него.
— Я сына растил не для того, чтобы он у жены деньги таскал, — продолжил Виктор Петрович. — Вот.
Он положил на стол конверт.
— Здесь тридцать пять тысяч. Бери. Подарок внучке.
— Я не могу… — прошептала Оксана.
— Можешь. А ты, — он посмотрел на сына, — извинись.
Рома переминался.
— Оксан… я дурак. Правда. Машина заклинила в голове. Верну всё. Не подавай на развод.
Оксана молчала.
Виктор Петрович тяжело поднялся.
— Решай сама. Я своё сказал.
Он ушёл.
Рома остался.
— Ну? — спросил он тихо.
Оксана убрала конверт в карман.
— С Лерой поговори. Если она простит — тогда будем думать.
Он кивнул и пошёл к дочери.
Из-за двери сначала тишина. Потом — Лерины всхлипы. Потом его глухой голос: «Прости меня, дочка».
Оксана стояла в коридоре и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не прощение. Но и не прежняя ярость.
До выпускного оставалось полтора месяца.
Казалось, что худшее уже позади.
Оксана поймала себя на этой мысли в тот вечер, когда они втроём вернулись из салона с тем самым голубым платьем, аккуратно упакованным в чехол. Лера сияла так, будто ей уже вручили золотую медаль и ключи от отдельной жизни. Рома нёс пакет молча, осторожно, словно внутри было не платье, а что-то хрупкое и опасное — например, их шанс не развалиться окончательно.
— Только в шкаф повесь повыше, — буркнул он в прихожей. — Чтобы кот не добрался.
— У нас нет кота, пап, — фыркнула Лера.
— Ну мало ли, заведёте без меня, — ответил он криво и тут же осёкся.
Оксана заметила эту оговорку. «Без меня». Он всё ещё жил между — не здесь и не там. Заявление в суд лежало в канцелярии, дата заседания назначена. И хотя после визита Виктора Петровича Рома стал тише воды, ниже травы, в квартире чувствовалось напряжение — как перед грозой, когда воздух густой и липкий.
Вечером, когда Лера ушла к Кате обсуждать причёску, Рома неожиданно сел напротив Оксаны за кухонный стол.
— Слушай… — начал он, теребя край скатерти. — Я поговорил с отцом. Он сказал, что я идиот. В жёсткой форме.
— Это я уже поняла, — сухо отозвалась Оксана.
— Да не издевайся ты, — он поднял глаза. — Я правда не подумал. Меня эта машина достала. Я всё время боюсь, что она встанет где-нибудь на трассе. Что я работу потеряю. Что нас без денег оставлю.
— И поэтому ты оставил нас без денег сам, — спокойно ответила она.
Он сжал губы.
— Я хотел как лучше.
— Рома, — она впервые за долгое время смотрела на него без злости, но и без мягкости. — Ты всегда «как лучше» для себя. Ты даже не спрашиваешь. Ты решаешь.
— Я мужик.
— Ты не командир роты, — устало сказала Оксана. — Ты муж и отец.
Он молчал. Потом вдруг спросил:
— Ты правда разводиться хочешь?
— Я правда устала, — ответила она. — И если ничего не изменится — да, хочу.
Он кивнул. Без крика. Без театра.
Изменения начались странно.
Рома стал раньше приходить домой. Сам мыл посуду. Однажды даже приготовил ужин — макароны с тушёнкой, правда, но без комментариев «опять курица». Лере купил билеты на пробные экзамены, сам отвёз её на консультацию к репетитору.
Оксана наблюдала со стороны, не спеша верить.
— Мам, папа сегодня нормальный, — шепнула Лера однажды вечером. — Он со мной про универ разговаривал. Спросил, куда я хочу.
— И что ты сказала?
— Что в Питер хочу. На дизайн.
Оксана замерла.
— В Питер?
— Ну да. А что?
В её голове мгновенно сложилась картинка: общежитие, съёмная комната, билеты, деньги, расстояние. Рома, конечно, об этом ещё не думал.
И правда — не думал.
— В Питер? — повторил он тем же вечером, когда Лера осторожно озвучила планы за ужином. — Это что ещё за новости?
— Пап, это хороший вуз. Я смотрела рейтинги.
— У нас что, в Москве вузов мало?
— Я не в Москве, пап. Я в нашем Подольске живу, если ты не заметил, — сухо сказала она.
— Не умничай.
Оксана почувствовала, как старая интонация возвращается.
— Ром, пусть поступит — там и решим, — вмешалась она.
— А деньги? — он посмотрел на неё. — Ты знаешь, сколько стоит Питер?
— Знаю.
— И?
— Разберёмся.
Он фыркнул.
— Ты всё время так говоришь. «Разберёмся». А потом — на три работы.
— Если надо — и на четыре.
Он хотел что-то ответить, но сдержался. Только встал из-за стола.
— Я не потяну Питер, — бросил он напоследок. — Имей в виду.
Лера молча смотрела в тарелку.
Через неделю пришла повестка с датой суда. Рома положил её на стол, не разрывая.
— Может, отзовёшь? — спросил он.
— Пока нет.
— Я стараюсь.
— Я вижу. Но стараешься ты две недели. А живём мы так десять лет.
Он тяжело вздохнул.
— Ты мне не доверяешь.
— Ты забрал деньги из шкатулки, Рома. Без слова.
Он кивнул. Аргумент был железный.
За три недели до выпускного случился новый удар.
Оксана пришла домой и увидела на столе письмо из банка. Ипотека. Просрочка.
— Ром! — крикнула она.
Он вышел из комнаты, хмурый.
— Я знаю.
— В смысле — знаешь?
— Я платёж в этом месяце не внёс.
— Почему?!
— У меня премию урезали. И я… — он замялся. — Я отцу долг начал возвращать.
Оксана почувствовала, как внутри поднимается волна.
— Ты решил вернуть отцу деньги, но не заплатить ипотеку?
— Я думал, в следующем месяце перекрою.
— Ты думал?!
Он вспыхнул:
— Да что ты орёшь! Я всё равно плачу больше тебя!
— Это наш дом, Рома! Если банк начислит штрафы, нам обоим разгребать!
— Я разберусь!
— Ты уже разобрался один раз!
Он резко замолчал. Лера стояла в дверях, бледная.
— Может, я не пойду на выпускной, — тихо сказала она. — И всё.
Оксана повернулась к ней:
— Даже не думай.
Рома опустил глаза.
В тот вечер они впервые за долгое время сели считать вместе. Таблица, калькулятор, банковское приложение.
— Нам не хватает двадцати тысяч до конца лета, если Лера поступит, — сказала Оксана.
— Если поступит, — уточнил он.
— Она поступит.
Он посмотрел на дочь. Та сидела с прямой спиной, будто уже защищала диплом.
— Ладно, — выдохнул он. — Я подработку возьму. По выходным.
— В такси? — скептически спросила Оксана.
— Да хоть грузчиком.
Она не ожидала этого.
— Ты серьёзно?
— А ты думала, я только о «Логане» думаю?
В его голосе была обида. И что-то ещё — может быть, страх потерять всё.
За неделю до суда Рома принёс домой договор подработки. Склад, ночные смены.
— Не надо, — сказала Оксана. — Ты не выдержишь.
— Ты выдерживала.
Он посмотрел на неё так, что она не нашлась с ответом.
Суд был назначен на понедельник. В пятницу — выпускной.
Город жил своей обычной жизнью: пробки, очереди в «Пятёрочке», запах сирени во дворе. А у них внутри всё дрожало.
Вечером перед выпускным Рома неожиданно постучал в спальню, где Оксана гладила Лерино платье.
— Можно?
— Заходи.
Он закрыл дверь.
— Я не хочу развода, — сказал он прямо. — Но если ты решишь — я не буду устраивать цирк. Только… дай мне шанс.
— Шанс на что?
— Стать нормальным. Не орать. Не решать за всех. Я правда испугался, когда ты подала заявление.
— Чего?
— Что останусь один. И что Лера будет помнить меня… вот таким.
Он сел на край кровати.
— Я не умею по-другому, — тихо сказал он. — Меня так учили. Мужик — значит, главный. А оказывается, это не работает.
Оксана долго молчала.
— Завтра выпускной, — сказала она наконец. — Давай переживём его. А потом — суд.
Он кивнул.
И в этой паузе было больше честности, чем во всех его прежних криках.
Утром Лера проснулась раньше всех.
Голубое платье висело у окна, лёгкое, как обещание.
До суда оставались три дня.
Утром в квартире было непривычно тихо. Даже холодильник гудел как-то осторожно, будто понимал — сегодня лучше не раздражать. Лера сидела на кухне с чашкой чая, уже с причёской — Катина сестра пришла в восемь утра, накрутила локоны, закрепила шпильки так, что казалось, ветер может сносить деревья, но не эту конструкцию.
Оксана гладила подол платья ещё раз, хотя гладила его уже трижды. Руки дрожали не от утюга — от всего сразу.
Рома вышел из комнаты в рубашке, которую надевал только на корпоративы и похороны. Застёгивал манжеты медленно, как будто сдавал экзамен.
— Ну что, принцесса, — сказал он, глядя на Леру. — Готова?
— Готова, — улыбнулась она. И в этой улыбке было столько взрослости, что Оксане стало страшно.
Когда Лера вышла из комнаты в платье, голубом, струящемся, с открытыми плечами, в квартире будто стало светлее. Даже Рома, который обычно экономил на комплиментах, замер.
— Красивая, — сказал он хрипло. — Очень.
— Спасибо, пап.
Он подошёл, поправил ей локон за ухом. Осторожно, будто боялся, что она рассыплется.
Оксана наблюдала и думала: вот оно — то, ради чего она таскала коробки на складе, мыла полы по вечерам, считала каждую купюру. Ради этого взгляда.
В ресторане шумело, мигали огни, ведущий кричал в микрофон так, будто это не выпускной, а финал чемпионата мира. Родители фотографировали, смеялись, сравнивали платья, обсуждали баллы ЕГЭ.
Оксана стояла у стены, держала в руках телефон, делала снимки. Рома рядом — непривычно молчаливый.
— Слушай, — тихо сказал он, — спасибо тебе.
— За что?
— За то, что не отменила всё. И меня не выгнала.
Она посмотрела на него.
— Я не ради тебя старалась.
— Я знаю.
В этот момент Лера выбежала к ним, раскрасневшаяся.
— Мам, пап, пойдёмте, общий танец родителей и выпускников!
— О, господи, — пробормотал Рома. — Я танцевать не умею.
— Научишься, — отрезала Оксана.
Музыка заиграла медленная, неожиданно спокойная. Лера взяла отца за руку. Он сначала стоял, как столб, потом неловко задвигался. Оксана смотрела, как он держит дочь — осторожно, почти виновато. И вдруг увидела: он боится её потерять.
Когда танец закончился, Лера крепко обняла их обоих.
— Спасибо, — сказала она. — Правда.
Оксана кивнула. Рома отвернулся, чтобы никто не видел, как у него блестят глаза.
Казалось, можно выдохнуть.
Но жизнь редко даёт передышку надолго.
В понедельник утром они поехали в суд.
Небольшое здание с облупленной краской, очередь в коридоре, запах дешёвого кофе из автомата. Люди с папками, с усталыми лицами. Кто-то делил квартиры, кто-то детей, кто-то собак.
Оксана сидела на скамейке, держала в руках документы. Рома рядом — молчал.
— Ещё можно забрать заявление, — сказал он тихо.
— Можно.
— И?
Она посмотрела на него внимательно. Не на рубашку, не на нервные пальцы — в глаза.
— Ты правда готов меняться? Не две недели. Не месяц. По-настоящему.
— Я уже меняюсь.
— Ты платёж по ипотеке внёс?
Он замялся.
— Сегодня собирался.
Она достала телефон. Открыла приложение банка. Просрочка всё ещё висела.
— Ром.
Он выдохнул.
— Я заплачу. Клянусь.
— Ты всё время клянёшься.
В этот момент у Оксаны зазвонил телефон. Номер Леры.
— Мам, — голос дочери дрожал. — Мне пришли результаты.
— И?
Пауза длиной в вечность.
— Я прошла. В Питер. Бюджет.
Оксана закрыла глаза. Мир качнулся, но не упал.
— Молодец, — прошептала она. — Ты молодец.
Рома смотрел на неё, пытаясь понять по лицу.
— Что? — спросил он.
— Она поступила.
Он сел обратно на скамейку.
— В Питер?
— Да.
Молчание повисло густое, как сироп.
— Значит, уедет, — сказал он наконец.
— Значит, уедет.
Вызвали их фамилию.
Они вошли в зал. Судья — усталая женщина лет пятидесяти — листала бумаги.
— Стороны настаивают на расторжении брака? — спросила она сухо.
Оксана посмотрела на Рому.
В голове пронеслось всё: крики, шкатулка, пустое дно, его «разведись», голубое платье, танец, Лерино «я прошла».
Она вдруг поняла: дело не в выпускном. И даже не в деньгах. Дело в том, сможет ли она жить рядом с человеком, которому всё время надо напоминать, что она — не фон.
— Я… — начала она.
Рома сжал кулаки.
— Я против, — сказал он неожиданно. — Прошу дать срок для примирения.
Судья подняла бровь.
— Истец?
Оксана вдохнула.
— Я… — она посмотрела на мужа. — Я согласна на срок. Три месяца.
Судья кивнула.
— Заседание откладывается. Срок для примирения — три месяца.
Молоток стукнул по столу.
На улице было жарко. Люди спешили по своим делам, не зная, что у кого-то только что отложилась целая жизнь.
— Спасибо, — сказал Рома.
— Не за что, — ответила Оксана. — Это не амнистия. Это испытательный срок.
— Я понял.
— Нет, Ром. Ты не понял. Если за эти три месяца будет хоть один «я мужик, я решаю» — всё. Без разговоров.
Он кивнул.
— И ипотеку заплати сегодня.
— Заплачу.
— И Питер мы потянем вместе. Не я одна.
Он посмотрел на неё долго.
— Вместе.
Вечером они сидели втроём на кухне. Лера с сияющими глазами рассказывала про общежитие, про факультет, про то, что хочет работать и подрабатывать.
— Я не буду сидеть у вас на шее, — сказала она.
— У нас нет шеи, — усмехнулась Оксана. — У нас позвоночник. И он крепкий.
Рома неожиданно рассмеялся.
— Слушай, Оксан… — сказал он. — А ведь если бы я тогда не полез в эту шкатулку…
— То что?
— Ничего бы не изменилось.
Она посмотрела на него внимательно.
— Именно.
Он кивнул.
— Значит, иногда надо всё испортить, чтобы понять, что ты творишь.
— Лучше бы без этого, — сухо сказала она.
— Согласен.
Лера смотрела на них, как на двух странных взрослых, которые только сейчас начали учиться разговаривать.
Ночью Оксана лежала в темноте и думала: она не простила. Не до конца. Но впервые за долгое время она чувствовала не беспомощность, а выбор.
Через три месяца будет ясно — это новая жизнь или просто пауза перед финалом.
А пока в шкафу висело голубое платье, аккуратно убранное в чехол. Как напоминание о том, что за своё — надо бороться. Даже если это всего лишь один вечер.
И даже если цена за него — почти брак.
Конец.