— Ты это серьёзно? — Серега вертел в руках тетрадный листок, будто это была использованная салфетка. — Лен, ты головой ударилась или как?
— Совершенно серьёзно, — я стояла, прислонившись бедром к подоконнику, и скрестила руки на груди. Сердце колотилось где-то в горле, но внешне я старалась держать марку. — Там всё расписано. По пунктам.
На кухне пахло пригоревшим маслом и дешёвым освежителем воздуха «Морской бриз». Этот запах теперь въелся даже в шторы. За столом сидела Серегина жена, Ира, и кормила семилетнего Никиту наггетсами. Никита чавкал, уткнувшись в планшет, звук мультика перекрывал гудение холодильника.
— «Электроэнергия, три тысячи», — начал читать брат с издёвательской интонацией. — «Вода холодная и горячая, две пятьсот». «Продукты питания, включая мясо, молочку и фрукты — сорок две тысячи». Ты че, совсем? Мы что, икру жрали ложками?
— Вы жили у меня два с половиной месяца, Сереж. Вы обещали — две недели, пока вам не одобрят ипотеку. Ипотеку одобрили месяц назад. Вы всё ещё здесь.
— Мы ремонт ждём! — встряла Ира, не отрываясь от наггетса. — Куда нам с ребёнком, на бетонный пол?
— Это ваши проблемы, — отрезала я. — Я молчала, когда вы заняли мою спальню, а я переехала на раскладной диван на кухне. Я молчала, когда Никита разбил мой рабочий монитор, и ты, Серега, сказал: «Ну, бывает, это ж ребенок». Но вчерашний вечер — это уже край.
Вчера я вернулась с работы поздно. Сдавала квартальный отчёт, голова гудела, как трансформаторная будка. Я мечтала только об одном: горячая ванна с пеной и тот кусок дорогой солёной форели, который я купила себе с премии и спрятала в глубине холодильника.
Форели не было.
В ванной плавали пластиковые кораблики, а вода была едва тёплой — бойлер вычерпали под ноль.
Когда я спросила про рыбу, Ира, пожав плечами, сказала: «Ой, Никитка попросил бутерброд, мы и нарезали. Тебе что, для племянника жалко? Ты ж одна, себе ещё купишь».
В тот момент внутри меня что-то щёлкнуло. Громко так, отчётливо. Будто перегорел предохранитель, отвечающий за опцию «хорошая сестра». Я ушла на кухню, достала калькулятор и счета за коммуналку.
— Итого, — продолжал читать Сергей. Лицо его наливалось нехорошей краснотой, — пятьдесят шесть тысяч четыреста рублей. Лен, ты в своём уме? Мы — семья! Родная кровь! А ты нам счёт выставляешь, как в гостинице?
— В гостинице, Сережа, сутки стоят три тысячи. За два с половиной месяца вышло бы двести двадцать пять. Так что это я вам еще скидку сделала. По-родственному.
— У нас нет таких денег! — взвизгнула Ира. Никита перестал жевать и уставился на нас. — Мы всё в ремонт вкладываем! Каждая копейка на счету! Ты же знаешь, как сейчас дорого стройматериалы стоят!
— Знаю. Я ремонт делала три года. Сама. Без чьей-либо помощи. И жила при этом на съёмной, за которую платила. А вы живете здесь, едите мою еду, жжете свет круглосуточно, потому что Никита боится темноты, и при этом я ни разу не увидела даже пакета молока, купленного вами.
— Мы покупали хлеб! — обиженно буркнул брат.
— Три раза за всё время. И пиво себе. Сереж, посмотри в чек. Там нет строки «Аренда». Там только то, что я потратила на вас из своего кармана. Я больше не могу вас содержать. У меня зарплата не резиновая.
Брат швырнул листок на стол. Он пролетел над тарелкой с кетчупом и спланировал на пол.
— Меркантильная ты баба, Ленка, — процедил он сквозь зубы. — Вот уж не думал. Мать всегда говорила, что ты эгоистка, но я защищал. Думал, просто характер такой. А ты, сестренка, за копейку удавишься. У тебя ни мужа, ни детей, для кого ты бережёшь? В гроб с собой деньги заберёшь?
Слова упали тяжело, как камни. Я смотрела на брата — того самого Сережку, которому в детстве отдавала свои карманные деньги, за которого делала уроки, которого отмазывала перед родителями. Он сидел передо мной — здоровый, тридцатипятилетний мужик с брюшком, в майке-алкоголичке, и смотрел на меня с искренним презрением.
— Слушай, — голос мой стал тихим и холодным. — Денег нет, ладно. Считайте это моим прощальным подарком. Но чтобы завтра к вечеру вашей ноги здесь не было.
— Ты нас выгоняешь? — Ира встала, вытирая жирные руки о свои спортивные штаны. — На улицу? С ребёнком?
— Не на улицу. К твоей маме. В Подольск. Электрички ходят каждые двадцать минут.
— Да пошла ты, — Серега пнул ножку стула. — Собирайся, Ир. Нечего нам тут делать. Задохнётся она тут в своей жадности.
Сборы напоминали стихийное бедствие. Они гремели чемоданами, Ира демонстративно швыряла вещи. Никита, почувствовав напряжение, начал ныть, требуя планшет, который я, кстати, отобрала, потому что это был мой планшет.
— Отдай ребёнку вещь! — орал брат из коридора.
— Это мой iPad, Сережа. Купи ему свой.
— Жлобиха!
Я сидела на кухне, закрыв дверь, и пила пустой чай. Руки тряслись так, что чашка стучала о блюдце. Слышно было, как в прихожей матерятся, как падают вешалки. Потом хлопнула входная дверь. Раз, другой.
Тишина.
Оглушающая, звенящая тишина.
Я вышла в коридор. На полу валялись грязные бахилы, фантики от конфет и почему-то один носок. Вешалка покосилась. В ванной не было половины моих шампуней — Ира, видимо, решила, что это компенсация за моральный ущерб.
Телефон зазвонил через десять минут. Мама.
Ну конечно. Доклад уже прошёл по инстанциям.
— Лена! — голос мамы дрожал от праведного гнева. — Ты что творишь? Родного брата выставила? Ты совсем совесть потеряла? Они же строятся! Им тяжело!
— Мам, мне тоже тяжело. Они жили у меня почти три месяца. За мой счёт.
— Ты одна живёшь! У тебя зарплата хорошая! Тебе что, куска хлеба для племянника жалко? Он же маленький! Как тебе не стыдно считать, кто сколько съел? Мы тебя такой не воспитывали!
— Мам, они съели не кусок хлеба. Они съели мою зарплату за два месяца. И даже спасибо не сказали.
— Спасибо в карман не положишь, а родственные отношения ты разрушила! — кричала мама в трубку. — Сережа сказал, ты им счёт какой-то сунула? Позор! Перед людьми стыдно! Тётка родная, называется. Знай, Лена: пока не извинишься перед братом, можешь мне не звонить.
— Хорошо, мам.
Я нажала «отбой».
Села на тумбочку в прихожей.
Вот, как. Я — «позор». Я — «эгоистка». Я — «жлобиха».
Все эти годы я была удобной. Удобной дочкой, которая не просит помощи. Удобной сестрой, которая всегда подкинет деньжат, посидит с племянником, пустит пожить. И все они меня любили. Ну, или мне так казалось.
А потом выяснилось: любили не меня. Любили мою безотказность. Мой холодильник. Мою квартиру. Мой кошелёк.
А меня, настоящую, с моими границами, усталостью и желанием съесть свой собственный кусок рыбы, они знать не хотят. Эта «Я» для них неудобна. Эта «Я» — враг.
Я встала и пошла в ванную. Взяла мусорный мешок. Сгребла с полки забытую Ирой мочалку, пустые тюбики, засохший кусок детского мыла. Выбросила.
Протёрла зеркало. На меня смотрела усталая женщина с тёмными кругами под глазами.
— Ну привет, жлобиха, — сказала я своему отражению. — Зато теперь ты богатая жлобиха. На целых пятьдесят тысяч в месяц богаче.
Потом я пошла на кухню. Открыла окна настежь, чтобы выветрить запах дешёвого освежителя и пережаренного масла. Осенний воздух ворвался в квартиру — холодный, резкий, чистый.
Достала швабру.
Я мыла полы и плакала. Слёзы капали прямо в ведро с мыльной водой. Было больно. Обидно до скрежета зубовного. Ощущение, будто меня предали, вываляли в грязи и выбросили. Семья всё-таки. Не чужие люди.
Но с каждым движением швабры становилось легче. Я смывала следы чужих ботинок. Следы чужого присутствия. Следы своего терпения, которое лопнуло.
К полуночи квартира блестела. Я вынесла три огромных пакета мусора.
Вернулась, закрыла дверь на оба замка. Щёлк-щёлк. Самый приятный звук за последние месяцы.
В холодильнике было шаром покати, только в морозилке валялась пачка пельменей, которую они побрезговали доесть.
Я сварила их, вывалила в тарелку, посыпала перцем.
Села за стол. Включила не мультики, а джаз. Тихонько, фоном.
Телефон снова пискнул. Сообщение от Сереги:
«Номер карты скинь. Верну твои копейки, как только смогу. И забудь про нас. Для меня сестры больше нет».
Я усмехнулась. Денег он, конечно, не вернёт. Это он так, для сохранения лица пишет, чтобы самому себе казаться гордым.
Я заблокировала его номер. Потом подумала и поставила на «без звука» маму. На недельку. Мне нужна тишина.
Я съела пельмень.
Боже, как же тихо. Никто не орёт, не требует, не чавкает, не включает воду.
Я оглядела свою кухню. Мои чашки. Мои занавески. Мой воздух.
Выставить счёт оказалось лучшей инвестицией в моей жизни. Я заплатила пятьдесят шесть тысяч рублей за то, чтобы открыть для себя простую правду: я нужна им только тогда, когда молчу и плачу.
А ещё я узнала, что быть «плохой» и «жадной» в одиночестве куда приятнее, чем быть «хорошей» и использованной в толпе родственников.
Я доела, поставила тарелку в посудомойку и пошла спать. На свою кровать. В свою спальню.
Завтра после работы я куплю ту самую форель. И съем её одна. Всю целиком.