Побег
В августе сорок второго Юра Петухов сбежал от бдительных глаз Якова Гуся, Семёна и Гордеева. Прямо в разгар страды. Прямо с поля. Ему надоело с осени сорок первого упрашивать секретаря райкома отпустить его на фронт. Он обещал, что это будет его последняя страда, но вот шел уже второй год войны, а его всё не отпускали.
Решение пришло не сразу, но теперь оно было окончательным — немедленно уходить в Новосибирск. Юра не обманывал Дашу, когда сказал про шпалы, но его настоящий маршрут был хитрее. Он решил идти лесом через заимку Лементьева, а оттуда, миновав потайной перешеек, выйти на широкую тропу, ведущую к городу.
Этот перешеек был недоторенным участком пути до основной Пыжиковской дороги. Еще в марте семнадцатого Лементьев, в порыве отчаяния и безысходности, приказал своим мужикам прорубать просеку от заимки напрямки. Открыто идти от Императорского они не могли — там их наверняка заметили бы люди Костомарова. Станция Узловая находилась чуть севернее Новосибирска, и Юре предстояло отмерить около сорока верст к югу по старой тропе, идущей параллельно Транссибу.
Без долгих прощаний Юра взял мешок с документами и деньгами. Коротко кивнув Даше, он вылетел из дома. Уходить решил днём, пока все силы колхоза были брошены на работу в поле и на току. Первые пять верст до заимки он преодолел бегом.
Юра быстро миновал заброшенные постройки. Ноги сами нашли нужный поворот — заросшая, но всё еще крепкая лементьевская тропа вывела его на старый Пыжиковский тракт. Эта широкая просека, по которой возили товары еще до появления рельсов и гула паровозов, теперь стала его спасением.
Обернувшись назад и словно прослушивая всю лесную глубь до самой Касатоновки, он зашагал по лесной подстилке, уводящей на юг. Здесь, в тени вековых сосен, не было пыли от тракторных телег, на которых Герасим возил зерно, и не было слышно окриков Якова Гуся. Сорок верст до Новосибирска по этой забытой дороге были единственным способом обмануть вездесущего Семёна. Юра шел размашисто, зная: если старая тропа не подведет, к вечеру он уже будет в городе, где среди тысяч эвакуированных и солдат его никто не найдет.
А что же он не думал, что кто-то из жителей увидит его из окна? Шел на авось, надеясь на лесную гущину и людскую невнимательность
И старался не думать о том, что за побег с рабочего места в военное время грозит трибунал. Шебутной был парень, этот Петухов, горячий. Но удача отвернулась сразу. Бабка Анфиса Макарова, бывшая доярка, завидев его из окна, всё поняла вмиг и, не мешкая, побегла на станцию докладывать.
Уже через минут пять в сторону заимки, вздымая сухую августовскую пыль, скакал на стременной Семён. Догнал конечно. На той самой широкой трассе, где лесу было не укрыть беглеца.
Семён, резко осадив коня и тяжело дыша, вынул из кобуры наган. Вороненая сталь тускло блеснула на солнце.
— Ну вот и опять мы встретились. В лесу, — с недоброй усмешкой процедил Семён, чувствуя, как власть наконец-то даёт ему полное право раздавить старого врага.
Юрка, глядя в дуло пистолета, сопротивляться не стал. Понимал — Семён сейчас только и ждёт повода, чтобы спустить курок «при попытке к бегству». Как миленького Семён заставил его взобраться на седло позади себя. Семён уже видел, как подписывается протокол, как Юру увозят в Новосибирск под конвоем. Но Гордеев, выслушав рапорт Семёна, повел себя не так, как ожидалось. Он долго смотрел на Юру — осунувшегося, запыленного, но не сломленного. Секретарь райкома понимал, что если он сейчас посадит лучшего механизатора, то план по хлебу рухнет окончательно, а Семён с Яковом почувствуют себя в Касатоновке богами.
— Семён Савельевич, прибери наган, — сухо сказал Гордеев. — И ты, Яков, успокойся. Петухов не от работы бежал, он на фронт рвался. Считай, что я его сам откомандировал. Прямо сейчас выпишем направление в маршевую роту.
Семён аж позеленел от такой наглости.
— Это же пособничество чистой воды, Петр Селиванович! — выкрикнул он, едва сдерживаясь. — Под статью пойдете вместе с ним! Я этого так не оставлю, я в область сообщу...
Конфликт вспыхнул мгновенно. Семён и Яков уже готовы были бежать строчить донос на первого секретаря обкома, обвиняя его в укрывательстве дезертиров. Ситуация запахла большой кровью для самого Гордеева.
Но тут в дверях возник Костомаров. Он стоял молча, непроницаемый и серый от станционной пыли, и только когда Семён раскрыл рот, чтобы выдать новую порцию угроз, Костомаров коротко и властно перешиб его:
— Все притихли и слушаем меня!
Он обвел их тяжелым взглядом.
— Семён, забудь дорогу в область. Яков — к военкому. Петухов уходит на фронт, и это дело закрыто. Мне проверки на станции из-за ваших дрязг не нужны. Если хоть одна бумажка уйдет дальше этого кабинета — я сам вас за водокачкой поставлю. Поняли?
В кабинете повисла мертвая тишина.
Яков Гусь затравленно взглянул на Семёна, но тот промолчал, только желваки заходили на скулах. Приказ был ясен.
Юра получив из рук Гордеева бумагу, вышел из здания управления. Он был свободен, но знал: этой свободой он обязан случаю и холодному расчету хозяина Узловой. А Семён остался стоять, стискивая кулаки — обида на Гордеева и Костомарова теперь жгла его сильнее, чем ненависть к Петухову.
Однако Семён при всей своей растерянности и чувстве побежденности, не преминул сделать последний укол, не постеснявшись раскрыть и ему всю свою суть до конца:
— Какой же ты всё-таки дурак, Юрка. Жить не хочешь что ли? Работал бы себе и дальше припеваючи.
— Жить-то я хочу, Семён. Только человеком, а не вошью пристанционной. А ты живи... если это у тебя жизнью называется....