Все главы здесь
Глава 81
НАЧАЛО
С каждым шагом деревенские все плотнее обступали деда и Митрофана — взглядами, вопросами, любопытством.
Бабы уже видели — идут прямо, не сворачивая, значит, к Антипкиной хате. Значит — не знают. Да и откуда. В приют в ближайшее время никто не ездил, и сообщить новость было некому.
Толпа прибавила шаг, бабьи глаза блестели, дыхание прерывисто. Каждая старалась разглядеть как можно больше, прикинуть, что и как, чтобы вечером обсуждать с соседкой через забор. А еще лучше — услышать от деда или от Митрофана.
И тут одна, самая шустрая, молодая баба Евстегнеиха, обогнала толпу, оглянулась и выкрикнула, запыхавшись, будто оправдывая и себя, и всех разом:
— Да куды ж вы? А хата-то жа явойная погорела! Нету яе! Антипка у хате деда Ивана нонче обретаетси. Убиваетси он, маетси… свету белова не видить, думаеть — сгинули братовья его. А вы вона! Ваську-то притаранили. А иде жа Ефимка?
Кто-то из баб ахнул, будто только что узнал, кто-то перекрестился, кто-то замедлил шаг, а кто-то, наоборот, прибавил, потому как любопытство возобладало еще сильнее.
Тихон остановился как вкопанный, Митрофан вслед за ним.
А Васька, лежа у него на спине, вдруг замычал громче, вытянул голову в сторону голосов, заулыбался широко, по-детски, и с трудом протянул руку — не к кому-то, а просто в воздух, будто хотел ухватить что-то видимое только ему одному.
— Глянь… — прошептала одна из баб, — яво на загривке волокут, а он радостнай какой…
— Да не радостнай он, — ответила другая, — пустой он теперича.
— Таки я понямши…
И эта фраза прошла по толпе тихим холодком: о том, что Васька пустой теперь.
Дед слегка приподнял брови, губы сжались, глаза прищурились. Он посмотрел на Митрофана — тот тоже застыл.
Тихо, чуть слышно, словно самому себе, дед пробормотал:
— А Галя как жа? А робятенок?
И тут бабы, как будто подхватив чужую тревогу, зашумели все сильнее, не щадя ни себя, ни прохожих:
— Да живы-живы, дядька Тихон! Не тревожьси об их. Усе ладно с имя: и с Антипкой тожеть.
— Да как же енто?
Но Антип интересовал деда меньше всего. Услышав, что с Галей и мальчонкой все в порядке, он кивнул удовлетворенно и пошел дальше. Митрофан следом. Дед снова шел спокойно, будто всякий людской разговор для него не имел значения — только цель: доставить хворого в Кукушкино и наказ Луши выполнить сполна.
А бабы все продолжали галдеть, не унимаясь. То тут, то там слышалось:
— Да живой, живой!
— Ефим иде?
…Слух по деревне разлился быстрее, чем ветер по полям. Уже через несколько минут, как Митрофан и дед причалили к берегу, весь люд знал о том, что Васька жив, привезли его, а вот Ефима не видно с ними, и дед молчит.
По деревне поползли самые невероятные слухи — и стар, и мал принялись предполагать как же Васька мог оказаться в приюте и почему он хворый.
— Откудава ж у Тихона Васька? — шептала одна, хватая подругу за локоть.
— Либошто поплыл туды с Ефимкой, потому как захворал? — предполагала другая.
— А он и чичас хворай. Не вылечили, видать.
— Мабуть, совсема худо было?
— А Ефим тама осталси. Мабуть, тама баба какая есть.
— Аль у лес пошли да заплутали! А медведь порвал, аль ишо какой зверь.
Митрофан, волоча Ваську, сжал зубы. Ему прямо сейчас хотелось крикнуть: «Вора и шалыгана притараниля к брательнику яво, предателю. Пущай таперича усю жисть поганку из-под яво выносить».
Дед Тихон шел рядом, осознавая всю глупость деревенских разговоров. В голове крутилась одна мысль:
«От так от, старай! Запамятовал ты, как у деревнях живуть. Ничевой никому не скажешь, а усе равно усе знають…»
Митрофан молчал, потому что хорошо усвоил — слухи пусть бегают, а они должны выполнить дело, как приказала Лукерья. Иначе зачем тогда старались, дожидались, лечили Ваську все это время.
…Антип сидел на лавке, опустошив кружку самогона, глаза слегка заплыли, плечи упали. Он заметил, что всякий страх и тревога, что копились днями и особенно ночами, как будто растворились в крепком питье, и он строил из себя горем убитого, лишенного братьев, дома, спокойствия.
И вдруг с противоположного конца улицы донесся крик:
— Антип! Слышь-ко! Тама Митрофан приютский твоева брательника волочить! Живой! Ага!
Сначала Антип моргнул, не поверив. «Чевой? Ковой? Как енто? Пошто волочить?» — промелькнуло в голове, и сердце дернулось, будто его ударили вдруг, резко, в грудь. Страх — старый, который стал забываться, снова прокрался холодной змеей по спине.
Мысли скакали, сталкивались, распадались на клочки, ни одна не успевала выстроиться, как возникала новая.
В груди вновь разлилась тревога. Новость ударила так, что он едва не вскочил. Но сжался, глубоко вдохнул, приняв единственно верное для себя решение: притвориться мертвецки пьяным. Пусть видят — он ничего не понимает, выпил лишнего. Кто ж знает, что всего кружку? Голова опустилась, глаза скосились, губы задрожали, но затянули песню:
— Ой, ды, ой, ды,
Чарка моя пуста,
Ой, ды, ой, ды,
Тоска моя стара.
Ой, ды, ой, ды,
Ветер у поле завыват,
Ой, ды, ой, ды,
Да душа моя скучат.
И в то же мгновение он ощутил защиту своего притворства. Бессвязная речь, песня, дрожь, смех сквозь слезы — все это служило лишь одной цели: никто не узнает, что в душе он готов вскрикнуть, вскочить от сильного страха, обнявшего его. Братья вернулись!
Галя в этот момент несла ведро с водой, когда донесся крик соседки. Она замерла, нахмурилась:
— От чевой жа болтають! Погорели ить братовья. Усе знають енто.
Но баба, оравшая новость, уже понеслась дальше, подхватывая слух и неся его по деревне.
Галя опустила ведро, шагнула ближе к калитке и прищурилась, прислушиваясь. Через мгновение она увидела деда, Митрофана, несущего на загривке Ваську. Глаза Гали расширились, сердце застучало.
— Васька? Да как жа енто? Антип, гля, а Васька-то жив!
В груди смешались недоумение и тревога. Откуда взялся Васька? Почему его несет Митрофан? И где теперь Ефим? Слова застряли в горле, дыхание сбилось, пальцы непроизвольно сжали кофту на груди.
Она шагнула вперед, забыв обо всех делах, и внимательно всмотрелась в фигуру Васьки, который лежал у Митрофана на спине, глупо улыбаясь. Его взгляд был пустоватый, но каким-то странным образом живой.
— Митрофан… — выдохнула она. — Либошто, Ваську волочишь? Чевой с им?
Мужик молча кивнул. Галя же стояла, растерянная и одновременно пораженная, осознавая: слух соседки оказался правдой, но вопросов стало еще больше. Жизнь снова рушилась прямо на глазах.
— Откудава ты яво взял? Иде Ефим? — пробормотала она себе под нос, глаза налились слезами, а сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди.
В голове глухо звучала мысль: «А как жа таперича жить?» Страх, растерянность и недоумение враждебно переплетались.
«Кто станеть за им ходить, ежеля Антип сам хмельной? И за им самим присмотр нужон. Нешто мене придетси?»
Татьяна Алимова