Я, знаете ли, всегда задумывался над штукой под названием дружба. Вещь, я вам скажу, хорошая, но тяжелая. Как гиря. Ежели одному нести — надорвешься, а ежели вдвоем — в самый раз.
Был у меня приятель. Петька, допустим. Или Васька. Ну, не суть важно. Дружили мы с ним, как говорится, с пеленок. Я, например, для него — прямо горой. Ему плохо — я бегу. Ему деньги нужны до получки — я последний трешник выворачиваю. Ему на службе выговор — я его утешаю, стакан чая наливаю, хотя сахар в те годы был строго по карточкам. Дорожил я этой дружбой. Думал, это дело святое, раз люди сошлись.
А Петька, или как там его, был человек простой. Даже, я бы сказал, первобытный. Потому что когда я ему начинал осторожно намекать, что, мол, нехорошо, Петя, вчера обещал прийти помочь мне с дровами, а сам в бильярд играл, он так удивленно смотрел и говорил:
— А чего ты хочешь? Я такой человек. Меня природа создала, каков я есть. Воспринимай меня, — говорит, — таким, без скидок. Или не воспринимай. Я, брат, натурой не торгую.
Сказал — и как камень с души снял. У него легко стало на душе, а у меня, наоборот, тяжесть. Потому что фраза эта, она как индульгенция. Себе он ее выписал, а мне — носить.
И вот идем мы с ним как-то по улице. Я тащу сумку с картошкой — для его же матери стараюсь, между прочим. Сумка тяжелая, режет плечо. Я согнулся в три погибели, пыхчу, как паровоз серии «ОВ». А Петька идет рядышком, руки в брюки, и насвистывает. Не какую-нибудь революционную «Марсельезу», а так, легонькое танго. Идет и даже не замечает, что один несет, а второй — свистит.
Я тогда и подумал: а ведь это у нас не дружба, а сплошная механика. Один — лошадь, другой — наездник. Только наездник считает, что он тоже участвует в беге, потому что он сидит верхом и покрикивает: «Но-о!»
И еще я подумал: хорошо ему насвистывать. Потому что когда ты «просто такой», тебе и отвечать не за что. Ты как дерево: что с дерева взять? Стоит себе, листвой шелестит. А тому, кто рядом стоит, на этом дереве еще и урожай таскать надо.
И вот несешь ты, значит, эту дружбу на своем горбу, а рядом идет твой друг, насвистывает, и совесть у него чистая, как стеклышко. Потому что он же предупреждал: я такой. Самый честный, выходит, человек. А ты — дурак, потому что верил, что дружба — это когда двое.
А однажды я плюнул. Поставил сумку на землю. И говорю:
— Посвисти-ка, Петя, один. А я пойду. Может, тоже таким стану — простым и натуральным, без ручки для переноски тяжестей.
Он даже не обиделся. Потому что он такой. А я пошел и думаю: тяжело быть тем, кто тащит. Но еще тяжелее — насвистывать всю жизнь. Потому что проснешься как-нибудь утром, а насвистывать уже не с кем. И тишина. И дружба где-то там, на дороге осталась, вместе с сумкой.