Стою у окна и смотрю, как ветер гоняет по асфальту обрывки целлофана и прошлогодние листья. За спиной — кухня в новой, чужой квартире, пахнет дешевым ремонтом и его недовольством. Моего нового мужа.
Говорят, от добра добра не ищут. Искала. Нашла.
Первый муж, Сережа, был… как теплый хлеб. Обычный, да. Не блистал, не обещал звезд с неба. Приходил с работы, обнимал устало, пахло от него работой и еще чем-то надежным. Деньги в дом нес, в выходные мог сам борщ сварить, если я болела. Говорил мало, больше слушал. Смотрел на меня своими серыми глазами, и мне казалось, что я самая красивая, даже в старой фланелевой ночнушке.
А затем мне это все поперек горла стало? Подруги вон фото о путешествиях своих листают, мужья им шубы покупают. А мой Сережа… ну какой из него добытчик? Тихий, домашний. Сядет вечером с книжкой, чай пьет из большой кружки с отбитой ручкой. Меня это бесило. Казалось, жизнь проходит серая, с этой дурацкой кружкой.
Тут он и появился. Эдик. Не мужчина, а конфетка. Пальцы в кольцах, машина — во, ботинки — зеркальные. В ресторан повел, не в кафе, а в ресторан, где метрдотель кланяется. Шептал про любовь, про то, что я достойна бриллиантов, а не прозябания с "этим лохом". Я слушала и таяла. Как дура последняя, таяла.
Сереже я сказала все как есть. Мол, не тянёшь ты, не люблю, ухожу. Он тогда побледнел весь, даже кружку свою уронил, она вдребезги. "Люба, — говорит, — мы же семья. Я ж для тебя…" А я уже не слышала. Чемодан собрала — и к Эдику в светлую жизнь.
Расписались тихо, без гостей. Эдик сказал, что пышные свадьбы — для плебеев. А как расписались, так он сразу другим стал. В первую же ночь ключи от машины убрал в сейф. "Дорогая, тебе незачем пока ездить, бензин нынче дорог". Потом карточку мою посмотрел. "Так, а это что за траты? Косметика? Тебе и без косметики хорошо, незачем штукатурку наводить". А через неделю выдал: квартира, оказывается, не его. Мамина. И мама его, Елена Петровна, будет жить с нами. "Для помощи, — говорит. — Тебе же хозяйство вести невмоготу, ты ж у нас принцесса".
Елена Петровна оказалась не помощницей, а надзирательницей. А Эдик, мой принц, вечерами сидел в телефоне, на меня не глядел, а если и глядел, то с таким прищуром, будто прикидывал, сколько стоят мои сапоги и не пора ли их сдать в комиссионку.
Вчера разразился скандал из-за того, что я купила пачку хорошего печенья к чаю, не спросив. Он орал, что я транжира, что он, на такой женщине как я, женился, думая, что я приданое принесу, а у меня только долги из прошлой жизни.
Стою я сейчас, смотрю на него — красивого, холеного, жадного до скрежета зубовного, — и понимаю: правда-то открылась. Да не после свадьбы, а сразу была, просто я, слепая курица, её за блеск приняла.
Дома у Сережи было бедно, да. Но было тепло. Он кружку с отбитой ручкой жалел, потому что она ему от бабушки досталась. А меня он жалел больше. А я его… обидела. Взяла и плюнула в душу. Сказала, что он — пустое место. Вспомнила, как он тогда за порогом стоял, когда я уходила, как смотрел на меня, будто я нож в него воткнула и повернула.
Думаю, если сейчас приду к нему, попрошусь обратно, он что скажет? Посмотрит своими добрыми глазами, только уже пустыми, и дверь закроет. И будет прав. Я ж не просто ушла — я предала. За красивые обещания продалась.
Вот она я: у разбитого корыта. Обидела единственного хорошего человека, который у меня был. И нет мне прощения. И не будет.
Потому что даже если он простит, я себя не прощу. А жить с этой ржавой правдой под сердцем — наказание похлеще Эдика с его маменькой.