Мы покинули земли эспиритов, нашли под кустом маленькое чудо и впервые за всё путешествие я у увидел, как мои дети становятся теми, кем им суждено быть
От Библиотеки мы шли уже второй день. Дорога вилась меж невысоких холмов, поросших редким кустарником. Эспириты проводили нас до границы своих земель, и теперь вокруг снова был обычный лес — с птицами, ветром и даже парой надоедливых комаров, от которых Тропин отмахивался с важным видом.
— Хорошо, что они не кусаются, — заметила Росалия, наблюдая за братом.
— Кусаются, — мрачно ответил Тропин. — Просто я не даюсь.
Я улыбнулся, но ничего не сказал. Дети есть дети.
Мы вышли на небольшую поляну, когда Росалия вдруг остановилась.
— Пап, там что-то есть.
— Где?
— Под тем кустом. Шевелится.
Я пригляделся. Действительно, под раскидистым орешником кто-то возился. Мы подошли ближе и увидели лисёнка. Совсем маленький, ещё пушистый, с тёмными бусинками глаз. Он лежал на боку и пытался подняться, но задняя лапа безвольно волочилась по земле.
— Ой, — выдохнула Росалия. — Он раненый.
— Сломана, — деловито сказал Тропин, присев на корточки. — Я у Крепеня видел, как механизмы чинят. Там тоже — если деталь сломана, надо ставить шину.
— Тропин, это не механизм, — осторожно заметил я.
— А что? Принцип тот же. Надо зафиксировать, чтобы срослось.
— А если ему больно? — спросила Росалия, глядя на лисёнка. Тот смотрел на неё и не пытался убегать — то ли сил не было, то ли чуял, что мы не враги.
— Больно, — согласился я. — Но если не помочь, он погибнет. Тут выбора нет.
Дети переглянулись. А потом началось самое интересное.
Тропин достал из своего мешка всё, что могло пригодиться: полоски ткани (запасные, мама положила), пару тонких веток, даже моток ниток, который таскал с собой на всякий случай. Росалия тем временем села рядом с лисёнком и начала гладить его по голове.
— Тихо, маленький, — шептала она. — Мы тебе поможем. Только не бойся.
Лисёнок сначала вздрагивал, но потом затих и даже прикрыл глаза.
— Как это у тебя получается? — удивился Тропин, подходя с ветками.
— Не знаю. Просто чувствую его. Ему страшно, но он понимает, что мы добрые.
— Звери чувствуют, — сказал я, присаживаясь рядом. — Они не умеют врать, как люди. Если ты спокоен, они это видят.
Тропин кивнул и осторожно принялся за дело. Росалия придерживала лисёнка, а её брат, высунув язык от усердия, приматывал ветки-шины к сломанной лапе. Получалось коряво, не очень красиво, но лисёнок не вырывался.
— Готово! — объявил Тропин через десять минут, вытирая пот со лба. — Теперь надо, чтобы он полежал так немного. Чтобы срослось.
— А чем кормить? — спросила Росалия. — Он же голодный.
— У нас есть сухари? — Тропин посмотрел на меня.
— Есть, — я полез в карман. — Но лисёнок сухари не ест. Ему нужно что-то другое.
— Молоко? — предположила Росалия.
— Где мы тут молоко возьмём?
Мы задумались. А лисёнок вдруг приоткрыл глаза и тихо тявкнул.
— Он что-то хочет сказать, — уверенно заявила Росалия.
— Он хочет есть, — поправил Тропин. — Это и так понятно.
— Нет, не только. Он... он благодарит. Я чувствую.
Я посмотрел на дочь. В который раз за это путешествие я ловил себя на мысли, что она видит то, чего не вижу я.
— Может, он знает, где тут можно поесть? — предположил я. — Лисы же охотятся. Он бы показал, если бы мог.
Лисёнок снова тявкнул и попытался встать.
— Нельзя! — испугался Тропин. — Сломаешь шину!
Но лисёнок уже поднялся, осторожно опираясь на три лапы. Четвёртая, перевязанная, чуть касалась земли, но держала. Он посмотрел на нас и, прихрамывая, побрёл в сторону леса.
— Уходит, — расстроилась Росалия.
— Проверить хочет, может ли идти, — сказал я. — Звери не любят быть слабыми.
— А люди любят? — спросил Тропин.
— Люди тоже нет. Но люди умеют просить помощи. Это наша сила.
Мы пошли за лисёнком. Он двигался медленно, часто останавливался, оглядывался на нас и снова шёл. Через полчаса мы вышли к небольшому ручью. А у ручья... стояла корзинка. Старая, плетёная, а в ней — несколько яблок и кувшин молока.
— Откуда это? — изумился Тропин.
Я пожал плечами. Лисёнок подошёл к корзинке, ткнулся носом в молоко и снова посмотрел на нас.
— Он нам показал, — прошептала Росалия. — Он знал, где еда.
— Или кто-то оставил, — задумчиво сказал я. — Бывает.
Мы налили молока в плошку (у Тропина и такая нашлась), покрошили туда кусочек сухаря. Лисёнок поел, напился и тут же свернулся клубочком прямо у корзинки.
— Что теперь? — спросила Росалия.
— Теперь ждать, — ответил я. — Завтра посмотрим, как он.
Вечер мы провели у ручья. Развели маленький костёр, согрели чай. Лисёнок спал, изредка вздрагивая во сне.
— Пап, — спросил Тропин, — а если он не выживет? Если мы зря старались?
— А ты старался зря?
— Ну... нет. Я старался как мог.
— Значит, не зря. Иногда главное не то, получилось или нет. Главное — что ты сделал то, что должен. А остальное — не твоя забота.
Тропин задумался. Росалия подсела ближе к лисёнку и положила руку ему на спину.
— Он тёплый, — сказала она. — И сердце бьётся. Значит, живой. Значит, не зря.
Я улыбнулся.
— Ты права, доченька.
Ночью, укладываясь спать, я достал из кармана маленький лоскуток ткани, который остался от перевязки. Зачем — не знаю. Просто рука сама положила.
— Пап, — сонно пробормотал Тропин. — А мы утром его отпустим?
— Если захочет — уйдёт. Если нет — останется с нами. Выбирать будет он.
— А мы?
— А мы — примем любой его выбор.
Утром лисёнка не было. Только корзинка стояла на месте, и в ней лежало свежее яблоко. Рядом — отпечатки четырёх лап. Три чётких, один чуть слабее, но всё же — четырёх.
— Ушёл, — сказал Тропин.
— Ушёл, — кивнул я.
— И даже не попрощался, — вздохнула Росалия.
— Попрощался. Яблоко оставил. Это и есть его «спасибо».
Мы собрались и пошли дальше. А через час заметили, что за нами, чуть поодаль, мелькает рыжий хвост.
— Пап, он идёт за нами! — закричала Росалия.
— Идёт, — согласился я. — Видимо, решил, проводить нас.
— А можно его с собой взять?
— Нельзя. У него свой путь. Но пока ему с нами по пути — пусть идёт.
Лисёнок шёл за нами весь день. Держался на расстоянии, но не отставал. Иногда останавливался, нюхал воздух, что-то решал для себя и снова бежал следом.
— Как думаешь, он нас проводит? — спросил Тропин.
— Проводит, сколько сможет. А потом останется здесь. В этом лесу.
— Как мы в нём?
— Как мы в нём, — кивнул я.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленький лоскуток ткани. Тот самый, которым Тропин перевязывал лисёнка. Он пахнет лесом, молоком и ещё чем-то, чему нет названия. Может, надеждой. А может, просто тем, что даже маленькое существо может стать большим другом. Лисёнок шёл за нами ещё два дня. А потом, на перекрёстке, остановился, посмотрел долгим взглядом и ушёл в лес. Не оглянулся. И правильно. Зачем оглядываться, если знаешь, что всё, что нужно, у тебя впереди. А те, кто были с тобой в трудный час, останутся с тобой навсегда. Даже если вы больше никогда не встретитесь.