Рука дрогнула, и кофе плеснул на рецепт.
Андрей Ладейников стоял в коридоре районной поликлиники, прижимая к груди направление на комиссию, и смотрел, как коричневое пятно расползается по бумаге, превращая «хирург первой категории» в мутное месиво. Пальцы не слушались. Опять.
— Ладейников! — окликнула из регистратуры Тамара Сергеевна. — Тебя жена звонила. Сказала — вещи у подъезда забери до шести, потом дворник на помойку снесёт.
Он кивнул. Не потому что услышал, а потому что привык кивать. После контузии многое стало привычкой: кивать, молчать, не вздрагивать от хлопков дверей. Получалось через раз.
Вышел на крыльцо. Октябрь пах бензином и мокрой листвой. Телефон в кармане завибрировал — сообщение от Марины: «Ключи оставь соседке. И не звони больше, я устала жалеть.»
Андрей удалил сообщение, спустился по ступеням и пошёл к автобусной остановке. Через три часа, двести километров плохой дороги и один пересадочный пункт, где торговали мочёными яблоками и самовязаными носками, он оказался в деревне Калиновка — четырнадцать дворов, один магазин «Алиса» с выцветшей вывеской и тишина, от которой закладывало уши.
Объявление он нашёл на «Авито» неделю назад: «Сдаю комнату в частном доме, недорого. Тихо, воздух, колодезная вода. Без вредных привычек. Звонить Зинаиде Тихоновне». Ниже стояла цена — пять тысяч в месяц, и это была единственная сумма, которую Андрей мог себе позволить, пока комиссия решала, годен он к работе или нет.
Зинаида Тихоновна Пестова оказалась невысокой жилистой женщиной лет семидесяти с руками, перепачканными землёй, и острым, как скальпель, взглядом. Она встретила его у калитки, оглядела с ног до головы и спросила:
— Куришь?
— Бросил.
— Пьёшь?
— Нет.
— А чего трясёшься?
Андрей убрал руки в карманы.
— Контузия.
Зинаида хмыкнула, отступила в сторону.
— Заходи. Комната дальняя, окно на сад. Удобства во дворе, вода в колодце. Есть бойлер, но включаю по четвергам.
Дом был старый, но крепкий — бревенчатый, с просевшим крыльцом и геранью на каждом подоконнике. Пахло травами — резко, густо, до першения в горле. С потолка на кухне свисали пучки сушёной ромашки, зверобоя, чего-то ещё, чему Андрей не знал названия.
— Вы фитотерапией занимаетесь? — спросил он, разглядывая банки с настойками на полке.
— Людей лечу, — коротко ответила Зинаида. — Кому надо — приходят. Ты не лезь, я не лезу. Договорились?
Андрей кивнул. Ему и не хотелось лезть. Хотелось лечь, накрыться одеялом и не думать ни о чём — ни о Марине, ни о руках, ни о том, что ему сорок два и он впервые в жизни не знает, что делать дальше.
Комната оказалась маленькой, чистой, с железной кроватью и тумбочкой, на которой стоял будильник с облезлым циферблатом. Андрей бросил сумку на пол, сел на кровать. Пружины скрипнули. За окном качались яблони, а дальше — лес, тёмный и плотный, как стена.
Тихо. По-настоящему тихо.
Он закрыл глаза и впервые за полгода уснул без таблеток.
Проснулся среди ночи от звука, которого не мог определить. Не скрип, не шорох — что-то среднее. Глухое, ритмичное, будто кто-то стучал по дереву. Андрей лежал, прислушиваясь. Звук шёл снизу. Из-под пола.
Мыши, подумал он. Или крыса.
Перевернулся на другой бок. Звук прекратился. Потом начался снова — но теперь другой. Тихий, протяжный. Похожий на стон.
Андрей сел. Сердце колотилось — привет от контузии, когда любой непонятный звук включал что-то внутри, как рубильник. Он встал, подошёл к двери, приоткрыл. В коридоре — темнота и запах трав. Кухня пустая. Зинаидина дверь закрыта.
Он вернулся в комнату, но уснуть уже не мог. Лежал, слушал тишину. Звук больше не повторялся.
Утром Зинаида поставила перед ним миску овсяной каши с мёдом и кружку травяного чая — горького, тёмного.
— Пей, — сказала она. — Для нервов.
— Спасибо. — Андрей помолчал. — Зинаида Тихоновна, у вас подпол есть?
Она не вздрогнула, не замерла — просто перестала мешать сахар в своей чашке на полсекунды. Потом снова размешала и сказала:
— Есть. Погреб. Картошка там, банки. А что?
— Ночью звуки слышал. Думал — мыши.
— Мыши и есть. Осень, лезут. Я отраву положу.
Она поднялась, убрала посуду и вышла во двор. Разговор был окончен.
Андрей допил чай. На языке осталась горечь — не только от трав.
Первые три дня прошли одинаково. Утром каша, днём — прогулка до магазина «Алиса», где продавщица Наталья Ивановна выкладывала ему новости Калиновки как на тарелке: кто забор красил, у кого корова телилась, почему фельдшер Семыкин опять запил.
— А вы, значит, доктор? — спрашивала она, взвешивая ему сыр.
— Хирург.
— Ой, а у меня колено! Третий год! Может, посмотрите?
Андрей улыбался, обещал посмотреть и шёл обратно. По вечерам сидел на крыльце, слушал, как в лесу перекликаются совы. Зинаида почти не разговаривала — варила свои отвары, сушила травы, иногда уходила к кому-то в соседнюю деревню и возвращалась затемно.
Но каждую ночь Андрей слышал звуки из подпола. Не мыши. Он был в этом уверен. Мыши не скрипят ритмично, как скрипит колесо. Мыши не стонут.
На четвёртое утро он решил спуститься.
Зинаида ушла рано — сказала, что в Покровке у бабы Дуни давление скачет, вернётся к обеду. Андрей подождал, пока калитка хлопнет, и пошёл на кухню. Люк в погреб был под домотканым половиком — тяжёлая деревянная крышка с железным кольцом. Он потянул, крышка поддалась с натужным скрипом.
Лестница уходила вниз, в темноту. Пахло землёй и сыростью. Андрей включил фонарик на телефоне и стал спускаться.
Погреб был просторнее, чем он ожидал. Стеллажи с банками — огурцы, помидоры, варенье. Мешки с картошкой. И дверь. Обычная деревянная дверь в дальней стене, за стеллажом.
Он подошёл. Потянул. Дверь открылась.
За ней была комната.
Небольшая, метров двенадцать, с низким потолком. Лампочка под потолком — тусклая, но горела. Кровать у стены. Стол с книгами. И на кровати — девушка. Молодая, лет двадцати восьми. Она сидела, прислонившись к подушкам, и смотрела на него. Не испуганно. Устало.
— Вы кто? — спросила она.
Андрей стоял, не двигаясь. Мозг хирурга работал быстрее, чем мозг человека: бледная кожа, тонкие запястья, ноги укрыты одеялом, но поза неподвижная — не сидит, а именно лежит, упираясь спиной. Инвалидное кресло у стены — старое, советское, с облупленным хромом.
— Я — Андрей, — сказал он наконец. — Снимаю комнату наверху.
Девушка прикрыла глаза.
— А. Бабушка говорила, кто-то приехал. — Она помолчала. — Не надо было сюда спускаться.
— Вы… как вас зовут?
— Настя. Уходите, пожалуйста. Бабушка вернётся — будет скандал.
Андрей не ушёл. Сел на табуретку, стоявшую у стола, и сказал:
— Я врач.
— Я знаю. Бабушка говорила — военный хирург. Мне не нужен хирург. Мне ничего не нужно.
Голос у неё был ровный, выученный. Так говорят люди, которые давно устали объяснять.
— Что с ногами? — спросил Андрей.
Настя посмотрела на него долго, оценивающе. Потом откинула одеяло. Ноги были тонкие, атрофированные — но не мёртвые. Андрей видел это сразу: мышцы ослабли, но не исчезли. Суставы подвижные. Он наклонился, не спрашивая разрешения, и надавил на стопу. Пальцы дрогнули — чуть-чуть, но дрогнули.
— Авария, — сказала Настя. — Два года назад. Травма позвоночника. Врачи сказали — ходить не буду.
— Какие врачи?
— В районной. Потом в областной — снимки смотрели, заключение написали.
— Заключение есть?
— У бабушки где-то. Зачем вам?
Андрей выпрямился. Руки не дрожали — впервые за много недель он об этом не думал.
— Потому что я видел такие травмы. И не все из них приговор.
Настя отвернулась к стене. Тихо сказала:
— Уходите. Пожалуйста.
Он ушёл. Закрыл дверь. Поднялся по лестнице, задвинул люк, расстелил половик. Сел за кухонный стол и стал ждать Зинаиду.
Она вернулась к часу дня — с сумкой, в которой лежали хлеб, молоко и пузырёк валерьянки. Увидела Андрея за столом и сразу поняла.
— Полез всё-таки, — сказала она без злости. Скорее — с усталостью.
— Зинаида Тихоновна. Там человек.
— Там моя внучка.
— Внучка. В погребе.
Зинаида повесила куртку на крючок, села напротив. Руки положила на стол — тяжёлые, тёмные от загара, с набухшими венами.
— Ты послушай сначала. Потом суди.
Андрей слушал. Зинаида говорила сухо, без слёз, как говорят о вещах, которые уже выплаканы.
Настя была замужем за Романом Квашниным. Жили в Полтавске — райцентре, сорок километров отсюда. Настя работала бухгалтером в строительной фирме, Роман — заместителем главврача в районной больнице. Дочка Полина, четыре года.
Два года назад Настя попала в аварию — зимой, гололёд, фура вынесла их «Весту» в кювет. Травма позвоночника, три месяца в больнице, потом — кресло. Врачи в областной сказали: «Может, когда-нибудь. Но реабилитация дорогая, долгая, и гарантий нет».
Роман ждал полгода. Потом привёл в дом Ингу — дочь Бурдинского, главного врача районной больницы. Того самого, через которого Роман получил свою должность.
— Он Настю выставил из квартиры, — сказала Зинаида. — Квартира его, по документам. А Полину оставил себе. Сказал — мать-инвалид не может воспитывать ребёнка. Пригрозил: если Настя попытается что-то сделать — оформит её как недееспособную через суд. У него связи, у Бурдинского — тоже. А я… у меня этот дом и огород. Больше ничего.
— Но зачем в погребе? — Андрей не мог это принять. — Есть же социальные службы, юристы, уполномоченные…
— Ты в деревне жил когда-нибудь? — Зинаида посмотрела на него жёстко. — Здесь нет юристов. До Полтавска — сорок километров по разбитой дороге. Автобус ходит два раза в неделю. А Роман сказал: если Настя где-то объявится — он узнает. И тогда — интернат. Ты знаешь, что такое интернат для инвалидов в нашей глубинке?
Андрей знал. Видел однажды — во время практики, ещё студентом. Помнил запах.
— Комнату внизу я оборудовала сама, — продолжала Зинаида. — Там тепло, сухо. Обогреватель стоит. Я ей готовлю, книжки ношу. Она телефон мой берёт иногда — мультики смотрит, Полине звонить боится. Не потому что не хочет — потому что Роман номер отследит.
Зинаида замолчала. За окном каркнула ворона.
— Я не прячу её от людей, — сказала она тихо. — Я прячу её от него.
Андрей встал. Налил воды из чайника, поставил перед Зинаидой. Та не притронулась.
— Заключение из областной — покажете? — спросил он.
Зинаида долго смотрела на него. Потом поднялась, ушла в свою комнату и вернулась с папкой — тонкой, зелёной, канцелярской. Внутри — снимки, выписки, заключение.
Андрей читал десять минут. Потом отложил папку и сказал:
— Паралич может быть обратимым. Нужна реабилитация — правильная, систематическая. Упражнения, массаж, электростимуляция. Не гарантирую, но шанс есть. Серьёзный шанс.
Зинаида не заплакала. Просто взяла свою кружку и ушла в сад. Андрей видел через окно, как она стоит среди грядок, держит кружку обеими руками и смотрит в небо.
Настя не хотела. Сначала — категорически.
— Вы уедете через месяц, — сказала она, когда Андрей спустился к ней на следующий день. — А я останусь. Не надо давать надежду, если не можете довести до конца.
— Мне некуда ехать, — ответил Андрей честно. — Жена ушла, на работу не допускают, денег хватает ровно на вашу бабушкину комнату. Я могу только одно — быть врачом. Дайте мне это делать.
Она молчала. Потом спросила:
— Руки-то у вас дрожат. Какой вы хирург?
— Паршивый, — согласился Андрей. — Но для массажа и упражнений хватит.
Первое занятие длилось двадцать минут. Андрей сгибал и разгибал ей ноги, следил за реакцией мышц, проверял рефлексы — осторожно, методично, как привык делать в госпитале. Настя молчала, стиснув зубы. Больно не было — было унизительно. Он видел это по её лицу: по тому, как она отворачивалась к стене, когда он поднимал ей колено, по тому, как поджимала губы.
— Не жалейте меня, — сказала она, когда он закончил. — Я этого не выношу.
— Я не жалею. Я работаю.
— И что ваша работа? Какой прогноз?
Андрей сел на табуретку, вытер руки полотенцем.
— Нервные окончания живые. Мышцы атрофированы, но не критично. Два года — это много, но не приговор. При правильной нагрузке тело вспомнит. Оно всегда вспоминает — если дать ему шанс.
— Красиво говорите, — сказала Настя. — Как в передаче «Здоровье».
— Я некрасиво работаю. Завтра в семь утра — второй сеанс. Приготовьте полотенце.
— Полотенце-то зачем?
— Будете потеть.
На второй день Настя потела. На третий — ругалась. На четвёртый — впервые пошевелила пальцами на правой ноге, сама, без его помощи. Не намного, едва заметно. Но Андрей видел, и Настя видела, что он видел, и впервые за два года в её глазах мелькнуло что-то, похожее на живой свет.
К концу второй недели она сгибала колено. К концу третьей — могла сидеть на кровати, свесив ноги, и удерживать равновесие.
— Вы упрямый, — сказала она однажды вечером, когда Андрей, закончив массаж, собирал свою самодельную шину из двух досок и резинового бинта.
— Профессиональное.
— Я серьёзно. Вам ведь тоже тяжело. Руки… Я вижу, как они у вас ходят.
Андрей посмотрел на свои пальцы. Дрожь была — но меньше. Он и сам заметил. Когда занимался с Настей, руки переставали трястись. Как будто им нужна была не тишина, а дело.
— Мне одна умная женщина сказала — «не жалейте меня», — ответил он. — Так что не буду.
Настя улыбнулась. Первый раз за всё время — улыбнулась по-настоящему, не кривя губы, не через силу. И Андрей понял, что пропал. Не так, как пропадают в кино — с музыкой и замедленной съёмкой. А тихо, просто. Как засыпаешь, когда очень устал — не замечаешь, как граница между «до» и «после» стирается.
Через месяц ему понадобились лекарства, которых в «Алисе» не продавали. Зинаида объяснила, как добраться до Полтавска — автобус по средам и субботам от развилки, ехать час.
Полтавск оказался типичным районным городком: пятиэтажки с линялыми балконами, универмаг «Центральный», памятник Ленину с отбитым пальцем. Аптека нашлась рядом с больницей — обычная, сетевая, с очередью из пенсионерок.
Андрей купил всё, что нужно, и уже шёл к остановке, когда услышал:
— Папа, ну купи! Ну па-а-апа!
Детский голос — звонкий, требовательный. Андрей обернулся машинально. У киоска с игрушками стоял мужчина лет тридцати пяти — высокий, крепкий, в хорошей куртке — и девочка лет шести. Девочка тянула его за рукав, показывая на плюшевого зайца.
— Полина, хватит, — сказал мужчина. — Инга сказала — никаких игрушек.
— Инга плохая! — Полина топнула ногой. — Она мне не мама! Я хочу к маме!
Мужчина дёрнул её за руку — не грубо, но резко. Девочка замолчала, но губы задрожали.
— Идём, — сказал он. — Дома поговорим.
Они прошли мимо Андрея. Мужчина кивнул ему — автоматически, как кивают незнакомым людям в маленьком городе. Андрей кивнул в ответ. Запомнил лицо. Запомнил имя — Полина.
В автобусе обратно он сидел и думал. Полина. Шесть лет. Настя говорила — четыре, но два года прошло. Совпадает. И «Инга», и «папа», и эта злость маленького ребёнка, который знает слово «мама» и не может до неё дотянуться.
Зинаиде он рассказал вечером.
— Она худенькая, — сказал он. — Волосы светлые, вьющиеся. Глаза как у Насти.
Зинаида отвернулась к окну. Руки сжались в кулаки. Потом разжались.
— Он ей звонить не даёт, — сказала она глухо. — Полинке. Номер сменил, школу предупредил — чтобы бабушку не пускали. Я один раз приехала, стою у забора, а учительница говорит: «Вам нельзя, Зинаида Тихоновна, у нас распоряжение». Распоряжение, понимаешь. На родную бабку — распоряжение.
— А Инга?
— А что Инга? Инга — дочка Бурдинского. Ей тридцать, незамужняя была, в Полтавске все знали — характер тяжёлый. Роман на ней женился не для души — для карьеры. Бурдинский его замом сделал, а потом обещал главврачом районным. А Инга получила мужа, квартиру и ребёнка чужого, которого не хотела, но который делает картинку: полная семья.
— Откуда вы знаете, что не хотела?
— Полинка звонила. Один раз дозвонилась — с телефона подружки в школе. Плачет, говорит: «Баба Зина, Инга меня не любит. Она говорит — будь тише, не мешай, уйди в комнату». Шесть лет ребёнку. Шесть.
Андрей спустился в погреб. Настя не спала — сидела с книжкой.
— Я видел Полину, — сказал он.
Книжка упала на одеяло. Настя смотрела на него, и он видел, как бьётся жилка на виске — быстро, больно.
— Как она? — шёпотом.
— Здоровая. Красивая. Похожа на тебя. — Он перешёл на «ты» и не заметил. — Она скучает по тебе. Она сама это сказала — при нём. «Хочу к маме».
Настя закрыла лицо руками. Не плакала — просто закрыла, как закрывают, когда слишком много.
Андрей сел рядом. Не обнял — не имел права. Просто сидел.
— Мы её вернём, — сказал он.
— Как? Я в кресле. Я — никто. Он оформит меня…
— Ты встанешь. И ты — не никто. Ты — её мать. Точка.
Работа стала другой. Теперь Андрей занимался с Настей дважды в день — утром и вечером. Зинаида помогала: варила укрепляющие отвары, грела воду для компрессов. Притащила откуда-то старый эспандер и резиновый мяч.
Андрей заказал через интернет электростимулятор — самый простой, за три тысячи, дешевле не нашёл. Посылка шла неделю, и он каждый день проверял трекинг на «Почте России» — сайт висел, грузился по минуте, как в двухтысячных. Деньги кончались. Он стал ходить в Калиновку и окрестные деревни — принимать больных. Не официально, конечно, — так, «доктор зашёл, раз уж он тут».
Бабе Шуре вправил плечо — она упала во дворе, поскользнулась на обледеневшей тропинке, и рука торчала под неправильным углом уже третий день.
— Терпите, — сказал Андрей, укладывая её на лавку. — Будет больно, но недолго.
— Ой, батюшки, — причитала баба Шура, вцепившись в подушку. — Ой, убиваешь!
Хрустнуло. Баба Шура ахнула, потом подвигала рукой, потом перекрестилась и полезла в шкаф за самогоном.
— Не пью, — сказал Андрей.
— Тогда яиц возьми. Два десятка. Свежие, утренние.
Деду Матвею перевязал трофическую язву на голени — старик маялся с ней полгода, мазал мёдом и подорожником, но становилось только хуже. Андрей обработал рану, наложил правильную повязку, написал на бумажке список мазей, которые можно заказать в аптеке Полтавска.
— Сынок, а ты тут надолго? — спросил дед Матвей, натягивая штанину.
— Не знаю пока.
— Оставайся. У нас тут фельдшер — одно название. А ты — настоящий. Руки видно.
У Натальи Ивановны из «Алисы» посмотрел колено — мениск, скорее всего, но без МРТ точно не скажешь. Объяснил упражнения, показал, как бинтовать.
— Вы тут нужны, — сказала Наталья Ивановна, упаковывая ему сыр бесплатно. — Семыкин-то наш только на больничные мастак. А чтоб лечить — это нет. Третьего дня баба Нюра из Берёзовки привезла сына с температурой сорок — а Семыкин говорит: «Парацетамол выпейте и утром приходите». Это в шесть вечера! С температурой сорок!
— А что с сыном?
— Пневмония, как оказалось. В область увезли на «скорой». Еле откачали.
Андрей не спорил. Ему нравилось. Впервые за полгода — нравилось. Руки работали: перевязки, осмотры, пальпация. Дрожь уходила — не совсем, но всё тише, как звук, который удаляется. Когда он был нужен, руки не предавали.
А вечером — Настя. Упражнения становились сложнее. Она вставала у кровати, держась за его руки, и стояла — секунду, три, десять. Ноги дрожали, лицо белело от напряжения, но она стояла.
— Ещё, — говорила она.
— Хватит на сегодня.
— Ещё. Десять секунд.
Она была упрямее его. Андрей только сейчас понимал: все эти два года в погребе она не сдавалась. Она ждала. Терпеливо, молча, без жалоб — ждала, когда появится хоть что-нибудь, за что можно зацепиться.
Он оказался этим «чем-нибудь».
По вечерам, после упражнений, они разговаривали. Сначала — о пустяках: какая погода, что Зинаида сварила на ужин, как кот забрался на крышу и не мог слезть. Потом — глубже, как бывает с людьми, которые оба сломаны и которым нечего терять.
Андрей рассказывал про госпиталь: про парня из Тулы, которому собирал лицо по осколкам четырнадцать часов, и парень выжил, и потом прислал фотографию со свадьбы — улыбался, и шрамы были почти незаметны. Про контузию — не саму контузию, а то, что после: как мир стал слишком громким, как в метро не мог ехать, потому что грохот поездов включал что-то в голове, и ноги подкашивались, и хотелось лечь на пол. Про Марину, которая первый месяц держала его за руку, а потом стала уходить в другую комнату, а потом — к маме, а потом — насовсем.
— Она не плохая, — сказал Андрей. — Просто устала. Люди устают. Это нормально.
— Это не нормально, — возразила Настя. — Уставать от человека, который тебе нужен — нормально. Уходить — выбор.
Настя рассказывала про Полину. Как она любила рисовать бабочек — огромных, на весь лист, с крыльями всех цветов сразу. Как называла одуванчики «пушистиками» и сдувала их с такой серьёзностью, будто от этого зависела судьба мира. Как засыпала только с определённой сказкой — про лису и журавля — и нужно было рассказывать именно так, с голосами, с паузами, с одним и тем же жестом в том месте, где лиса облизывается.
— Я ей каждый вечер читала, — говорила Настя, и голос у неё становился другим — мягким, тёплым, как остывающий хлеб. — Она просила одно и то же, и я каждый раз делала новые голоса. Журавль у меня был басом, а лиса — писклявая. Полинка хохотала. А Роман из комнаты кричал: «Тише, я отчёт пишу!» И мы с Полинкой зажимали друг другу рты и тряслись от смеха.
Она замолчала. Поправила одеяло.
— Знаешь, что самое страшное? Не кресло. Не ноги. А то, что она растёт без меня. Каждый день — без меня. Первый класс — без меня. Первая пятёрка — без меня. Зуб выпал — без меня. Я пропускаю её жизнь, и это не вернуть.
Андрей слушал. Представлял. И каждый раз, поднимаясь наверх, ловил себя на том, что улыбается — не от радости, а от того чувства, когда знаешь, что делаешь правильное дело.
Прошло два месяца. Декабрь завалил Калиновку снегом по пояс. Зинаида топила печь так, что в доме было жарко до испарины. Андрей расчистил дорожку от крыльца до колодца и от колодца до калитки — это стало его утренним ритуалом.
Настя ходила. Не гуляла — ходила. Вдоль стены, держась за неё кончиками пальцев. Десять шагов туда, десять обратно. Потом — без стены, только с палкой, которую Зинаида вырезала из орехового ствола и обмотала тряпками, чтобы не скользила.
Однажды вечером Андрей спустился и увидел Настю стоящей посреди комнаты. Без палки, без стены. Просто стояла и смотрела на него.
— Андрей, — сказала она. — Смотри.
И сделала шаг. Один. Потом второй. Покачнулась, и он шагнул к ней, подхватил за локти. Она стояла, держась за него, и смеялась — тихо, задыхаясь, со слезами, которые текли по щекам и которых она не замечала.
— Получилось, — шептала она. — Получилось.
Зинаида стояла у лестницы, и Андрей видел, как старуха вытирает глаза рукавом телогрейки, и делает вид, что у неё что-то попало в глаз.
В ту ночь Андрей не ушёл наверх сразу. Сидел рядом с Настей, и она положила голову ему на плечо — просто так, без слов, без объяснений. И он сидел, не шевелясь, боясь спугнуть.
— Ты уедешь потом? — спросила она.
— Нет.
— А если руки перестанут дрожать? Вернёшься в хирургию?
— Настя, — сказал он. — Руки дрожат меньше, когда я рядом с тобой. Это не комплимент. Это диагноз.
Она рассмеялась. Тихо, в его плечо. Он обнял её — осторожно, как обнимают что-то хрупкое. Хотя хрупкой она не была. Совсем не была.
Январь принёс морозы и новость: Зинаиде позвонила соседка из Полтавска — Тамара, бывшая Настина сослуживица. Говорила быстро, шёпотом, прикрывая трубку рукой: у Романа с Ингой нелады. Инга устала играть в мать, Полина не слушается, огрызается, в школе нахватала двоек. Классный руководитель вызвала Ингу на собрание, а та пришла и сказала: «Ребёнок не мой, разбирайтесь с отцом». Учительница обомлела. Роман нервничает, Бурдинский давит — дочь жалуется ему каждый вечер по телефону.
— Тамара говорит — Инга чемоданы пакует каждую неделю, а потом распаковывает, — пересказывала Зинаида, помешивая на плите кашу. — Потому что без Романа она — ничья. В Полтавске её все знают как жену зама, а без этого она кто? Тридцатилетняя женщина с плохим характером и папой, которого сейчас по всей области проверяют из-за закупок.
— Бурдинского проверяют?
— Говорят, прокуратура интересуется. Что-то с оборудованием для больницы — купили одно, поставили другое, а деньги непонятно куда ушли. Но это слухи. В маленьком городе слухи — как вода: везде просочатся.
Андрей думал. Он не был юристом, не был политиком, не умел плести интриги. Но он видел главное: конструкция, которую выстроил Роман, стоит на страхе. Настин страх — что её оформят. Зинаидин страх — что отберут дом. Полинкин страх — что маму забудут. Убери страх — и конструкция посыплется.
— Настя должна встать на ноги — полностью, — сказал он Зинаиде. — И прийти к нему сама. Не через суд, не через службы — сама. Живая, здоровая, на своих ногах. Пусть попробует после этого оформить её как недееспособную.
Зинаида смотрела на него из-под очков.
— А если не получится?
— Получится. Я видел, как она ходит. Через месяц она будет ходить без палки. Через два — бегать.
— Оптимист, — буркнула Зинаида. Но налила ему чаю и положила две ложки мёда вместо одной.
Он не сказал ей другого: что ночами, когда не мог уснуть, искал в интернете информацию о правах матерей-инвалидов. Что нашёл бесплатную юридическую линию и позвонил, не называя имён. Что юрист на том конце провода сказал: «Инвалидность — не основание для лишения родительских прав. Если мать может обеспечить уход — суд встанет на её сторону. Тем более если отец ребёнка применял давление».
Андрей записал всё в блокнот. Потом стёр историю звонков — на всякий случай.
Февраль. Настя ходила без палки. Медленно, осторожно, придерживаясь иногда за стены, но ходила. Зинаида впервые вывела её во двор — ночью, когда соседи спали. Настя стояла на снегу в валенках и бабушкином тулупе, запрокинув голову, и дышала — глубоко, жадно, со слезами.
— Два года, — сказала она. — Два года я не видела неба.
Андрей стоял рядом. Зинаида — чуть позади. Было минус двадцать, и пар от дыхания поднимался вверх белыми облачками, и звёзды были такие крупные и близкие, что казалось — протяни руку и обожжёшься.
— Мы поедем, — сказала Настя. — В Полтавск. Я хочу видеть Полину.
— Не одна, — сказал Андрей.
— Нет. Не одна.
Зинаида, слышавшая разговор через открытую дверь, вышла во двор с решительным лицом.
— И я еду. Не спорьте. Моя внучка, мой правнук, моё дело. — Она посмотрела на Андрея. — Ты стратегию придумай, а я — тыл. На тылы я мастерица.
Они готовились две недели. Настя ходила каждый день — по двору, по дорожке, до калитки и обратно. Сначала утром, потом ещё раз после обеда. Зинаида выходила за ней, шла в трёх шагах позади, как конвой, и ворчала:
— Быстрее. Чего ковыляешь. В Полтавске тротуары неровные, там ковылять некогда.
— Бабушка, отстань.
— Не отстану. Шагай давай.
Зинаида достала из шкафа Настины вещи — платье, пальто, сапоги. Всё было велико — Настя за два года похудела килограммов на десять, но Зинаида ушила за три вечера, сидя у лампы с иголкой и очками на кончике носа. Шила молча, сосредоточенно, как шьют люди, для которых каждый стежок — не просто нитка, а действие. Поступок.
Андрей поехал в Полтавск заранее — разведать. Нашёл школу, где училась Полина — обычную, кирпичную, с ободранной площадкой и плакатом «Знание — сила!» над входом. Постоял у забора, посмотрел, как дети бегают на перемене. Полину узнал сразу — светлые вьющиеся волосы, тонкая, в розовой курточке. Она стояла одна у качелей, пока другие дети играли в догонялки. Не плакала, не грустила — просто стояла, как стоят дети, которые привыкли быть одни.
Узнал расписание — школа до часу дня, потом продлёнка до четырёх. Узнал адрес Романа — Тамара прислала Зинаиде в сообщении. Походил по городу, запоминая улицы: где аптека, где автобусная остановка, где такси можно вызвать, если вдруг придётся уезжать быстро.
В аптеке столкнулся с Романом — тот покупал капли для глаз. Рядом стояла женщина — худая, в чёрном пуховике, с поджатыми губами. Инга. Она молчала, пока Роман расплачивался, потом сказала:
— Полину из школы сам заберёшь. У меня маникюр.
— Инга, я на работе до пяти.
— Значит, пусть ждёт. Я ей не нянька.
Роман сжал челюсти, но промолчал. Инга вышла, хлопнув дверью. Фармацевт за стойкой опустила глаза. Роман расплатился и вышел, не глядя ни на кого.
Андрей стоял у витрины с витаминами и думал: вот так выглядит дом, который построен на расчёте. Снаружи — фасад. Внутри — пустота и раздражение.
Двадцать третье февраля. Суббота. Мороз отпустил — всего минус пять, и небо было серое, ватное, обещающее снег.
Они приехали в Полтавск на утреннем автобусе — Андрей, Настя и Зинаида. Настя в пальто и шарфе, с аккуратно собранными волосами. Шла медленно, но уверенно. Со стороны — обычная молодая женщина. Чуть прихрамывает, но кто в России не прихрамывает к концу зимы.
У подъезда Романа они остановились. Настя посмотрела на окна третьего этажа. Занавески были новые — бежевые, с оборками. Раньше висели синие, которые они выбирали вместе.
— Пойдём, — сказала Зинаида. — Нечего мёрзнуть.
Дверь в подъезд открылась, когда вышел сосед с собакой. Они поднялись на третий этаж. Андрей позвонил.
Открыл Роман. В домашних штанах и футболке, с чашкой кофе в руке. Увидел Настю — и кофе качнулся, плеснул на пол.
— Привет, Рома, — сказала Настя. Голос у неё не дрожал.
— Ты… — Он смотрел на её ноги. — Ты стоишь.
— Стою. И хожу. Можно войти?
Из-за его спины послышался голос Инги:
— Рома, кто там? Если опять газовщики — скажи, что…
Она вышла в коридор и замолчала. Смотрела на Настю, на Зинаиду, на Андрея. Потом — на Романа. Лицо у неё стало таким, будто из него выдернули все скрепки, которые держали выражение.
— Полина дома? — спросила Настя.
— Ты не имеешь права… — начал Роман.
— Мама?
Голос — тонкий, неверящий. Полина стояла в дверях детской, в пижаме с котятами, с растрёпанными волосами. Смотрела на Настю огромными глазами.
— Мамочка?!
Она бросилась через коридор. Настя присела — ноги подогнулись, но она устояла, обхватила дочку, прижала к себе. Полина вцепилась в неё — руками, ногами, всем телом, как хватаются утопающие.
— Мама! Мамочка! Ты пришла! Ты ходишь! Ты за мной пришла, да? Да?!
Настя не могла говорить. Просто держала, гладила по голове, целовала в макушку, в лоб, в щёки.
Роман стоял, привалившись к стене. Лицо серое, губы сжаты. Он понимал — Андрей видел, как он понимает. Настя на ногах. Настя пришла сама. Фокус с «недееспособной» не пройдёт. Не перед этой картиной — мать и дочь, обнимающиеся посреди коридора.
— Это нарушение порядка, — сказал он. — Я вызову полицию.
— Вызывай, — ответила Зинаида спокойно. — И объясни им, как ты выгнал из дома жену-инвалида с травмой позвоночника. Как забрал у матери ребёнка. Как грозил интернатом. Давай, Рома. Вызывай.
— Не надо полиции, — сказала Инга.
Все повернулись к ней. Она стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и выражение на её лице было странным — не злым, не испуганным. Скорее — облегчённым.
— Не надо полиции, — повторила она. — Хватит этого цирка.
— Инга! — Роман повысил голос.
— Что — Инга? — Она повернулась к нему. — Два года, Рома. Два года я живу с чужим ребёнком, который меня ненавидит. Который каждый вечер плачет в подушку и зовёт маму. Ты думаешь, мне это нужно? Ты думаешь, я для этого сюда пришла?
— Инга, не сейчас…
— Именно сейчас. — Она посмотрела на Настю. — Забирай дочь. Она мне не нужна. Она мне никогда не была нужна. Я терпела этого ребёнка два года, потому что мой отец сказал — «семья должна выглядеть нормально». Нормально! — Она засмеялась — коротко, зло. — Ничего нормального в этом нет. Я живу с мужчиной, которому нужна не я, а должность. А он живёт с женщиной, которой нужен не он, а статус. Прекрасная семья.
— Заткнись, — сказал Роман сквозь зубы.
— Не заткнусь. Пусть все слышат. — Инга кивнула в сторону лестничной площадки, где уже стояли соседи — две женщины и пожилой мужчина в тренировочных штанах, привлечённые шумом. — Пусть весь город слышит. Этот ребёнок — обуза. Для меня — обуза. Я его не люблю, не хочу, и если бы могла — отдала бы в первый же день. Но мне сказали: терпи. Ради «семьи». Ради «карьеры». Ради папочки-главврача, который всё устроит.
Тишина. Полина прижималась к Насте, спрятав лицо. Зинаида стояла, как камень. Андрей смотрел на Романа и видел, как тот сдувается — не физически, а внутренне, как будто из него вытащили стержень.
Соседка — та, что постарше — покачала головой и сказала негромко:
— Это ж надо. Ребёнка — обузой. Срам-то какой.
Роман повернулся к двери.
— Уходите, — сказал он. — Все уходите.
— Полина идёт со мной, — сказала Настя. Голос был твёрдый.
— Делай что хочешь.
Он ушёл в комнату и закрыл дверь. Через минуту оттуда послышался звук — глухой, короткий, как будто кулак ударил в стену.
Инга сняла с вешалки куртку, надела, застегнула молнию. Посмотрела на Настю.
— Ему передай — я за вещами пришлю. Развод через «Госуслуги».
Вышла. Каблуки простучали по лестнице и стихли.
Настя подняла Полину на руки — тяжело, колени подогнулись, но Андрей подставил плечо, и они устояли.
— Пойдём домой, солнышко, — сказала Настя.
— К бабе Зине? — спросила Полина, вытирая нос рукавом пижамы.
— К бабе Зине.
— А дядя тоже с нами? — Полина посмотрела на Андрея.
— Тоже, — сказал Андрей.
Обратно ехали на такси — Зинаида расщедрилась, достала из заначки тысячу. Полина сидела у Насти на коленях и не отпускала её ни на секунду. Рассказывала без остановки — про школу, про подружку Варю, про хомяка, которого Инга не разрешала завести, про учительницу Елену Павловну, которая добрая, но задаёт много.
Зинаида смотрела в окно и тихо шевелила губами — Андрей не сразу понял, что она молится.
В Калиновке их встретила Наталья Ивановна — непонятно как узнала, наверное, деревенское радио работало быстрее любого интернета.
— Ой, а это кто? — заахала она, увидев Полину. — Какая красавица! Заходите в магазин, у меня конфеты «Мишка косолапый» завезли!
Полина вцепилась в Настину руку и спрятала лицо.
— Ничего, — сказала Наталья Ивановна. — Освоится. Деревня — лучшее место для ребёнка. Воздух, молоко, грядки. Вырастет — спасибо скажет.
Дома Зинаида затопила печь, поставила чайник, достала из погреба — уже без тайн — банку малинового варенья. Полина сидела за столом, болтала ногами и ела варенье ложкой, перемазавшись до ушей.
— Баба Зина, а тут кошка есть?
— Есть. Мурка. Прячется, гостей не любит. Найдёшь — твоя.
Полина соскочила со стула и побежала искать. Настя смотрела ей вслед, и по её лицу текли слёзы — те самые, тихие, которые бывают не от горя, а от чего-то такого большого, что внутри не умещается.
Андрей вышел на крыльцо. Закурить хотелось — хотя бросил десять лет назад. Не закурил. Стоял, слушал, как за стеной Полина кричит «Мурка! Мурка! Кис-кис-кис!», как Зинаида гремит посудой, как Настя смеётся.
Посмотрел на руки. Вытянул перед собой — ровно, пальцы вверх. Держал десять секунд. Двадцать. Тридцать.
Не дрожали.
Через неделю позвонила Тамара из Полтавска. Рассказала новости — быстро, деловито, как женщина, которая понимает цену информации в маленьком городе.
Бурдинский потерял место главврача. Проверка из области, которая тянулась с зимы, закончилась актом на двадцать страниц: нарушения при закупках, завышенные цены на оборудование, поставщики-однодневки. Бурдинского не посадили — ушёл «по собственному», как у них принято. Но репутация рассыпалась за неделю. А вместе с ней — та невидимая стена, за которой Роман чувствовал себя неприкосновенным.
Инга уехала в Воронеж к сестре. Развод оформили дистанционно — через «Госуслуги», без суда, без дележа. Делить, впрочем, было нечего: квартира Романова, машина Романова, а Инге и не нужно было ничего, кроме свободы от роли, которую она играла два года.
Роман остался один. Без должности — новый главврач пересмотрел кадры и поставил на место зама свою кандидатуру, молодого хирурга из области. Без жены — обеих. Без дочери. Без Бурдинского за спиной. Тамара говорила, что он похудел, осунулся и стал ходить в магазин за водкой через день. Впрочем, это уже были не их проблемы.
Настя подала заявление на определение места жительства ребёнка. Юрист — тот самый, с бесплатной линии — взялся помочь. Прислал документы по электронке, объяснил порядок. Сказал: «С такой историей — суд на вашей стороне. Только справку от врача принесите, что вы дееспособны и можете ухаживать за ребёнком».
Справку Андрей выписал сам — не как хирург, а как врач, имеющий право на осмотр. Приложил заключение из областной больницы и свои записи о реабилитации.
Суд был в марте. Настя ехала в Полтавск одна — сама попросила. Андрей ждал в Калиновке, сидел на крыльце, хотя было холодно, и мёрз, и не мог зайти внутрь. Зинаида выглядывала каждые пять минут:
— Иди в дом. Чего мёрзнешь.
— Не могу.
— Доктор называется. Себя простудить — это пожалуйста.
Полина рисовала за кухонным столом. Она уже освоилась в Калиновке, подружилась с Муркой, научилась таскать воду из колодца — маленьким ведёрком, которое Зинаида специально для неё повесила. По утрам ходила в школу в соседнее село — туда и обратно её возил на старой «Ниве» сосед дядя Коля, который работал на пилораме и ехал в ту сторону.
— Дядя Андрей, — позвала Полина из кухни. — Я нарисовала бабочку. Хочешь посмотреть?
— Потом, Полинка.
— Она большая. С крыльями. Жёлтыми.
— Хорошо. Покажешь, когда мама вернётся.
Настя позвонила в четыре часа дня.
— Полина моя, — сказала она. — Официально. С сегодняшнего дня.
Андрей закрыл глаза. Потом открыл. Мир не изменился — те же яблони, тот же забор, та же Мурка на подоконнике. Но что-то сдвинулось, как сдвигается стрелка весов, когда на чашу ложится последняя гирька.
Апрель в Калиновке пах талым снегом и чёрной землёй. Зинаида перекапывала огород, Полина «помогала» — таскала за ней лейку и засыпала семена вперемешку с песком и конфетными обёртками. Настя стояла на крыльце, придерживаясь за перила, и командовала:
— Мама, морковь левее! Полинка, не наступай на грядку!
— Я не наступаю! Это нога сама!
Андрей сидел на ступеньке и чинил табуретку — ножка расшаталась, он приматывал её проволокой, потому что клей кончился, а в «Алисе» продавали только ПВА, который для мебели не годился.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый, московский.
— Ладейников? — Голос мужской, деловой. — Это из комиссии. Ваше дело пересмотрели. Вы допущены к практике. Можете приступать — направление в любую клинику по выбору.
Андрей помолчал. Посмотрел на Настю, которая спускалась с крыльца — осторожно, по одной ступеньке, но без палки, без помощи. Посмотрел на Полину, которая показывала Зинаиде дождевого червяка и спрашивала, можно ли его назвать Борисом. Посмотрел на свои руки — спокойные, ровные, с проволокой между пальцами.
— Спасибо, — сказал он. — Я перезвоню.
Убрал телефон. Закончил табуретку. Поставил её ровно — на все четыре ножки.
Настя подошла, села рядом.
— Кто звонил?
— Комиссия. Допустили.
— К хирургии?
— Да.
Она помолчала. Потом спросила — тихо, глядя на Полину:
— Уедешь?
Андрей взял её руку. Пальцы были тёплые, живые, и его пальцы не дрожали.
— В Полтавске есть районная больница, — сказал он. — Новый главврач ищет хирурга. Сорок километров — не Москва. Но и не край света.
Настя повернулась к нему.
— А жить? Здесь?
— Если Зинаида Тихоновна не выгонит.
— Не выгоню, — раздалось от грядок. — Только за комнату теперь — шесть тысяч. Инфляция.
Полина захохотала. Мурка на подоконнике дёрнула ухом.
Андрей обнял Настю — не осторожно, как в первый раз, а крепко, по-настоящему, обеими руками. Она уткнулась лицом ему в плечо, и он чувствовал, как она дышит — ровно, спокойно, как дышат люди, которые наконец-то перестали бояться.
За забором шла баба Шура с вёдрами на коромысле. Увидела их, остановилась, покачала головой и пошла дальше — но улыбнулась.
Деревня жила своей жизнью: лаяли собаки, дымили трубы, за лесом гудела трасса. Обычный день. Обычная жизнь.
Просто теперь в ней было всё, что нужно.