Нина всегда считала, что у неё хороший нюх на неприятности. Поэтому, когда в голове зародилась идея поехать к мужу без предупреждения, она сначала отмахнулась от неё, как от назойливой мухи. Потом ещё раз отмахнулась. А на третий раз уже покупала билет на электричку до станции «Сосновый Бор», где находился ведомственный санаторий «Здравица».
Всё выглядело идеально романтично. Андрей уже две недели лежал там после небольшой операции — ничего страшного, просто профилактика плюс курс процедур. Он каждый вечер звонил, скучающим голосом, шутил про кашу без соли и медсестёр с железными характерами. Нина слушала, улыбалась в трубку и думала: «А ведь можно просто приехать. С пирожками. С бутылкой его любимого „Каберне“. Пусть обалдеет от счастья».
Она даже надела то самое бордовое платье, которое он когда-то назвал «оружием массового поражения». Сверху тёплая кашемировая шаль — февраль всё-таки. В сумке — домашние котлеты в контейнере, свежий яблочный пирог, термос с кофе. Всё как в лучших традициях жён из старых советских фильмов. Ей нравилось играть эту роль. Иногда — очень нравилось.
Электричка пахла мокрой шерстью и хвоей. Нина сидела у окна, смотрела, как за стеклом мелькают одинаковые сосны, и улыбалась своему отражению. Ей тридцать восемь, а в такие моменты она всё ещё чувствовала себя двадцатичетырёхлетней девочкой, которая едет на первое свидание.
Санаторий стоял на отшибе, за высоким забором с зелёными воротами. На проходной её пропустили без вопросов — фамилия мужа была в списках, а Нина умела улыбаться так, что вахтёры сразу вспоминали собственную молодость.
— Корпус № 3, второй этаж, комната 214, — сказала женщина в синем халате и подмигнула. — Только не шумите, у них сейчас тихий час.
Нина кивнула, хотя внутри уже стучало: «Тихий час? Отлично. Я умею быть очень тихой, когда целую спящего мужа в висок».
Она поднималась по лестнице, стараясь не стучать каблуками. На втором этаже пахло йодом, эвкалиптом и чем-то сладковатым — то ли вареньем из столовой, то ли чьими-то духами. Дверь в 214-ю была приоткрыта. Нина толкнула её осторожно, уже готовая шепнуть: «Сюрпри-и-из…»
И замерла.
На кровати Андрея, аккуратно заправленной казённым серо-голубым пледом, сидела женщина. Не медсестра. Не родственница. Совершенно посторонняя женщина лет тридцати пяти, с длинными тёмно-русыми волосами, собранными в низкий хвост. На ней был кремовый свитер крупной вязки и узкие джинсы. На коленях — раскрытый ноутбук. Андрей лежал рядом, на боку, подложив руку под щеку, и смотрел на экран. Они оба улыбались чему-то, что происходило в кадре. Тихо, почти беззвучно смеялись.
Нина стояла в дверном проёме, всё ещё держа сумку с пирожками. Её мозг пытался сложить картинку в понятное предложение, но буквы рассыпались.
Женщина заметила её первой.
— Ой… — она захлопнула ноутбук. — Здравствуйте.
Андрей повернул голову. Его глаза расширились, потом сузились, потом снова расширились — как будто он пытался перезагрузить реальность.
— Нин… ты… как ты здесь?
Голос у него был хриплый, будто он только что проснулся. Хотя явно не спал.
Нина медленно вошла. Поставила сумку на стул. Очень аккуратно, чтобы ничего не звякнуло.
— Сюрприз, — сказала она. Голос прозвучал ровно. Даже слишком ровно. — Я думала, ты обрадуешься.
Женщина встала. Движения у неё были плавные, уверенные. Она протянула руку:
— Лена. Рада познакомиться.
Нина посмотрела на протянутую ладонь, потом на лицо Лены. Потом снова на мужа.
— А я Нина. Его жена. Тоже рада.
Рукопожатия не произошло. Лена опустила руку и слегка улыбнулась — не виновато, а скорее с пониманием, как будто давно готовилась к этому моменту.
Андрей сел на кровати. Плед сполз на пол. Он был в серой футболке и спортивных штанах санатория. Выглядел он неожиданно здоровым для человека, который якобы «восстанавливается после операции».
— Нин, это… это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? — спросила Нина спокойно. — Расскажи. Я послушаю.
Лена сделала шаг назад, к окну.
— Может, я выйду?
— Нет, — одновременно сказали Нина и Андрей.
Они посмотрели друг на друга. Впервые за много лет в этом взгляде не было привычной нежности. Только усталое, почти деловое любопытство.
— Лена — коллега, — начал Андрей. — Мы вместе работали над проектом последние два года. Она приехала… помочь с отчётом. У нас дедлайн через десять дней, а я тут валяюсь.
— С ноутбуком на коленях у тебя в кровати, — добавила Нина. — Удобно.
Лена тихо выдохнула.
— Я понимаю, как это выглядит.
— Правда? — Нина повернулась к ней. — Тогда расскажи, как это выглядит со стороны. Мне интересно.
Лена посмотрела на Андрея. Тот молчал. Тогда она заговорила сама — негромко, но твёрдо.
— Мы не спим вместе. Если это то, о чём вы сейчас думаете. Мы… близкие друзья. Очень близкие. Последние полгода. И да, я приезжала сюда уже третий раз. Потому что ему плохо одному. Потому что он не умеет просить о помощи. А я умею давать её.
Нина почувствовала, как в груди что-то сжалось — не больно, а просто тесно.
— То есть ты его… поддерживаешь морально?
— Да. И не только морально, — Лена посмотрела ей прямо в глаза. — Я готовлю ему нормальную еду вместо этой столовской каши. Сижу с ним до ночи, когда ему больно и страшно. Слушаю, когда он говорит, что боится, что больше никогда не сможет нормально ходить. Обнимаю, когда он плачет. Потому что он плачет, Нина. Почти каждую ночь. А вы об этом не знаете.
Последняя фраза упала, как камень в воду. Круги пошли по всей комнате.
Андрей закрыл лицо руками.
— Лена, не надо.
— Надо, — отрезала она. — Раз уж она приехала. Пусть знает.
Нина медленно опустилась на стул рядом с сумкой. Котлеты внутри уже остыли. Пирог, наверное, тоже.
— Ты плачешь по ночам? — спросила она мужа тихо.
Он кивнул, не поднимая головы.
— Почему ты мне не говорил?
— Потому что ты всегда говорила: «Всё будет хорошо». И я верил. А потом перестал верить. И мне стало стыдно.
Нина молчала долго. Потом посмотрела на Лену.
— Ты его любишь?
Лена чуть улыбнулась — горько, без вызова.
— Да. Очень. Но я не собираюсь разрушать вашу семью. Я просто… рядом. Пока ему нужно.
— А ему нужно?
Андрей наконец поднял голову. Глаза красные.
— Мне нужна ты, Нин. Но мне нужна и правда. А правда в том, что я уже полгода не тот, кем был. И я не знаю, вернусь ли. А Лена… она просто не отворачивается.
Нина встала. Подошла к окну. За стеклом стояли сосны — бесконечные, одинаковые, равнодушные. Она смотрела на них и думала, что всю жизнь старалась быть правильной женой. Умной. Сильной. Поддерживающей. Такой, которая не задаёт лишних вопросов и всегда говорит «всё будет хорошо».
А оказалось — этого мало.
Она повернулась к ним обоим.
— Я не буду устраивать сцен и кричать, что вы оба подонки. Мне сорок скоро. У меня уже нет сил на красивые истерики.
Она посмотрела на Андрея.
— Ты можешь остаться здесь сколько нужно. Или вернуться домой. Решай сам. Но если вернёшься — мы будем говорить. По-настоящему. Без «всё будет хорошо». Без вранья. Без чужих женщин в твоей палате.
Потом она посмотрела на Лену.
— А тебе я скажу только одно. Если ты действительно его любишь — не позволяй ему прятаться. Ни от боли, ни от меня, ни от самого себя. Потому что он в этом мастер.
Лена кивнула. Один раз. Очень серьёзно.
Нина взяла сумку. Она была тяжёлой, но уже не такой тёплой.
— Я поехала. Электричка через сорок минут.
Андрей встал с кровати. Сделал шаг. Потом ещё один. Движения были осторожными, но он шёл сам.
— Нин…
Она остановилась в дверях.
— Не сейчас. Не здесь. Не при ней.
Он замер.
Нина вышла в коридор. Дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно.
Она спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в ушах. На проходной вахтёрша спросила:
— Уже уезжаете? Так быстро?
Нина улыбнулась — той самой улыбкой, которой она улыбалась всегда.
— Да. Сюрприз не удался.
Она вышла за ворота. Снег падал крупными хлопьями. Сосны стояли молча. Нина подняла воротник и пошла к станции.
В сумке тихо звякнул термос. Кофе, наверное, ещё тёплый.
Она подумала, что дома сядет на кухне и впервые за много лет позволит себе просто посидеть и поплакать. Без красивых фраз. Без «всё будет хорошо».
Просто поплакать.
А потом — дальше жить. Но уже скорее всего одна...