В июле 1918-го на московской площади Марина Цветаева ждала трамвая вместе с дочерью. Стояла унылая погода и накрапывал дождь. Вдруг где-то поблизости раздался резкий выкрик газетного разносчика, перекрывший шум толпы:
«Расстрел Николая Романова! Романов расстрелян рабочим Белобородовым!»
Цветаева потом запишет в дневнике, что ни один человек на остановке не вздрогнул. Люди покупали газету, скользили глазами и отводили взгляд.
«Куда? Да так, в пустоту».
Сама она наклонилась к дочке и тихо попросила помолиться за убитого царя. Фамилию того «рабочего» из крикливого газетного заголовка она, вероятно, забыла через неделю, а зря, потому что судьба этого человека оказалась не менее страшной, чем судьба тех, кого он отправил на верную гибель.
Большевики не зря сыграли в газетных заголовках на противопоставлении царя и рабочего, мол, народ свершил правосудие. Кем же был этот рабочий, чья подпись навсегда осталась на одном из самых страшных документов русской истории?
Октябрь 1891 года, посёлок при Александровском заводе, глухой угол Соликамского уезда Пермской губернии. Здесь появился на свет Александр Георгиевич Белобородов, в семье, где и отец, и мать были заводскими до мозга костей.
Всё его школьное образование уместилось в несколько классов церковно-приходской школы (по другим сведениям это было начальное училище; как шутили тогда, «ЦПШ и коридор»). Впрочем, местный священник, руководивший школой, мальчика запомнил и отметил его «умственный кругозор», выделявший Сашу среди товарищей.
Дальше был завод: сначала работа электриком, потом помощником конторщика. А к пятнадцати годам Александр уже был подпольщиком.
В шестнадцать его арестовали за прокламации, и четыре года он провел в пермской тюрьме. Там, в камере, Белобородов и познакомился с человеком, который через несколько лет круто изменит его судьбу, с Яковом Свердловым.
А вот и ещё один поворот, о котором мало кто вспоминает.
По одной из версий (её приводил в мемуарах близкий знакомый семьи), Александр Белобородов приходился потомком пугачёвскому атаману Ивану Белобородову, тому, которого Пушкин вывел «тщедушным и сгорбленным старичком» в «Капитанской дочке». Атаман был схвачен после бунта, допрошен в Казани и казнён в Москве по повелению Екатерины Второй.
Вот и подумайте, читатель: потомок человека, казнённого по указу Екатерины, сам подписывает смертный приговор потомку Екатерины. Если это и совпадение, то уж больно литературное.
Среди тех, кто позже пытался разобраться в екатеринбургском расстреле, был следователь Николай Соколов, колчаковец, человек дотошный, но далеко не беспристрастный.
В своих материалах он отозвался о Белобородове с нескрываемым презрением:
«Распропагандированный рабочий, невежественный, он был порождением уральской глуши. Его, быть может, никогда бы не увидели за её пределами, если бы не убийство царской семьи».
Здесь Соколов, при всей его следственной точности, попал пальцем в небо. Да, Белобородов не окончил гимназии, но назвать его просто «невежественным» было бы неправдой.
Позже, уже в ссылке, он самостоятельно выучил английский и занимался высшей математикой. Увлекался Пушкиным, он был человеком с амбициями, с волчьей хваткой и, как деликатно выразился один из товарищей, «не по-мальчишески твёрдым взглядом».
В начале 1918-го двадцатишестилетний Белобородов возглавил Уральский областной Совет. Край огромный, шесть губерний, от Вятки до Оренбурга.
И вот в этот край привезли из Тобольска арестованного царя с семьёй.
Признаться, меня поразила одна деталь из собственных воспоминаний Белобородова. Он писал совершенно откровенно:
«Мы считали, что, пожалуй, нет даже надобности доставлять Николая в Екатеринбург, что если представятся благоприятные условия во время его перевода, он должен быть расстрелян по дороге».
То есть молодой председатель Уралсовета хладнокровно прикидывал, нельзя ли убить бывшего императора ещё в пути. Как прикидывают, удобно ли заехать на почту по дороге в контору.
Когда царскую семью всё-таки доставили в Екатеринбург живой, случился один разговор, который многое объясняет. Николай обратился к кому-то из охраны:
— Скажите, Белобородов, он еврей? Мне кажется, он похож на русского...
— Русский и есть, - ответили бывшему царю.
Николай замолчал. Потом спросил, видимо, совершенно искренне:
— Но как же тогда он председатель областного Совета?
До последних дней Николай II искренне не мог взять в толк, что русский рабочий способен руководить чем-то серьёзнее заводского цеха. За это непонимание новой реальности ему пришлось заплатить.
Двенадцатого июля 1918 года Уральский Совет принял решение расстрелять Романовых, не дожидаясь суда. Белые подходили к Екатеринбургу, город мог пасть со дня на день. Белобородов подписал решение.
В ночь с 16 на 17 июля семью казнили в подвале Ипатьевского дома, а наутро Белобородов отправил шифрованную телеграмму в Москву, секретарю Совнаркома Горбунову:
«Передайте Свердлову, что всё семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации».
Вчитайтесь в это слово - «официально».
Человеку двадцать шесть лет, за плечами церковно-приходская школа и электромонтёрский цех, а он уже свободно орудует языком государственного вранья.
В газеты дали только казнь царя, про то, что в том подвале были казнены его жена, четыре дочери, сын-подросток, лейб-медик Боткин, камердинер, горничная и повар, ни слова.
«Семья эвакуирована в надёжное место», - написали в газетах.
И вот что примечательно, ведь ни тогда, ни потом Белобородов не выразил ни тени сожаления о случившемся.
Напротив, его неоконченные мемуары, написанные уже в двадцатые годы, поражают деловитым тоном. Там он обсуждает расстрел царской семьи так, как обсуждают удачно проведённую хозяйственную операцию.
Историки отмечают, что никто из причастных к екатеринбургскому расстрелу никогда не раскаивался, потому что все считали содеянное законным революционным актом.
Да и Москва подтвердила:
18 июля Президиум ВЦИК официально признал решение Уральского Совета «правильным».
Для Белобородова это стало не просто оправданием, для него это стало главной строкой в его революционной биографии, тем, чем он гордился до конца.
А через восемь дней Екатеринбург пал.
Местная газета «Уральский рабочий» поспешила напечатать передовицу, суть которой сводилась к тому, что рабоче-крестьянская власть проявила «крайний демократизм» и не стала устраивать для «всероссийского убийцы» особого ритуала, а поступила с ним как с обыкновенным разбойником.
Демократизм, значит. Стрельба в подвале у них называлась демократизмом.
И при этом не было ни единого слова о том, что заодно с «разбойником» погубили пятерых детей, которым было от тринадцати до двадцати двух лет.
А для самого Белобородова карьера только начиналась.
Ленин ценил его организаторские таланты (фамилия Белобородова упоминается в ленинской переписке семнадцать раз, а в «Биографической хронике» вождя все шестьдесят четыре).
В апреле 1919-го Белобородов получил от Ленина мандат Совета Рабочей и Крестьянской Обороны с практически неограниченными полномочиями . Отстранять и предавать суду любых должностных лиц, пользоваться прямым проводом, ездить в первом классе. Ему предстояло подавить Вёшенское восстание на Дону, то самое, которое Шолохов позже опишет в «Тихом Доне».
И Белобородов подавлял. Как вспоминали выжившие станичники, его деятельность запомнилась жёсткими репрессиями против восставших казаков и их семей (что, собственно, подтверждено документами). Казачий край горел. За «заслуги» перед Красной Армией в 1920-м Белобородову вручили орден Красного Знамени.
А ведь за несколько месяцев до того, в марте 1919-го, на VIII партийном съезде Белобородова едва не усадили в кресло председателя ВЦИК, то есть формального главы всей Советской России.
Только вдумайтесь: рабочий с церковно-приходским образованием и вдруг номинальный правитель страны. Выбрали, правда, Калинина, как фигуру более компромиссную, но сам факт показателен.
С 1921 года Белобородов стал заместителем наркома внутренних дел, а с августа 1923-го уже наркомом. Сменил на этом посту самого Дзержинского.
Вот и судите, бывший уральский электрик занял кресло «Железного Феликса». При Белобородове появился Соловецкий лагерь принудительных работ особого назначения - одно из первых учреждений того, что позже назовут системой ГУЛАГа.
И при нём же работала Деткомиссия ВЦИК, «Комиссия по улучшению жизни детей». Возглавлял её лично нарком.
Человек, подписавший расстрел четырёх царских дочерей и тринадцатилетнего мальчика, теперь заботился о детях.
А в народе тем временем ходили деньги с его подписью. В восемнадцатом году, когда Москва не могла обеспечить бумажными знаками отрезанный фронтами Урал, Наркомфин дал Уральскому совету право печатать собственные кредитные билеты.
Их штамповали в пермской типографии, а прозвали в народе «расстрельными», потому что внизу каждой купюры стояла та самая подпись: А. Белобородов.
Дочь Белобородова, Александра Александровна, много лет спустя вспоминала отца совсем иначе, чем его знали по газетным заголовкам. Человек замкнутый и суровый, он дома становился другим. Покупал дочке книги и игрушки, брал с собой на парад на Красную площадь.
«Отец бережно, как драгоценную реликвию, хранил личную записку В. И. Ленина, небольшого размера листок, написанный карандашом», - рассказывала она.
В кабинете стояли шкафы с книгами. Семья жила на улице Грановского, партмаксимум составлял двести двадцать пять рублей в месяц. Не бедствовали, но и не жировали.
Беда подкралась оттуда, откуда Белобородов, пожалуй, сам не ждал.
Он всё ближе сходился с Троцким, подписал знаменитое «Заявление 46» против «режима фракционной диктатуры» (читай, против Сталина).
А потом и вовсе приютил опального Льва Давидовича у себя на квартире.
«Я жил уже не в Кремле, а на квартире у моего друга Белобородова, который всё ещё числился народным комиссаром внутренних дел, хотя его самого по пятам преследовали агенты ГПУ», - вспоминал позже Троцкий в книге «Моя жизнь».
Есть ещё один эпизод, о котором обычно вспоминают вскользь.
В 1919 году, менее чем через год после расстрела Романовых, Белобородова тайно поместили на психиатрическое освидетельствование в Центральный красноармейский госпиталь.
Комиссия врачей, после длительного клинического обследования, признала его душевнобольным с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз». Но карьера человека, у которого в личном деле значился такой диагноз, продолжалась ещё восемь лет.
В ноябре 1927-го всё кончилось.
Белобородова исключили из партии, сняли с наркомовского кресла и по решению Особого совещания при ОГПУ сослали в область Коми.
Оттуда его перевели в Бийск. В 1929-м он написал покаянное письмо в ЦК, признал ошибки, порвал с троцкизмом. Его восстановили и отправили в Ростов-на-Дону на мелкую хозяйственную должность, уполномоченного комитета заготовок.
Для бывшего наркома, привыкшего к прямому проводу с Кремлём и вагонам первого класса, это было, мягко говоря, унизительно.
Дочь вспоминала, что в Ростове отец очень много работал, вечерами приносил бумаги в портфеле. Продолжал самообразование, высоко ценил Пастернака. Играл с дочерью, ходил с ней на концерты Ойстраха. Жизнь, казалось, наладилась.
Но однажды (дочери запомнилось это на всю жизнь) отец сжёг целый сундук с бумагами. Он уже чувствовал, что за ним придут.
Пятнадцатого августа 1936 года Белобородова арестовали. Через несколько дней забрали и жену Франю. Его поместили на Лубянку, и полгода он держался. На допросах и очных ставках виновным себя не признавал.
Тогда подключили других следователей, Когана и Осинина. Те добивались показаний куда жёстче (обоих, к слову, самих расстреляют в 1940-м за фальсификацию следственных дел). От Белобородова всё-таки получили «признательные показания».
Все три протокола допроса были напечатаны на машинке, без стенографирования. С материалами дела обвиняемого не ознакомили.
В конце мая 1937-го Ежов доставил Сталину любопытный документ. Это было заявление арестованного Белобородова, в котором он подробно перечислял бывших товарищей по оппозиции: кто что говорил, кто с кем встречался.
О себе не было ни слова. Сталин мгновенно раскусил манёвр.
На полях сопроводительной записки появилась резолюция красным карандашом:
«Ежову. Можно подумать, что тюрьма для Белобородова как трибуна для произнесения речей, касающихся всякого рода лиц, но не его самого. Не пора ли нажать на этого господина и заставить его рассказать о своих грязных делах? Где он сидит: в тюрьме или гостинице? И. Ст.»
«Нажали». Чем именно, несложно догадаться.
Суд состоялся 8 февраля 1938 года. Военная коллегия Верховного суда управилась за четверть часа. На следующее утро его увезли на «Коммунарку», подмосковный полигон, где казнили.
Жену Франю Викторовну расстреляли 15 апреля того же года. Дочку Сашу воспитали родственники.
Она выросла, стала врачом, двадцать лет заведовала отделом здравоохранения в Свердловске.
«Мои родители навсегда остались для меня образцом большевиков-ленинцев, беззаветно преданных делу революции», - говорила она уже в восьмидесятых.
Верила ли она в это? Пожалуй, верила.
В 1958-м Белобородова реабилитировали. В 1962-м восстановили в партии.
А на уральских базарах ещё в двадцатые годы мелькали кредитные билеты с его подписью. «Расстрельные», как их ласково называл народ. Подпись-то была одна и та же, что на деньгах, что на том июльском решении.