Лес встретил их тишиной. Не той тишиной, что бывает в поле или в избе, когда все спят, — а мёртвой, гулкой, как в церкви после отпевания. Даже птицы не кричали. Даже ветер не шумел в кронах — только где-то глубоко под ногами чавкала вода, да изредка лопалась кора на старых деревьях.
Григорий наклонился к ручью, плеснул в лицо водой, смывая чужую кровь. Засохшая корка поползла по щекам, обнажая свежие ссадины. Потом поднялся и пошёл за ней, спотыкаясь через каждые три шага.
— Да стой ты! — прохрипел он, когда нога в очередной раз провалилась в мох по колено. — Куда прешься как слепая? Тут топи кругом!
Она не остановилась. Даже не обернулась.
Григорий догнал её в два прыжка, схватил за плечо, развернул к себе. Хотел ударить — просто так, со злости, чтоб выплеснуть хоть что-то, что клокотало внутри. Но она подняла голову, и он снова увидел эти глаза. Серые, спокойные, не мигающие. Она смотрела на его губы.
— Ты... — начал он и осекся.
До него дошло. Ну да. Глухая же. Совсем. Она не слышит ни его крика, ни леса, ни даже собак, которые, наверное, уже взяли след. Мир для неё — как это болото: тихий, вязкий, без единого звука.
Григорий выдохнул, разжал пальцы. Махнул рукой — иди, мол. Куда ты денешься.
Она пошла дальше, но теперь медленнее. Оглядывалась, смотрела под ноги и показывала ему, куда ступать. То на кочку ткнет пальцем, то на упавшее дерево. А он, здоровый мужик, бывший опричник, шёл за ней, как телок за маткой, и злился на себя за эту дурацкую покорность.
К полудню вышли к ручью. Вода чёрная, торфяная, но чистая, пить можно. Григорий рухнул на колени, зачерпнул горстью, напился. Краем глаза увидел, что девка стоит рядом и мнёт в руках свой узелок.
— Чего встала? — буркнул он. — Пей, не бойся.
Она не шелохнулась. Только смотрела на воду, потом на него.
Григорий вздохнул. Встал, подошёл к ней. Взял её руку — она дернулась сначала, но потом замерла. Он поднес её ладонь к воде, окунул пальцы. Холодно. Потом поднес её руку к её же рту: «Пей, дура».
Она поняла. Опустилась на колени, сложила ладони лодочкой, начала пить. Маленькими глотками как птица.
Григорий сел на камень, достал из заплечного мешка краюху хлеба. Отломил половину, протянул ей.
— На.
Она взяла хлеб, понюхала, потом вдруг разломила свой кусок пополам и одну половинку протянула обратно ему.
— Я ж тебе дал, — нахмурился он. — Ешь давай.
Она помотала головой. Сунула хлеб ему в руку и показала жест: сначала на него, потом себе на рот, потом опять на него. «Ты ешь, я потом».
— Чудная, — проворчал Григорий, но хлеб взял.
Сидели молча. Он жевал, она смотрела, как он жуёт. Потом вдруг тронула его за руку — ту, искалеченную. Он дернулся, спрятал руку за спину.
— Не трожь.
Она не обиделась. Просто кивнула и показала на свою грудь. Потом сложила пальцы щепоткой и провела по воздуху — вроде как листья сыплются.
Григорий смотрел и ничего не понимал.
— Чего ты показываешь? — спросил он. — Я не разумею.
Она вздохнула так же, как вздыхают люди, когда не могут объяснить маленькому ребенку что-то простое. Потом встала, отошла к кустам, нарвала каких-то листьев. Вернулась, протянула ему.
— Это чего? Жрать?
Она покачала головой. Взяла его руку — на этот раз он не отдернул — и положила листья на ссадины, что покрывали его руки. Прижала ладонью, подержала. Листья были прохладные и пахли горько, но боль и правда стала утихать.
— Травница, значит, — тихо сказал Григорий. — За это и жгут.
Она смотрела на его губы, ловила слова. Когда он замолчал, кивнула. И показала рукой в сторону, откуда они пришли. Потом провела пальцем по горлу, покачала головой и прижала руку к сердцу.
— Знаю, — Григорий отвернулся. — Люди — звери. Я-то знаю лучше всех.
Солнце уже клонилось к закату, когда Григорий уловил то, чего боялся больше всего.
Собаки.
Лай доносился издалека, но шёл он точно по их следу. Григорий вскочил, прислушался. Девка тоже встала — не услышала, конечно, но увидела, как он напрягся.
— Погоня, — выдохнул он. — С собаками.
Он заметался по поляне, как волк в клетке. По земле не уйти: псари натасканы, возьмут след быстро. На дерево залезть? Смешно. В болото? Самим же сдохнуть.
Он взглянул на девку. Она стояла неподвижно, глядя в чащу. Потом повернулась к нему, взяла за руку и повела.
Не в сторону от лая. А прямо на него.
— Ты куда? — зашипел Григорий. — Там же они!
Но она тянула его вперёд, и он пошёл. Потому что выхода всё равно не было.
Она вывела их к трясине. Самой настоящей — зелёной, обманчивой, с редкими кочками, что дрожали под ногами. Григорий понял её замысел и похолодел.
— Ты с ума сошла! Там же трясина! Засосёт — и поминай как звали!
Она посмотрела на него. Потом приложила палец к губам — тсс. И шагнула на первую кочку.
Кочка не провалилась.
Она шагнула на вторую. Потом на третью. Григорий смотрел и не верил глазам — она шла по болоту, как по мостовой, выбирая какие-то невидимые ему тропы. Оборачивалась, показывала, куда ступать.
Собаки заливались уже совсем близко.
Григорий перекрестился впервые за много лет и шагнул следом.
Они шли долго. Ноги вязли в жиже, но девка вела его уверенно, ни разу не ошиблась. А когда оглянулись — сзади, на краю болота, метались фигурки с факелами. Собаки выли, но в трясину лезть не решались.
— Отстали, — выдохнул Григорий, чувствуя, как дрожат колени. — Умная ты, девка...
Она смотрела на него. Потом вдруг улыбнулась, впервые за всё время. Светло так, по-детски.
И вдруг шагнула вперёд — и провалилась.
Мгновение — и её уже не было видно, только руки с узелком торчали над зелёной жижей.
— Твою мать!
Григорий бросился вперёд, сам проваливаясь по пояс, нашарил руку, схватил, дернул. Тяжелая, будто вся вода тянула её вниз. Он уперся ногами в кочку и рванул, что было сил.
Жижа отпустила её нехотя, с противным чавкающим звуком. Она вылетела наружу, вся черная в тине, кашляя и хватая ртом воздух.
Григорий вытащил её на кочку, сам сел рядом, трясясь от злости.
— Дура! — заорал он, зная, что она не слышит. — Совсем дура! Чуть не утопла! Я за тобой, понимаешь, полез! За тобой, дура немытая!
Она смотрела на его губы. Смотрела внимательно, ловя каждое слово. А потом вдруг протянула руку и погладила его по щеке. Грязной, мокрой ладонью. И улыбнулась снова.
Григорий замолчал на полуслове.
Смотрел на неё и молчал.
А сзади, с той стороны болота, всё ещё доносился лай, но тише, дальше. Отстали псари. Не сунулись.
— Ладно, — хрипло сказал он. — Живы пока.
Она кивнула. Встала, отжала подол, поправила узелок — узелок, кстати, она не выпустила даже в трясине. И показала рукой вперёд.
— Ну веди, — Григорий поднялся пошатываясь. — Веди, раз такая умная. Только смотри под ноги, чтоб больше не нырять.
Она снова кивнула и пошла вперёд. Уверенно, как по своей избе.
Григорий шёл следом и думал, как же так вышло, что он, палач и убивец, идёт за глухой девчонкой по Мёртвому Лесу, а она его спасает? Не он её — она его.
И от этой мысли становилось не по себе.
К ночи они вышли к большому озеру, заросшему ряской. И тут Григорий увидел то, отчего кровь застыла в жилах: на берегу, припав к воде, стоял огромный вепрь. И смотрел прямо на них.
............