«Предупреждение: данная история является художественным произведением и плодом авторского воображения. Любые совпадения с реальными именами, лицами или событиями прошлого и настоящего абсолютно случайны. Это чистое художественное размышление о выборе, инстинктах и человеческой природе. Текст может быть тяжелым для восприятия и не рекомендуется слабонервным».
Часть 1. Дом
Туман в то утро висел над пастбищами серый и липкий, как нестираная мешковина. Ганс стоял на крыльце, вслушиваясь в тишину конюшни. Там, помнил он, в глубине, глухо ударяла копытом в перегородку старая Гретта — тягловая кобыла, чей век уже подходил к концу. Ганс вспомнил вчерашний день, ярмарку в городе и едкую горечь во рту, которая не проходила до самого вечера.
Он продал Гретту. Продал перекупщику за пачку обесцененных бумажек, которые еще утром казались состоянием, а к полудню превратились в прах. Он шел по рядам сельхозтехники, прицениваясь к новой молотилке «Ланц», и чувствовал, как мир уходит у него из-под ног. Денег, за которые он отдал верное животное, не хватило даже на приводной ремень. Продавец в лавке смотрел на него с издевкой, а за стеной лавки кто-то истошно орал о свободе, о красных знаменах и о том, что скоро всё, что Ганс называл «своим», станет «нашим».
Отец тогда промолчал, только сильнее сжал черенок вил, когда Ганс вернулся с пустыми руками. Земля, их огромная, жирная земля, которую предки пахали сотню лет, вдруг стала казаться им обоим чужой, зыбкой, готовой рассыпаться в пыль под напором этого безумия.
А потом пришел Порядок.
Сначала это было просто Слово. Но слово упало в почву, удобренную страхом и нуждой, и проросло стремительно. Ганс помнит, как впервые за годы в их доме запах свежего хлеба перестал мешаться с запахом безнадеги. Марка стала твердой. Рабочие на полях перестали коситься на хозяйский дом, они теперь пели марши, и в этих маршах был ритм сердца самой земли.
Ганс шел по конюшне, поглаживая крупы новых, статных тяжеловозов. Селекция — это было хорошо. Это было правильно. Слабые, дефектные, больные — они не должны тянуть плуг будущего. Гретту было жалко, но Гретта была прошлым. Будущее принадлежало сильным.
К тридцать девятому ферма дышала мощью. Коровники сияли свежей известью, животные наливался весом, как по команде. Ганс чувствовал себя частью огромного, безупречно работающего механизма. Даже Солнце теперь вставало как будто специально для того, чтобы осветить его бесконечные гектары. Благодать лилась рекой, и Ганс принимал её как должное, как награду за верность порядку.
В конце августа пришла посылка. Коричневый картон, казенный штамп. Ганс развернул её в своей комнате, где пахло воском и чистым бельем. Серое сукно мундира легло на плечи плотно, как влитое. Он взглянул в зеркало — там больше не было измотанного фермера, пытающегося выторговать лишний пфенниг за клячу. Там стоял человек, который сам стал Законом.
Первого сентября он сидел на борту грузовика. Пыль польских дорог была мягкой и теплой. Ганс смотрел на чужие поля, на чужих, испуганных крестьян у обочин, и в голове его была кристальная ясность. Он не шел убивать, он шел расширять пространство для того изящного и правильного мира, который он выстроил у себя дома. Его ресурс был бесконечен, его право — абсолютным. Он просто делал свой выбор, не зная, что за этим выбором всегда следует послевкусие.
Часть 2. Мир
Вторая зима на Востоке окончательно стерла в Гансе того парня, что когда-то умел различать сорта клевера по запаху. Теперь мир для него пах по-другому: гарью, замерзшим железом и сладковатым привкусом пороховых газов, который оседал на языке после каждой чистки карабина. Но самым главным запахом был запах жестяной коробочки.
Он помнил свой первый раз — тот пыльный польский двор в тридцать девятом. Тогда всё было по-другому. Солнце светило по-летнему, и Ганс еще чувствовал тяжесть своих крестьянских рук, которые привыкли созидать, а не разрушать. Ему приказали вывести к сараю двоих: старика в нелепом жилете и женщину, которая кутала в шаль какой-то сверток. Ганс стоял перед ними, и его палец на спусковом крючке дрожал так сильно, что казалось, карабин сейчас просто выпадет из рук. В горле стоял ком, а в ушах шумело от стыда.
Его подозвал лейтенант. Он не кричал. Он просто по-отечески положил руку Гансу на плечо и протянул маленькую белую таблетку.
— На, глотни, парень. Это от усталости. Чтобы голова была ясной. Мы же здесь порядок наводим, забыл? Санитарная работа.
Ганс проглотил её, даже не запивая. Через пять минут мир вокруг него изменился. Пыль перестала быть грязной — она стала золотистой. Крики птиц превратились в четкую симфонию. А старик и женщина... они перестали быть людьми. Под действием «Элексира» они стали просто помехами на фоне идеально выбеленной стены сарая. «Дефекты системы», — мелькнуло в голове, и Ганс нажал на курок. Без дрожи. С какой-то странной, пугающей легкостью. Он почувствовал себя не убийцей, а хирургом, который удаляет опухоль.
С этого момента он перестал жить — он начал функционировать.
Год в охране лагеря прошел как один длинный, звенящий день. Ганс стал «профессионалом». Он научился не смотреть в глаза тем, кто выходил из вагонов. Зачем? Ведь у него в коробочке была Ясность. Он заливался химией постоянно, увеличивая дозу, когда тишина ночи становилась слишком колючей. Без таблеток в его черепе начинала ворочаться какая-то липкая, темная тварь — остатки той совести, которую мать пыталась спасти, умоляя его уйти в горы. Совесть ныла, напоминая о старике в жилете, о запахе парного молока на отцовской ферме, о том, что он — Человек.
Но одна маленькая крупинка — и снова тишина. Мир под "Бодростью" был стерильным, логичным и удивительно эффективным. Ганс маниакально следил за графиками перевозок, за чистотой бараков, за расходом угля. Ему было плевать на победу рейха, плевать на фюрера. Его единственной истиной стала эта химическая добавка к жизни. Он писал отцу: «Папа, здесь идеальный порядок. Мы строим мир, где каждый на своем месте». Он не врал — он действительно видел мир таким через стеклянную призму вещества.
Все рухнуло в одну ночь. Партизанский налет на штаб в соседней деревне превратил его «стеклянный рай» в кровавое месиво. Ганс видел тела друзей — обгоревшие, изуродованные. Его «прайд» был атакован, и древний, звериный инстинкт защиты территории взревел внутри.
Их полк бросили на зачистку. «Карательная операция» — так это называлось в приказах. Для Ганса это было просто «удаление сорняков». Он шел в цепи по хрустящему снегу, закидывая таблетки в рот пригоршнями, как семечки. Глотал, не жуя, чувствуя, как по венам разливается холодный, электрический ток. Его зрачки расширились, мир стал невыносимо ярким. Он видел каждую ворсинку на шинели соседа, слышал, как скрипит снег под сапогами в километре от него.
В первой же деревне начался ад. Ганс врывался в хаты, и его автомат работал в такт его бешено колотящемуся сердцу. Он видел лица — испуганные, детские, женские — но под ядом они были лишь тенями, мешающими его движению. Он стрелял в крики. Стрелял в плач. Он видел, как кровь брызжет на иконы в углах, как дохнет скот в загонах, подожженных огнеметами. В его голове гудело, как в трансформаторной будке. Он чувствовал себя богом войны, хозяином этой земли, который пришел забрать свой долг. Совесть? Она была забита ногами где-то в подвале его сознания, залитая литрами спирта и завалена таблетками. Он был идеальной машиной смерти, «ангелом», которому дали в руки молнию.
Часть 3. Вкус
Расплата пришла буднично. Ганс перелезал через низкий плетень на окраине очередной горящей деревни, когда в грудь ударило чем-то тяжелым и невыносимо горячим. Пуля прошла сквозь сукно, сквозь плоть, раздробила ребро и застряла где-то возле позвоночника. Ганс рухнул навзничь, прямо в глубокую колею, залитую грязной жижей и коровьим навозом.
И тут произошло то, чего не было в уставах СС.
Смерть оказалась сильнее любой фармакологии. В момент смертельной опасности его собственное тело выдало такой чудовищный выброс адреналина, что он, как мощный растворитель, за секунды вымыл весь Эффект из его нейронов. Стеклянный купол, в котором Ганс жил последние годы, взорвался с оглушительным звоном.
Мир обрушился на него всей своей первобытной тяжестью.
Ганс лежал, захлебываясь теплой, соленой кровью, и вдруг почувствовал запахи. Боже, как много было запахов! Пахло горелой костью, пахло пороховым дымом, но острее всего — пахло навозом. Тем самым, родным, деревенским запахом, который он знал с колыбели. Он повернул голову, превозмогая адскую боль. В пяти шагах от него, у разрушенной стены сарая, лежала корова. Её вымя было распорото осколком, она еще подергивала ногами, и её огромный, влажный глаз смотрел прямо на Ганса. В этом глазу не было ненависти — там была только бесконечная, тихая мука.
И в этот момент пришло осознание.
Он был голым посреди того ужаса, который сам сотворил. Он посмотрел на свои руки — они были черными от копоти и липкими от крови. Он вспомнил того старика в польском дворе. Вспомнил женщину со свертком. Вспомнил всех, кого он «вычистил» из этой жизни, принимая их за сорняки.
— Мама... — прохрипел он, но вместо слова из горла вышел только кровавый пузырь.
Он понял, почему она умоляла его уйти в горы. Она хотела сохранить его «нормальность». Она знала, что наступит этот момент — момент «послевкусия», когда никакая таблетка не поможет закрыть глаза. Он не был «высшей расой». Он был просто несчастным крестьянским сыном, который позволил чужим словам и белым крупинкам превратить свою душу в выжженную пустыню.
Жалеть было поздно. Сожаление — это привилегия живых, у которых есть завтра. У Ганса было только «сейчас» — грязная колея, мертвая корова и небо, которое больше не светило для него. Он чувствовал, как его «бесконечный ресурс», его сила и молодость вытекают из него вместе с кровью в эту чужую, не принявшую его землю.
Он попытался нащупать в кармане жестяную коробочку — по привычке, в надежде на последнее химическое забытье. Пальцы наткнулись на холодный металл, но сил вытащить её не хватило. Коробочка выскользнула и исчезла внизу .
Вдалеке заржала лошадь — звук был тонким, испуганным, точь-в-точь как ржание его Гретты, когда её уводили со двора. Ганс вздрогнул, закрыл глаза и сделал последний, хриплый вдох.
Счет был закрыт. Его мир сузилась до размеров ямы. Он ушел туда, где нет командиров и таблеток. Туда, где каждый его выстрел станет вечностью, а взгляд той коровы — его единственным судьей. Сансара приняла его новую отработку, готовя для него следующее тело — возможно, такое же израненное, каким он оставил этот мир.
Теги: #мистика #психология #хоррор #жесть #правда