Лета 7078-го от сотворения мира, в год 1570-й от Рождества Христова, когда опричнина Ивана Грозного достигла самого своего черного часа, а Мёртвый Лес еще не знал, кого примет в свои объятия...
Ночь упала на деревню чёрным крылом.
Июнь 1570 года стоял тёплый, парной — болота дышали сыростью, мох под ногами пружинил, как перина, а в воздухе густо пахло цветущими травами. Но даже летняя благодать не могла заглушить страха, что поселился в людских сердцах. По всей Руси гуляла опричнина, жгла города, резала бояр, и вести о погромах долетали даже до этой глухой деревни, затерянной среди лесов и топей.
Григорий крался вдоль плетня, прижимаясь к нему спиной, словно сам был частью темноты. Левая рука, та, что с корявыми пальцами, сама собой терла бедро — застарелая привычка, от которой он не мог избавиться. Из-за этой руки его и прозвали Кривым. Правда, сам он об этом не любил вспоминать. В правой он сжимал нож.
Не для дела. Так, на всякий случай. Привычка за много лет — без оружия он себя голым чувствовал.
Шёл к Федоровой избе. Старик приютил, пустил в сарай, кормил вторую неделю, хоть самому есть нечего. Григорий не привык быть должным. Долги он платил всегда. Последним, что осталось.
Нож этот он снял с убитого боярина под Новгородом. Булат, рукоять наборная, червлёным серебром перевитая. Хороший нож. Дорогой.
Старик продаст — будет месяц сыт, а то и два.
Григорий вышел к Федоровой избе, крадучись поднялся на крыльцо. Положил нож под дверь. Развернулся уже уходить — и замер.
Сначала донесся лай. Злой, захлебывающийся, будто собаки чуяли не зверя, а саму смерть. Потом из-за изб на отшибе плеснуло оранжевым — факелы. И крики.
— Ведьму жги! Жги, чтоб не портила народ! Лукаш, поджигай!
Григорий вжался в плетень. Сердце заколотилось тяжело и глухо, как похоронный колокол. Он знал эту избу — ветхую, покосившуюся, стоящую отдельно от других, словно прокажённую. Там жила та девка, немая, которую все сторонились. Видел её пару раз, как тень мелькала у опушки, собирала травы. Проходила мимо — никогда не поднимала глаз. А он почему-то запомнил эти глаза. Серые, пустые, будто не от мира сего.
Ведьма.
Григорий сплюнул сквозь зубы. Ведьм он навидался ещё когда служил в опричнине. И не таких, а крикливых, что на кострах горели. То были бабы, которых враги царские подсылали, или те, на кого соседи донесли. Кричали, молили, проклинали. А эта — немая. Что она могла сделать? Травы собирать? Лес знала лучше всякого зверя? За это и жгут.
Толпа вывалила на улицу: мужики с кольями, бабы с визгом. Впереди Лукаш, дьяконов сынок, рожа красная от факела и злобы, уже поднес огонь к сухой соломе на крыше. Солома вспыхнула разом, весело, как в печи.
— Выходи, нечисть! — заорал Лукаш. — Выходи, поглядим, как твой леший тебя спасёт!
Изба занялась быстро. Пламя лизало стены, трещало, искры летели в небо. И вдруг дверь распахнулась.
Она вылетела наружу, как вспугнутая птица. Босая, в драном сарафане, светлые волосы разметались по плечам. В руке — узелок, который она прижимала к груди. Метнулась в сторону, но мужики уже схватили её, скрутили.
— Ага, попалась!
Она не кричала. Только мычала глухо, рвалась, била ногами. Её поволокли к старой березе, что росла на выгоне, — там уже и верёвку приготовили.
Григорий смотрел, как мечется в свете костров это тонкое тело. И вдруг она замерла. Подняла голову и посмотрела прямо на него.
Сквозь толпу, сквозь дым, сквозь тьму ее серые глаза нашли его.
Григорий вздрогнул. Не страх был в этих глазах. Не мольба. Какое-то странное понимание. Словно она знала его всю жизнь. Словно ждала.
И в ту же секунду в памяти всплыло другое лицо. Маленькая девочка в Новгороде. Тоже светловолосая, тоже с большими глазами. Она стояла на коленях в грязи, а он, Гришка Кривой, верный пес государев, занес над ней саблю. Приказ был — всех, кто в доме боярина, всех до единого. А она смотрела так же — не мигая, не крича. Только губы шевелились: «Дяденька, не надо...»
Он не услышал тогда. Сабля вошла легко, как в масло.
Григорий зажмурился, тряхнул головой. Когда открыл глаза — немая девка уже висела на руках у мужиков, Лукаш накидывал петлю на ее шею.
— Чур меня! — выдохнул Григорий.
И шагнул вперёд.
Он не думал. Ноги сами понесли. В руке блеснул нож. Он врезался в толпу со спины, как медведь в собачью свору.
— Ах ты ж!
Первый мужик отлетел в сторону, схватившись за распоротый бок. Второй замахнулся колом — Григорий ушёл вниз, полоснул по ногам. Кровь брызнула горячим на руку, на лицо. Лукаш обернулся, разинул рот.
— Гришка? Ты, холоп поганый! Держи его!
Но Григорий уже был рядом. Короткий удар — лезвие вспороло Лукашу плечо, тот взвыл, выронил факел. Григорий рванул верёвку, перерезал её одним движением. Схватил девчонку за руку, тонкую, ледяную, дернул на себя.
— Бежим!
Она не слышала. Но поняла. Ноги сами понесли её за ним.
Толпа заорала, бросилась следом, но Григорий уже тащил девку к лесу, к той стороне, где чернела стена Мёртвого Леса. Сзади свистели, улюлюкали, но топот погони отставал, мужики боялись леса пуще огня.
Григорий оглянулся на мгновение. Деревня пылала в ночи огненным пятном. Изба немой догорала, рассыпая искры. А впереди — чёрная пасть леса, готовая проглотить их обоих.
Девка споткнулась, упала на колени. Он дернул её, заставляя встать, и увидел, что она всё ещё сжимает в руке узелок. Из узелка торчала сухая трава.
— Брось! — крикнул он, но она только сильнее прижала узелок к груди.
Глухая. Немая. И с травой этой, как с последним сокровищем.
— Эх, мать твою... — выдохнул Григорий, перекинул ее через плечо, как куль, и шагнул под темные своды леса.
Ветви хлестали по лицу, корни цепляли за ноги, но он бежал, пока не кончились силы. Пока не стихли за спиной крики и лай собак. Только тогда он опустил девку на землю возле старого замшелого валуна и сам рухнул рядом, хватая ртом воздух.
Она сидела, глядя на него. Кровь на его лице, чужая кровь, чернела в лунном свете. Она не отодвинулась, не заплакала. Протянула руку и тронула его щёку. Потом показала на себя, на него, на лес — жест, который он не понял.
Григорий отмахнулся, сплюнул.
— Молчи уж... — прохрипел он. — Ты хоть знаешь, куда я тебя затащил? Это Мёртвый Лес. Тут топи, да нечисть. И назад нам нельзя — там свои, людоеды похлеще леших.
Она смотрела на его губы, пытаясь угадать слова. Потом кивнула, будто всё поняла. Будто и не ждала ничего другого.
Встала, поправила сарафан и, не оглядываясь, пошла вглубь леса, показывая рукой за мной.
Григорий выругался сквозь зубы, но встал и побрёл следом. Куда теперь деваться? Только за этой немой, в самую пасть.
На рассвете они вышли к болоту, и Григорий понял: теперь он не ведущий, а ведомый. Эта девчонка, которую он спас, ведёт его туда, куда сама знает. И, похоже, только она и знает, как выжить в этом проклятом месте.
............