— Никочка, я на минутку! Где моя Полинка?
Голос прилетел из прихожей раньше, чем Вероника успела сообразить, что происходит. Она стояла у двери детской, прислонившись к косяку, и переводила дыхание — Полина засыпала сорок минут, и вот наконец затихла.
Затихла ровно на три минуты.
Потому что в замке входной двери повернулся ключ, в прихожей зашуршал пакет, и Варвара Михайловна Рыбина вошла в квартиру сына так же уверенно, как входят к себе домой.
Полина немедленно проснулась и заплакала.
Вероника закрыла глаза. Досчитала до пяти. Открыла.
— Варвара Михайловна, — сказала она, выходя в коридор. — Она только что уснула.
Свекровь уже снимала сапоги. Круглолицая, в пуховике цвета мокрого асфальта, она подняла голову и улыбнулась той улыбкой, от которой у Вероники каждый раз что-то сжималось в груди.
— Ой, ну ничего, я тихонько. Я пирожков принесла, с картошкой, Женечка любит. И Полинку поцелую, и сразу уйду.
Полина в детской кричала уже в полный голос.
— Я её заберу, — сказала Вероника и прошла мимо свекрови, не оборачиваясь.
Она взяла дочь на руки, начала качать, чувствуя, как то напряжение, которое копилось последние полчаса укладывания, никуда не ушло, а просто переехало выше — в плечи, в шею, в зубы, которые она зачем-то сжала.
Из кухни доносились звуки: Варвара Михайловна разбиралась с пакетами, выдвигала ящики, что-то перекладывала. Как дома.
Потому что она и считала это своим домом.
***
Вечером, когда Полина наконец уснула по-настоящему, а Женя пришёл с работы и повесил куртку на крючок, Вероника спросила его прямо, без предисловий.
— Почему твои родители имеют ключ от нашей квартиры и приходят, когда захотят?
Женя обернулся. Он был высоким, светловолосым, с такими же круглыми глазами, как у матери — это Вероника замечала всегда, но сейчас особенно.
— Ну... я дал. Ещё до того, как Полина родилась.
— Зачем?
— Мало ли. Вдруг что-то случится, вдруг бы тебе понадобилась помощь.
Вероника смотрела на него.
— И ты не подумал мне об этом сказать?
Женя поставил сумку на пол и потёр ладонью затылок — жест, который она знала хорошо. Так он делал, когда не знал, что отвечать, но при этом чувствовал, что ответить надо что-то конкретное.
— Ника, ну это же просто ключ. На всякий случай.
— Женя, — сказала она терпеливо. — Сегодня твоя мама вошла в квартиру, когда я укладывала Полину. Я сорок минут её укладывала. Сорок. А потом в замке повернулся ключ, и всё.
— Она же помочь хотела.
— Попроси ключ обратно.
Женя молчал секунду.
— Я поговорю, — сказал он наконец.
Это был не ответ. Вероника это поняла сразу, но ничего не добавила.
***
Прошло три дня.
Женя ничего не сказал родителям. Вероника это видела по тому, как он отводил взгляд, когда она по утрам смотрела на него вопросительно. Он молчал — и она молчала тоже, но это было разное молчание.
В пятницу позвонил Виктор Кириллович.
— Вероника, мы с Варей заедем, ладно? Манеж привезём, у нас старый остался, хороший, Женечка в нём прыгал.
— Виктор Кириллович, — начала она. — Мы не просили о манеже.
— Ну и что. Пусть будет. Место есть?
Она хотела сказать «нет, места нет», но пауза затянулась, и свекор уже говорил о чём-то другом — о дороге, о морозе, о том, что они ненадолго.
Они приехали через час. С манежем, с большим пакетом и с Варварой Михайловной, которая сразу прошла в детскую и начала переставлять вещи.
— Здесь неудобно, — объяснила она Веронике, двигая корзину с игрушками к другой стене. — Вот так лучше. Сразу видно, что где лежит.
— Варвара Михайловна, мне так удобно.
— Ника, ну посмотри сама. Разве так лучше?
Вероника посмотрела. На корзину. На свекровь. На Виктора Кирилловича, который стоял в дверях и кивал с видом человека, который давно согласился со всем на свете.
Она развернулась и пошла на кухню.
Достала телефон. Написала Кате: приедь. пожалуйста.
***
Катя Семёнова появилась через полчаса после того, как родители Жени уехали. Она работала в турагентстве, была незамужней, говорила быстро и всегда по делу — это Вероника в ней ценила больше всего.
Она села на кухне, посмотрела на подругу и спросила:
— Ты когда последний раз нормально спала?
— Это не главное, — сказала Вероника.
— Ладно. Рассказывай.
Вероника рассказала. Про ключ. Про то, как Варвара Михайловна входит без звонка. Про манеж, который никто не просил. Про переставленные вещи в детской.
Катя слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Он поговорил с ними?
— Нет.
— А обещал?
— Да.
Катя молчала секунду.
— Слушай, а вот интересно. Он на прошлой неделе с ними виделся?
Вероника подняла голову.
— Откуда ты знаешь?
— Я их видела. Случайно. В среду, около двенадцати, они сидели в том кафе рядом с его работой. Втроём. Я подумала — ну, семейный обед, бывает. Но ты сейчас говоришь, что он не поговорил...
Вероника смотрела на подругу.
— В среду?
— Да.
В среду Женя пришёл домой и сказал, что задержался на совещании.
***
Она не стала устраивать сцену. Не потому что испугалась или не знала, что сказать — просто в тот вечер Полина капризничала, потом долго не засыпала, и когда наконец в квартире стало тихо, Вероника сидела на кухне и думала.
Не о том, что Женя солгал. О том — зачем.
Он виделся с родителями, мог поговорить про ключ — и не поговорил. И не сказал ей, что виделся. Это было не предательство в каком-то громком смысле слова. Это было что-то другое, более тихое и, пожалуй, более тревожное.
Он боялся. Не её — их. Своих родителей.
На следующее утро, когда Женя уже собирался уходить, она остановила его в прихожей.
— Ты в среду был с родителями в кафе?
Он застегнул куртку. Пауза была совсем короткой, но она её заметила.
— Да. Мама позвонила, попросила зайти.
— Ты говорил, что задержался на совещании.
— Ну... я не хотел лишних вопросов.
— Каких вопросов, Женя? — Вероника скрестила руки на груди. — Ты мог сказать «я зашёл к родителям пообедать». Это же не секрет.
— Это не секрет, — согласился он. — Просто... я знал, что ты спросишь, поговорил ли я про ключ.
— И что?
— И я не поговорил.
— Почему?
Он снова потёр затылок.
— Ника, это сложно. Мама обидится.
— А то, что она приходит без предупреждения и переставляет вещи в детской моей дочери — это тебя не беспокоит?
— Нашей дочери.
— Именно. Нашей. Поэтому я и спрашиваю тебя, а не её.
Женя молчал. За окном февраль гнал по улице сухой снег, и было слышно, как где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Я поговорю, — сказал он наконец.
Та же фраза. Те же слова. Вероника кивнула и отошла в сторону, давая ему пройти.
***
Варвара Михайловна пришла в следующий вторник.
На этот раз Вероника разговаривала по телефону — её бывшая коллега по работе просила помочь разобраться с транспортными накладными, дистанционно, это было несложно, но требовало сосредоточенности.
Ключ повернулся в замке в одиннадцать сорок.
— Никочка! — донеслось из прихожей.
Вероника зажмурилась. Подняла палец, показывая свекрови — подожди. Та кивнула, но уже шла к Полине, уже брала её на руки, уже говорила что-то громко и радостно.
Вероника вышла на балкон, чтобы дослушать звонок.
Когда она вернулась, Варвара Михайловна сидела на диване с внучкой на коленях и смотрела на неё с тем выражением, которое Вероника уже хорошо выучила: доброжелательное, спокойное, чуть снисходительное.
— Работаешь? — спросила свекровь.
— Помогаю коллегам.
— Хочешь, наверное, скорее выйти? — Варвара Михайловна поправила Полине носочек. — Я понимаю, дома сидеть — это не для всех. Мы с Полечкой справились бы.
Вероника поставила телефон на стол.
— Варвара Михайловна, я не скучаю. Мне нравится быть с дочерью.
— Ну конечно, — сказала свекровь таким тоном, словно это была милая, но не особенно убедительная отговорка.
Вероника промолчала.
Позже, укладывая Полину вечером, она зашла в детскую и обнаружила, что вещи снова переложены. Стопка одежды переехала с верхней полки на нижнюю, коробка с игрушками стояла у другой стены, а на пеленальном столике лежала записка, написанная аккуратным круглым почерком: Ника, так удобнее, не обижайся. В.
Вероника взяла записку. Перечитала. Положила обратно.
Села на пол рядом с кроваткой Полины и долго смотрела в стену.
***
Той же ночью она не спала до двух. Лежала рядом со спящим Женей и думала о том, что всё происходящее не было злым умыслом. Варвара Михайловна не желала им плохого. Виктор Кириллович был добрейшим человеком. Женя любил её — в этом она не сомневалась.
Но что-то в этой конструкции было неправильно. Что-то важное, фундаментальное — и это что-то не имело отношения ни к пирожкам, ни к манежу, ни даже к переставленным вещам.
Дело было в ключе.
Не в том куске металла, который лежал в кармане у Варвары Михайловны. А в том, что этот ключ существовал. Что Женя его отдал. Что он не сказал ей. Что прошло уже больше недели, а он всё ещё не попросил его обратно.
Вероника смотрела в потолок.
Это наш дом, — думала она. — Наш с тобой. Ты это понимаешь?
Но Женя спал.
***
Она выяснила это случайно.
В четверг утром проснулась раньше обычного — Полина завозилась в семь, Вероника взяла её, вышла в коридор и услышала Женин голос из кухни. Он разговаривал тихо, почти шёпотом.
— Мам, она нормально спала. Да. Нет, сегодня лучше. Ника? Ника не выспалась, но ничего...
Вероника стояла в коридоре с дочерью на руках.
Женя звонил маме. В семь утра. Рассказывал, как спала Полина. Как выглядит Вероника.
Она развернулась и ушла в детскую.
За завтраком она спросила:
— Ты каждый день ей звонишь?
Женя поднял глаза от тарелки.
— Кому?
— Маме.
Пауза.
— Ну... почти.
— И рассказываешь, что происходит дома?
— Она спрашивает про Полину. Это же нормально, она беспокоится.
— Женя, — сказала Вероника медленно. — Твоя мама знает, что Полина плохо спала во вторник. Знает, что я отменила прогулку в среду из-за ветра. Откуда она это знает?
Он молчал.
— Ты понимаешь, что она приходит и уже всё знает? Каждый раз?
— Ника, это не...
— Это не что? — Она смотрела на него ровно, без крика. — Это не слежка, я понимаю. Это забота. Я знаю, что она хочет помочь. Но ты не думаешь, что у неё нет информации, которую ты ей не даёшь?
Женя поставил вилку.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет, — сказала Вероника. — Я очень точно считаю факты.
***
Варвара Михайловна не пришла в ту пятницу.
И в следующий вторник.
Вероника поняла, что что-то произошло, когда Женя в среду вечером был непривычно молчалив. Ел, смотрел в телефон, отвечал односложно.
— Что случилось? — спросила она.
— Ничего.
— Женя.
Он отложил телефон.
— Я поговорил с мамой. Попросил предупреждать заранее, когда они хотят приехать.
Вероника смотрела на него.
— Когда?
— В воскресенье.
— Почему не сказал мне?
— Хотел сначала посмотреть, как она отреагирует.
— И как?
Женя помолчал.
— Обиделась. Сказала, что поняла, чьё это решение.
— Чьё?
— Твоё.
Вот, значит, как. Вероника откинулась на спинку стула.
— Ты ей не сказал, что это и твоё решение тоже?
— Сказал. Но она...
— Что?
— Ну, она же мама. Она думает, что знает, что я имею в виду, а что говорю под чужим влиянием.
— Под моим влиянием.
— Да.
Тишина. Февраль за окном был тёмным, фонари качались от ветра.
— Женя, — сказала Вероника. — Ты взрослый мужчина. Ты муж и отец. Когда ты начнёшь принимать решения сам?
— Я принимаю решения сам.
— Тогда почему ключ до сих пор у неё?
***
На следующий день позвонил свекор.
Женя был на работе, Вероника укладывала Полину, и когда телефон завибрировал на тумбочке, она увидела: Виктор Кириллович.
— Вероника, — начал он без предисловий, голосом, в котором слышалось что-то тяжёлое. — Варя не выходит из комнаты второй день. Переживает сильно.
— Здравствуйте, Виктор Кириллович.
— Здравствуй. Я понимаю, что... ну, может, мы что-то не так делали. Но Варя с такими намерениями не шла. Она же любит вас.
Вероника посмотрела в потолок.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Ну так что? Может, как-то...
— Виктор Кириллович, — перебила она осторожно, но твёрдо. — Поговорите с Женей. Это разговор для него.
Пауза.
— Хорошо, — сказал свекор. — Хорошо.
Он позвонил Жене через полчаса. Вероника не слышала разговора — Женя вышел из офиса на улицу. Но когда он вернулся домой вечером, она увидела по его лицу: звонок был тяжёлым.
— Папа говорит, маме плохо.
— Я знаю, он мне тоже звонил.
Женя поднял голову.
— Он звонил тебе?
— Да.
— И что ты сказала?
— Что это разговор для тебя.
Женя сел. Не раздеваясь, прямо в куртке, на край дивана в прихожей. Смотрел в пол.
— Мне это трудно, — сказал он наконец. — Понимаешь? Мне физически трудно делать маме больно.
— Ты не делаешь ей больно, — сказала Вероника. — Ты просишь её позвонить, прежде чем приходить. Это не жестокость.
— Для неё это больно.
— Тогда это её выбор — обижаться на нормальную просьбу.
Женя долго молчал.
— Я не знаю, как ей это объяснить так, чтобы она поняла.
— А ключ, Женя? — спросила Вероника тихо. — Ключ когда?
Он не ответил.
***
Варвара Михайловна приехала в субботу.
Жени дома не было — он уехал на работу, там была какая-то внеплановая встреча с районным комитетом. Вероника была одна с Полиной, когда в домофон позвонили.
Она открыла.
Свекровь вошла в прихожей, сняла пальто — молча, без обычного «Никочка». Выглядела устало. Чуть бледнее, чем обычно.
— Полину покажешь? — спросила она.
— Она спит.
— Понятно.
Они прошли на кухню. Сели друг напротив друга. Варвара Михайловна сложила руки перед собой, посмотрела на Веронику.
— Я хотела поговорить, — сказала она.
— Я слушаю.
— Я никогда не хотела тебе мешать. Я хотела помочь. После родов тяжело, я помню, как это бывает. Я думала — приду, сделаю что-нибудь, возьму Полю, ты отдохнёшь.
— Варвара Михайловна, — сказала Вероника. — Я верю, что вы хотели помочь. Правда. Но вы приходили без предупреждения. Вы переставляли вещи в детской. Вы оставляли записки, что я делаю не так. Вы говорили, что мне надо бы выйти на работу. — Она говорила ровно, спокойно, глядя свекрови в глаза. — Это не помощь. Это хозяйничанье в чужом доме.
Варвара Михайловна слегка побледнела.
— Чужом?
— Да, — сказала Вероника. — Чужом. Это мой дом. Мой и Жени. Не ваш.
Молчание.
— Я... — начала Варвара Михайловна и остановилась. Потом сказала тихо: — Я думала, что у нас всё иначе. Что мы... что вы будете рады.
— Мы были бы рады, если бы вы спрашивали.
Варвара Михайловна смотрела на неё долго. Вероника видела, как что-то в её лице меняется — не смягчается, нет, что-то другое. Как будто она первый раз видит то, что было всегда, но как-то не фокусировалось.
— Ключ я верну, — сказала она наконец. Голос был сухой. — Но пусть Женя сам меня об этом попросит.
***
Вечером Вероника пересказала этот разговор мужу.
Женя слушал стоя, у окна. Снег за стеклом шёл густой, февральский, покрывая подоконник тонким слоем.
— Она сказала, что вернёт, — повторила Вероника.
— Я слышал.
— Но хочет, чтобы ты попросил сам.
Женя кивнул.
— Я знаю, тебе это трудно, — сказала Вероника. — Но я больше не знаю, как объяснять тебе, почему это важно. Мы живём здесь. Полина живёт здесь. Это наше пространство, наш ритм, наши правила. Я не воюю с твоими родителями. Я говорю тебе: мне нужно знать, что ты на моей стороне.
— Я на твоей стороне, — сказал он.
— Тогда поезжай.
***
Он уехал в воскресенье утром.
Не сказал ни во сколько вернётся. Просто оделся, взял ключи от машины, сказал: «Я к ним» — и вышел.
Вероника осталась дома. Кормила Полину, убирала со стола, смотрела в окно на белую улицу. Думала о том, каким был Женя, когда они только познакомились — лёгким, смешливым, умеющим слушать. О том, как он выбирал квартиру вместе с ней, как радовался каждой мелочи. О том, когда именно вот это — эта осторожность, это вечное «я поговорю» — стало частью его.
Может, оно всегда было. Просто раньше не имело значения.
Он вернулся через два с половиной часа.
Вошёл в прихожей, разулся. Прошёл на кухню. Остановился перед столом и положил на него ключ.
Небольшой, на простом железном кольце. Ничего особенного.
Вероника смотрела на него секунду. Потом взяла. Убрала в ящик стола.
— Как они? — спросила она.
— Мама расстроена. — Женя сел. — Папа молчит.
— Ты поговорил с ней?
— Да.
— Она поняла?
— Не знаю. — Он посмотрел в стол. — Она сказала, что постарается. Но голос был... такой. Обиженный.
— Это пройдёт.
— Может быть.
Полина на полу в комнате возила по паркету деревянную машинку и смеялась — сама себе, своему смеху, февральскому свету из окна. Вероника смотрела на неё.
Потом посмотрела на Женю.
Он сидел, не поднимая головы. Руки лежали на столе. Он не выглядел облегчённым. Не выглядел и несчастным. Просто — усталым. Как человек, который сделал то, что надо было сделать, и теперь сидит и привыкает к тому, что это сделано.
— Женя, — сказала она.
— Что?
— Спасибо.
Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Кивнул.
Между ними не было объятий. Не было слов о том, что теперь всё будет хорошо. Потому что оба понимали: ключ в ящике — это только начало разговора, который им ещё предстоит. Настоящего разговора. О том, кто они друг другу. О том, где заканчиваются его родители и начинается их семья. О том, почему ему так трудно сказать «нет» маме — и так легко говорить Веронике «я поговорю».
Полина засмеялась громче и потянулась к маме руками.
Вероника встала, подняла дочь, прижала к себе.
За окном шёл снег. Февраль заканчивался.
А разговор — только начинался.
***
Прошло ещё три дня.
Женя не звонил матери — или, по крайней мере, не звонил при Веронике. Она не проверяла. Это было не её дело — следить за его звонками. Это было бы именно то, в чём она упрекала Варвару Михайловну: знать всё, контролировать всё, держать руку на каждом пульсе.
Вероника не хотела быть такой.
Но тишина в квартире стала другой. Не плохой — просто другой. Как воздух после грозы: чище, но ещё не тёплый.
***
В среду вечером Женя сидел в комнате и читал. Вероника вышла из детской, прикрыла дверь и остановилась в дверях гостиной. Смотрела на него.
— Она тебе звонила? — спросила Вероника.
Женя поднял глаза от книги.
— Мама? Да. В понедельник.
— О чём говорили?
— Она спрашивала про Полину. — Он помолчал. — Я сказал, что всё хорошо. Она больше ни о чём не спрашивала.
Вероника кивнула и прошла в комнату. Села в кресло напротив.
— Женя, я хочу сказать тебе кое-что. И хочу, чтобы ты дослушал.
Он закрыл книгу.
— Я не хочу, чтобы твои родители исчезли из нашей жизни. Я не хочу, чтобы ты не звонил маме или чтобы они не видели Полину. Я никогда этого не хотела.
— Я знаю, — сказал он.
— Не уверена, что знаешь. — Она смотрела на него ровно. — Потому что всё это время ты вёл себя так, словно это война. Словно ты должен выбрать сторону. И ты выбирал. Только не ту, которую я ждала.
Женя молчал.
— Я не прошу тебя предать мать, — продолжала Вероника. — Я прошу тебя понять разницу между тем, чтобы её любить — и тем, чтобы позволять ей жить в нашем доме так, словно он её.
— Она больше так не делает.
— Пока. — Вероника чуть наклонила голову. — Но это не потому что она поняла. Это потому что обиделась. Это разные вещи, Женя.
Он смотрел на неё. Долго.
— Я не знаю, как сделать так, чтобы она поняла, — сказал он наконец. — Честно. Я не знаю. Она выстроила в голове картинку — как мы все живём, как всё устроено — и она в эту картинку верит. Переубедить её... — Он покачал головой. — Я не смогу.
— Тебе не нужно её переубеждать, — сказала Вероника. — Тебе нужно просто держаться того, о чём мы договорились. Не объяснять. Не оправдываться. Просто — держаться.
— Это звучит легко.
— Я знаю, что это не легко.
Снова тишина. Полина зашевелилась в детской — негромко, просто повернулась во сне — и затихла.
— Ника, — сказал Женя. — Ты на меня злишься?
Она подумала.
— Нет. Я разочарована. Это другое.
Он принял это. Не стал спорить, не стал оправдываться. Просто кивнул — медленно, как человек, который слышит то, что слышать неприятно, но необходимо.
— Я постараюсь, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Вероника.
Она встала, подошла к окну. Февраль снаружи был тёмным и тихим. Где-то во дворе горел одинокий фонарь, и снег под ним казался почти жёлтым.
Они не помирились в ту ночь. Не было момента, когда напряжение вдруг исчезло и стало легко. Ключ лежал в ящике стола, Варвара Михайловна не приходила, Женя больше не говорил «я поговорю» — и это было уже что-то.
Но между ними оставалось то, что нельзя было убрать в ящик и закрыть. Вопрос, который она ни разу не задала вслух, но который висел в воздухе всё это время: если снова случится что-то похожее — ты выберешь меня?
Она не знала ответа.
И, кажется, он тоже.
***
Через неделю позвонила Катя.
— Ну как вы там? — спросила она без предисловий.
— Нормально, — сказала Вероника.
— Это не ответ.
— Катя, — Вероника вышла в коридор, прикрыла дверь кухни, где Женя кормил Полину. — Всё сложно. Но ключа у них нет. И без звонка они не приходят.
— Это уже победа.
— Это не победа. Это просто... минимум.
Катя помолчала.
— А вы с Женей как?
Вероника облокотилась на стену.
— Разговариваем. Но что-то изменилось. Не знаю ещё, в какую сторону.
***
В субботу Варвара Михайловна позвонила сама.
Женя взял трубку. Вероника была рядом, в той же комнате, и не уходила.
— Мам. Да. Да, хорошо. — Пауза. — Когда хотите приехать? — Он посмотрел на Веронику. Она слегка кивнула. — В воскресенье после трёх — нормально. Хорошо. Пока.
Он положил телефон.
— Спросила, — сказал он просто.
— Я слышала.
Это был маленький момент. Незаметный со стороны. Варвара Михайловна позвонила и спросила — не приехала, не вошла своим ключом, которого у неё больше не было. Просто позвонила и спросила.
Вероника не почувствовала радости. Почувствовала что-то другое — усталое, трезвое. Так бывает, когда долго ждёшь чего-то очевидного и оно наконец происходит. Не праздник. Просто — норма.
***
Они приехали в воскресенье. Виктор Кириллович с порога стал играть с Полиной, та смеялась и тянула его за ухо. Варвара Михайловна прошла на кухню, села, сложила руки перед собой.
Вероника поставила перед ней чашку.
— Спасибо, — сказала свекровь.
Они посидели молча минуту. Не враждебно. Просто — двое людей, между которыми произошло то, что произошло, и оба это знают, и оба пока не знают, что с этим делать дальше.
— Полина хорошо ходит уже, — сказала Варвара Михайловна.
— Да, — ответила Вероника. — Две недели как.
— Женя в её возрасте тоже рано пошёл.
— Он рассказывал.
Варвара Михайловна посмотрела на неё. Что-то в её взгляде было другим — не мягким, нет, но без того привычного оттенка превосходства, который Вероника научилась замечать безошибочно.
— Я не собираюсь просить прощения, — сказала свекровь вдруг.
Вероника подняла глаза.
— Я не прошу.
— Я просто хочу, чтобы ты понимала. — Варвара Михайловна говорила ровно, тщательно подбирая слова. — Я делала то, что считала правильным. Я ошибалась в том, как это делала. Но намерения у меня были другие.
— Я это знаю, — сказала Вероника.
— Знаешь, — повторила свекровь. Не вопрос — просто повторила, словно проверяя, как это звучит.
Из комнаты донёсся смех Полины и низкий довольный голос Виктора Кирилловича.
— Я буду звонить перед тем, как приехать, — сказала Варвара Михайловна. — Виктор тоже.
— Хорошо, — сказала Вероника.
Больше они к этому не возвращались.
***
Вечером, когда родители Жени уехали, Вероника мыла посуду. Женя стоял рядом, вытирал тарелки. Они не разговаривали — просто стояли рядом, делали обычное, и в этой обычности было что-то, чего давно не хватало.
— Как ты? — спросил он.
— Устала, — ответила она честно.
— От них?
— От всего. — Она передала ему тарелку. — Но сегодня было лучше.
Женя кивнул.
— Мама старалась.
— Я видела.
Он помолчал, потом сказал тихо:
— Ника, я знаю, что в последние недели я был... не таким, каким должен был быть. Я это понимаю.
Вероника смотрела в раковину.
— Это хорошо, что понимаешь.
— Я работаю над этим.
— Я знаю, — сказала она.
Она не сказала «всё хорошо». Не сказала «я не обижаюсь». Потому что это было бы неправдой, а неправды между ними и так было достаточно — негромкой, бытовой, той, что копится из мелких умолчаний.
Но она стояла рядом с ним. И он стоял рядом с ней.
За окном февраль наконец заканчивался. Завтра синоптики обещали потепление.
Вероника думала, что самое сложное позади. Ключа у свекрови больше не было, звонить перед визитом Варвара Михайловна научилась. Но через три месяца она позвонила с предложением, от которого Женя не смог отказаться. И Вероника поняла — настоящая проверка только начинается. То, что произойдёт дальше, покажет: изменился ли её муж на самом деле, или просто научился красиво говорить «я постараюсь».
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...