В психологии развития традиционно теории «нормативного» роста строятся на основе наблюдения за детьми в относительно стабильной среде. Но вот парадокс: наше глубочайшее понимание типичного развития часто достигается не за счет изучения среднестатистического ребенка, а за счет исследования того, что происходит на периферии. Когда дети росли, сталкиваясь с неблагоприятными условиями раннего развития (НПР), их пути развития выявляли предположения классических теорий, которые оставались неоспоримыми на протяжении десятилетий. Рассмотрим два ключевых урока: во-первых, типичное развитие исполнительных функций зависит от предсказуемости окружающей среды, которую теория Пиаже рассматривала как данность, а не как условие, требующее явного формулирования; во-вторых, типичная надежная привязанность требует двух различных вещей — безопасности окружающей среды и целостной нейробиологии, — которые теория Боулби объединяла. Краткий обзор аутизма помогает прояснить эти уроки, показывая, что происходит, когда нарушается баланс между окружающей средой и биологией, в конечном итоге раскрывая, что основополагающие теории психологии развития на самом деле описывали привилегированные группы населения, сами того не осознавая.
Конструктивистская теория Пиаже (1952) предполагала, что дети активно формируют знания посредством ассимиляции и аккомодации, проходя универсальные стадии к формальному операциональному мышлению. Ключевую роль в этом играли исполнительные функции (ИФ) — рабочая память, ингибиторный контроль, когнитивная гибкость, — которые, по мнению Пиаже, естественным образом возникают из стремления детей исследовать окружающий мир (Госвами, 2010). Однако исследования детей, подвергавшихся воздействию факторов окружающей среды, коренным образом ставят под сомнение эту картину. Нельсон и Габард-Дурнам (2020) утверждают, что типичное когнитивное развитие является ожидающим опыта: мозг ожидает определенных внешних воздействий для правильного развития префронтальной коры (ПФК) — сетей, лежащих в основе ИФ. Когда эти условия не выполняются, развитие предсказуемо меняется. У детей, подвергавшихся воздействию факторов окружающей среды, сканирование мозга показывает повышенную активность миндалевидного тела наряду с ослаблением связей между ПФК и миндалевидным телом (Тейхер, 2022). Менезес и др. В исследовании (2024) это было продемонстрировано на крысах: нарушение префронтальной коры головного мозга в раннем возрасте в сочетании с разлукой с матерью привело к устойчивым изменениям, затронувшим 73 гена в 14 областях мозга, показав, что типичное развитие префронтальной коры критически зависит от окружающей среды.
Практические последствия показывают, что необходимо для типичного развития. Маклафлин и др. (2020) обнаружили, что дети, подвергшиеся насилию, показали результаты на 0,5 стандартных отклонений ниже по рабочей памяти (N=254), но при этом продемонстрировали на 35% более быстрое обнаружение угрозы. Вот что важно: более низкие показатели исполнительных функций были не просто дефицитом, а функциональной адаптацией — мозг отдавал приоритет быстрому обнаружению угрозы, поскольку повышенная бдительность помогает выживать в непредсказуемых условиях. Лурье и др. (2023) обнаружили, что эта адаптация чего-то стоит (N=388) — снижение на 0,32 стандартных отклонения в мышлении роста — но отражает стратегическое распределение ресурсов в условиях хронического стресса (Дэниз и Макьюэн, 2012), а не когнитивные ограничения. «Маленький учёный», свободно исследующий мир по Пиаже, мог появиться только тогда, когда окружающая среда позволяла префронтальной коре (ПФК) созревать без постоянного стрессового воздействия. В условиях сильного стресса дети становятся «стратегическими выжившими» — типичная функция мозга в нетипичных условиях. Краткий обзор аутизма проясняет это. В обзоре Ли и др. (2024) (N=463) было обнаружено, что как в группах с РАС, так и в группах с РАН наблюдались проблемы с исполнительными функциями (ИФ) посредством различных механизмов. Дети с РАС демонстрировали гиперсвязность при сохраненной способности к модуляции (Перейра и др., 2024); дети с РАН демонстрировали недостаточную активацию из-за подавления стресса. Типичное развитие требует не только сохранной нейробиологии — которая есть у детей с РАН — но и окружающей среды, позволяющей этой нейробиологии развиваться нормально. Следует с осторожностью интерпретировать эти закономерности. Большинство исследований носят корреляционный характер; генетические факторы могут объяснять некоторые связи через корреляцию генов и окружающей среды (Гутман и Флури, 2013). Тем не менее, подтверждающие данные экспериментов на животных (Menezes et al., 2024) и лонгитюдных исследований на людях (Gabard-Durnam et al., 2018, N=116) укрепляют причинно-следственную связь. Садикова и др. (2024) обнаружили различные механизмы (N=170): угроза нарушала эмоциональную обработку (d=0,42), в то время как депривация затрагивала несколько областей исполнительных функций (d=0,67), показывая, что типичные теории развития описывают пути оптимальной среды, а не универсальные биологические программы.
Эти результаты подталкивают к фундаментальной переосмыслению концепции. Вместо того чтобы рассматривать теорию Пиаже как описание универсального биологического созревания, исследования неблагоприятных условий показывают, что она неявно предполагала стабильную среду на протяжении всего развития. Эта закономерность предполагает необходимость в концептуальной основе, которая явно интегрирует то, что теории ранее концептуально разделяли — биологические и экологические предпосылки развития. Транзакционная модель Самероффа (2009) обеспечивает именно такую интеграцию, предполагая, что развитие происходит не только из биологии или только из окружающей среды, но и из непрерывного обмена между организмом и окружающей средой во времени. Каждая транзакция формирует следующую: стресс у родителя создает непредсказуемую среду, мозг ребенка адаптируется посредством подавления префронтальной коры. В результате усиления активности миндалевидного тела и ионизации, эти изменения влияют на реакцию ребенка на будущее поведение родителей, что, в свою очередь, формирует последующие взаимодействия между родителями и детьми. В рамках этой концепции то, что мы называем типичными когнитивными траекториями, представляет собой результаты привилегированного экологического обмена — развития мозга в среде, которая постоянно обеспечивает ожидаемые биологическими организмами входные данные. Когда среда не обеспечивает эти входные данные, как это происходит с английским языком, те же самые биологические системы приводят к различным результатам развития не из-за сбоев, а из-за транзакционной адаптации. Эта переосмысление трансформирует представление психологии развития о типичности как таковой: не как о норме, измеряющей отклонения, а как об условном достижении, требующем специфических, постоянных поддерживающих обменов. Важно отметить, что эта транзакционная перспектива в равной степени применима и к социальному развитию, предполагая, что то, что выглядело как отдельные области — познание и социальные отношения — на самом деле разделяют эту фундаментальную зависимость от привилегированных экологических условий, обеспечивающих ожидаемый обмен между организмом и окружающей средой.
Та же закономерность наблюдается при изучении типичного социального развития с помощью теории привязанности Боулби (1969/1982), которая предполагала, что чуткий уход создает внутренние рабочие модели (ВРП) — ментальные карты взаимоотношений, направляющие будущее социальное поведение. В исследовании Эйнсворта и др. (1978) «Странная ситуация» (N=106) надежная привязанность была определена как нормальный результат чуткого воспитания (Gillibrand et al., 2016). Но, как и в случае с когнитивным развитием, где типичные исполнительные функции требовали постоянного воздействия окружающей среды, надежная привязанность не является автоматической конечной точкой развития. Фирон и Ройсман (2017) обнаружили, что дезорганизованная привязанность увеличилась до 40-50% в условиях высокого риска по сравнению с 15% в обычных условиях — сдвиг столь же драматичный, как и различия в исполнительных функциях, наблюдаемые у детей, подвергшихся неблагоприятным воздействиям. В частности, среди детей, подвергшихся жестокому обращению, Сир и др. В исследовании (2010 г.) было обнаружено, что этот показатель составляет около 80% (N=734), что соответствует тому, как сильно нарушенная среда приводит к соответствующим серьезным когнитивным адаптациям. В замечательно подробной работе Биби и др. (2012 г.), отслеживавшей взаимодействие матери и младенца посекундно в возрасте 4 месяцев (N=120), было обнаружено, что младенцы, впоследствии классифицированные как дезорганизованные, уже демонстрировали «заметную межличностную дисгармонию» — на 47% более низкие показатели координации — что предполагает, что внутренние рабочие модели начинают формироваться даже раньше, чем считал Боулби, и требуют определенных моделей взаимодействия, которые систематически нарушаются неблагоприятными условиями. Параллель с когнитивными данными поразительна: обе области требуют условий окружающей среды, обеспечивающих последовательные, предсказуемые входные данные, которые позволяют осуществлять ожидаемые процессы развития.
Биология проясняет эти зависимости. Метаанализ Ван Ийзендорна и др. (2020) (18 исследований, N=5520) выявил связь (r=.11, p<.001) между жестоким обращением и повышенной метиляцией гена рецептора окситоцина — молекулярное доказательство того, что переживания изменяют биологическую основу социальных связей, подобно тому как неблагоприятные условия влияют на развитие префронтальной коры. Стратерн и др. (2009) обнаружили, что у матерей с небезопасным типом привязанности (N=30) наблюдалось на 40% меньше активации системы вознаграждения и на 35% меньшее содержание окситоцина при наблюдении за своими детьми, что создавало циклы, увековечивающие модели поведения из поколения в поколение. Это показывает, что типичное развитие требует многопоколенных цепочек привилегий в окружающей среде, при этом каждое поколение нуждается в условиях, позволяющих биологическим системам функционировать для поддержки развития следующего поколения.
Сравнение неблагоприятных условий с аутизмом в обеих областях уточняет требования. Аутизм (1 из 36 детей; Maenner et al., 2023) обусловлен нейробиологическими различиями, влияющими как на когнитивное, так и на социальное функционирование независимо от окружающей среды. Трудности у детей с аутизмом представляют собой адаптивные реакции. Тейхер (2022) и Берд и Кук (2013) предполагают, что снижение социальной активности после травмы служит защитным целям, подобно когнитивным сдвигам в сторону обнаружения угрозы. Это показывает, что типичное развитие требует совместной работы двух факторов: неповрежденной нейробиологии и благоприятной среды, постоянно обеспечивающей ожидаемые входные данные. Теории Боулби и Пиаже объединяли эти факторы, рассматривая их комбинацию как условие по умолчанию, а не признавая оба фактора как необходимые условия, сосуществующие в описанных теориями популяциях.
Недавние исследования подтверждают зависимость от окружающей среды, одновременно выявляя пластичность. Кольхофф и др. (2021) обнаружили, что материнский окситоцин и чувствительность способствуют надежности привязанности (N=120; β=.34 и β=.42, p<.001). Исследование Райта и др. (2023) (N=120) показало, что четырехнедельное лечение окситоцином снизило избегание привязанности на 18% по сравнению с 3% в группе плацебо, демонстрируя, что даже давно сформировавшиеся внутренние рабочие модели сохраняют гибкость. Работа Лайонс-Рут и др. (2016) (N=109) показала, что дезорганизованная привязанность предсказывает увеличение миндалевидного тела на 12% в возрасте 18-20 лет, демонстрируя устойчивые изменения, которые, тем не менее, сохраняют пластичность — закономерность, проявляющаяся как в когнитивной, так и в социальной сферах, что подтверждает акцент транзакционной модели на непрерывных обменах, а не на раннем детерминизме.
Рассматривая обе области, исследования невзгод выявляют важные закономерности. Как модель Пиаже, так и модель Боулби включали в себя экологические предположения, которые никто не ставил под сомнение, рассматривая привилегированные условия как универсальные. Это наводит на мысль о «гипотезе экологической привилегии»: основополагающие теории психологии развития случайно описывали привилегированные группы населения, где экологические предпосылки были повсеместны, что привело теоретиков к ошибочному принятию экологической привилегии за биологическую универсальность. Транзакционная модель объясняет это: когда обмены между организмом и окружающей средой последовательно следуют ожидаемым закономерностям, развитие, по-видимому, разворачивается изнутри, делая вклад окружающей среды невидимым. Только изучение групп населения, где ожидаемые факторы не срабатывают — из-за невзгод или лишений — делает эти зависимости видимыми. В дальнейшем типичной теории развития необходимы четкие формулировки экологических предположений, переосмысление развития как условного достижения, требующего конкретных взаимодействий между организмом и окружающей средой, а не как неизбежного созревания. Сравнение с аутизмом прояснило, что типичное развитие также требует целостной нейробиологии, разграничивая биологические и экологические предпосылки, которые ранее объединяли различные теории. В будущих исследованиях следует использовать генетически обоснованные подходы, разделяющие факторы окружающей среды и наследственности, изучить, как время и тяжесть неблагоприятных событий влияют на результаты в когнитивной и социальной сферах, а также исследовать, требуются ли различным культурам разные предпосылки для типичного развития. Это имеет практическое значение: вмешательства должны быть направлены на условия окружающей среды, способствующие типичному развитию, а не просто на устранение дефицитов, в то время как теория должна признавать, что «типичное» развитие — это не биологическая норма, а благоприятный результат благоприятной среды в сочетании с неповрежденной нейробиологией — понимание, необходимое как для теории развития, так и для повседневной практики.