— Ты мне предлагаешь клеить обои?! Самой?! Ты решил сэкономить на бригаде и заставить меня дышать клеем?! Да я эти рулоны сейчас порву в клочья! Я не нанималась в маляры! Либо ты нанимаешь рабочих прямо сейчас, либо мы будем жить в бетоне, пока ты не поумнеешь!
Голос Дианы, звонкий и резкий, отразился от голых бетонных стен спальни, многократно усиливаясь эхом пустой комнаты. Она стояла в дверном проеме, словно инородное тело, случайно попавшее на стройплощадку. На ней был светло-бежевый кашемировый костюм, который стоил, пожалуй, дороже всех строительных материалов, сваленных в углу, а на ногах — замшевые лоферы, абсолютно не предназначенные для ходьбы по стяжке, покрытой слоем серой пыли.
Олег медленно выключил дрель с насадкой-миксером. Гудение стихло, и в наступившей тишине стало слышно лишь тяжелое дыхание мужчины и влажный чавкающий звук, с которым густая розоватая масса в ведре оседала после перемешивания. В комнате стоял спертый, тяжелый запах грунтовки, смешанный с ароматом дешевого растворимого кофе, чашка с которым стояла на подоконнике, и тошнотворным душком винилового клея. Окна были наглухо закрыты — сквозняк был главным врагом свежего ремонта, и воздух в помещении нагрелся, став липким и душным.
Олег вытер пот со лба тыльной стороной ладони, стараясь не задеть лицо грязными пальцами. Он выглядел полной противоположностью своей жены: старые спортивные штаны с вытянутыми коленками и футболка, когда-то белая, а теперь навсегда ставшая частью интерьера из-за въевшихся пятен шпатлевки и грунтовки, делали его похожим на уставшего гастарбайтера, а не на владельца квартиры в новостройке. Он посмотрел на жену, потом перевел взгляд на ведро с розовой пузырящейся массой. Клей «Келид» с цветовым индикатором выглядел как кисель из школьной столовой, и, судя по выражению лица Дианы, вызывал у неё рвотный рефлекс одним своим видом.
— Диана, не начинай, — устало произнес он, опуская миксер на кусок картона, чтобы не испачкать только что уложенный ламинат. — Мы это обсуждали три дня назад. Бригада заломила за поклейку восемьдесят тысяч. Восемьдесят! Это, на секундочку, стоимость нашего перелета в отпуск, о котором ты так мечтала. Или ты хочешь, чтобы я эти деньги напечатал?
— Я хочу, чтобы ты был мужчиной, который решает проблемы, а не создает их! — парировала она, брезгливо оглядывая стремянку, забрызганную белыми каплями. — Ты посмотри на себя! Ты весь в пыли. У тебя в волосах эта гадость. И ты хочешь, чтобы я встала рядом? Сюда? Мои руки не для того, чтобы держать скользкую бумагу, Олег. Я вчера только маникюр обновила. Гель-лак, между прочим, стоит как два мешка твоего цемента.
Олег тяжело вздохнул. Он знал этот тон. Это был тон капризной принцессы, которой подсунули горошину размером с арбуз. Но отступать было некуда. Стены были подготовлены, прогрунтованы на два раза, а дорогие итальянские обои — тяжелые, виниловые, с тиснением под венецианскую штукатурку — уже лежали нарезанными полосами на полу, ожидая своей участи. Каждый рулон стоил баснословных денег, и доверить их криворуким шабашникам с улицы Олег побоялся, а на профессиональную фирму бюджет уже не тянул.
— Это флизелин, Диана, — попытался он зайти с рациональной стороны, беря в руки широкую маховую кисть. — Их не надо мазать. Клей наносится только на стену. От тебя требуется минимум: просто постоять на стремянке и придержать верхний край, пока я буду выгонять воздух шпателем внизу. Всё. Чистая работа. Ты даже не испачкаешься, если будешь аккуратной.
— Чистая работа? — она истерически хохотнула, обводя рукой серое пространство комнаты. — Ты называешь этот свинарник чистой работой? Здесь дышать нечем! У меня уже першит в горле от твоей химии. Ты хоть понимаешь, что это вредно? Алергены, токсины... Я читала, что в дешёвом клее содержатся формальдегиды. Ты хочешь меня отравить?
Олег почувствовал, как внутри начинает закипать раздражение. Он потратил две недели отпуска, чтобы выровнять эти чертовы стены под маяк. Он таскал мешки с ротбандом на девятый этаж, когда сломался лифт. Он шлифовал поверхности до зеркального блеска, глотая пыль, пока Диана сидела в кафе с подругами и обсуждала тренды сезона. И теперь, когда остался финишный рывок, она стояла здесь, красивая и бесполезная, и читала ему лекции по токсикологии.
— Клей немецкий, экологичный, — процедил он сквозь зубы, макая кисть в розовую жижу. Густая капля сорвалась с ворса и шлепнулась обратно в ведро с чмокающим звуком. — И он не дешевый. Как и всё в этой квартире. Я делаю это для нас, Диана. Чтобы мы жили в красоте. Ты же сама выбрала этот рисунок. «Ой, какой благородный оттенок, хочу спальню как в пинтересте». Помнишь?
— Я выбирала результат, Олег! Результат! — она топнула ногой, и облачко цементной пыли взвилось вокруг её дорогой замшевой обуви. — Я не подписывалась на процесс! Я думала, мы приедем, а тут всё готово. Как у нормальных людей. У Светки муж вообще всё под ключ заказал, она даже не знала, какого цвета у них грунтовка! А я должна знать! Я должна в этом разбираться! Зачем мне эта информация?
— Затем, что у Светки муж ворует вагонами, а я зарабатываю честно! — голос Олега сорвался, эхом ударившись о бетонный потолок. — И у нас ипотека, если ты забыла. Каждые пять тысяч на счету. Я не могу выкинуть месячную зарплату просто потому, что тебе лень поднять руки вверх на пять минут!
Диана замерла. Её лицо пошло красными пятнами, которые проступали даже сквозь тональный крем. Упоминание о деньгах всегда действовало на неё как красная тряпка на быка. Она ненавидела чувствовать себя ограниченной в средствах, ненавидела само слово «экономия», считая его синонимом неудачливости.
— Лень? — переспросила она тихо, и в её голосе зазвенели опасные нотки. — Ты назвал меня ленивой? Я работаю над собой каждый день, чтобы выглядеть достойно рядом с тобой. Чтобы тебе не стыдно было выйти со мной в люди. А ты хочешь превратить меня в посудомойку, в маляршу, в рабочую силу? Ты просто жмот, Олег. Обыкновенный, мелочный жмот, который трясется над каждой копейкой и готов удавиться за банку клея.
Олег отвернулся к стене. Он понимал, что конструктивный диалог закончен, не успев начаться. Перед ним стояла не жена, не партнер, а капризный потребитель, которому задержали доставку удовольствия. Но стена сохла. Грунтовка впитывалась. Клей в ведре начинал густеть. Ему нужно было клеить сейчас, или вся работа пойдет насмарку.
— Хватит истерик, — жестко сказал он, не глядя на неё. — Либо ты сейчас берешь стремянку и помогаешь мне, либо выходишь отсюда и закрываешь дверь с той стороны, чтобы не создавать сквозняк. Но если ты уйдешь, я этот ремонт закончу один. Только не удивляйся потом, если швы будут видны или рисунок не совпадет. Я не осьминог, у меня две руки.
Он демонстративно поднял кисть, с которой густо стекал розовый клейстер, и сделал шаг к стене, всем своим видом показывая, что работа начинается, с ней или без неё. Это был ультиматум. И Диана это поняла. В её глазах, подведенных идеально ровными стрелками, мелькнуло что-то злое и решительное. Она не собиралась уходить, но и помогать она тоже не собиралась.
Олег окунул меховой валик в кювету, с нажимом прокатал его по ребристой поверхности, отжимая излишки, и шагнул к стене. Розовая субстанция легла на бетон ровным, влажным слоем, тут же начиная менять цвет на прозрачный. Время пошло. У него было от силы минут десять, пока грунт не схватился, превратив поверхность в липкую ловушку, по которой невозможно будет двигать тяжелое полотно.
Он подхватил первый лист обоев. Тяжелый винил, плотный, как тонкая кожа, сопротивлялся, сворачиваясь в трубку. Это были не те бумажные обои из его детства, которые можно было клеить внахлест и разглаживать тряпкой. Это был «тяжелый люкс», требующий идеальной стыковки и нечеловеческого терпения. Полотно длиной почти три метра норовило выскользнуть из вспотевших ладоней, сложиться пополам и склеиться само с собой, навсегда испортив рисунок.
— Диана! — рявкнул он, чувствуя, как верхний край листа начинает сползать по стене, пока он пытается выровнять низ по лазерному уровню. — Черт возьми, просто возьмись за угол! Мне не хватает рук! Оно сейчас упадет в грязь!
Диана стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Её лицо выражало смесь скуки и глубочайшего отвращения, словно она наблюдала за тем, как бомж копошится в мусорном баке, а не муж делает ремонт в их общей спальне. Она даже не шелохнулась.
— У тебя есть стремянка, вот и прыгай по ней, — холодно бросила она, разглядывая свой безупречный маникюр. — Ты же у нас мастер на все руки. Сэкономил? Наслаждайся. Я в эту зону отчуждения не войду. Там воняет сыростью и безысходностью.
Олег почувствовал, как мышцы спины каменеют от напряжения. Он держал полотно на весу, растопырив пальцы, боясь оставить заломы. Клей на стене подсыхал. Ситуация становилась критической.
— Это не безысходность, это твой дом! — прохрипел он, делая неловкий шаг в сторону, пытаясь ногой поддвинуть к себе стремянку. — Я этот ламинат, на котором ты стоишь и кривишь лицо, укладывал три дня на коленях! Я каждый замок простукивал, чтобы ни щелочки не было! А ты даже наступить на него боишься, будто это раскаленные угли!
— Потому что это дешевка! — выкрикнула она внезапно, и ее голос сорвался на визг. — Ты и ламинат выбрал по акции! Ты думаешь, я не видела чеки? Тридцать третий класс, влагостойкий... Какая разница, какой он класс, если ты клал его своими кривыми руками? Он скрипеть начнет через месяц! Ты всё превращаешь в колхоз, Олег! Всё, к чему прикасаешься!
Она сделала шаг вперед, не чтобы помочь, а чтобы быть услышанной. Её дорогие лоферы ступили на подложку, еще не закрытую плинтусами.
— Помоги мне приклеить этот чертов лист! — заорал Олег, чувствуя, как тяжелая полоса обоев предательски скользит вниз, собирая на себя пыль со стены. — Просто. Поддержи. Край. Я не прошу тебя раствор мешать!
— Я не буду трогать эту слизь! — она затряслась от возмущения. — Ты посмотри на это ведро! Оно выглядит так, будто туда кого-то стошнило! Ты хочешь, чтобы я это трогала? Ты в своем уме?
Ведро стояло между ними, как демаркационная линия. Большое, оранжевое строительное ведро, до краев наполненное мутно-розовой клеевой массой. Олег в спешке поставил его слишком близко к проходу, и теперь оно было единственным препятствием между его рабочей зоной и «чистой» зоной Дианы.
Олег, наконец, не выдержал. Обои выскользнули из рук, с шелестом свернулись и шлепнулись нижним краем прямо на грязный пол, но он даже не посмотрел на них. Он смотрел на жену, в глазах которой не было ни грамма сочувствия, только злорадство.
— Ты издеваешься? — тихо спросил он, вытирая липкие руки о штаны. — Ты реально стоишь и смотришь, как я мучаюсь, из принципа? Тебе принципы важнее, чем то, что мы сейчас испортим материал на пять тысяч рублей за минуту?
— Мне важнее, чтобы ты понял! — Диана шагнула к нему, и её лицо перекосило от ярости. — Понял, что я не буду жить в режиме вечной стройки и экономии! Я не нанималась тебе в подсобные рабочие! Если ты жмот — страдай один! Убирай это дерьмо с дороги!
В порыве гнева, желая поставить точку в споре и показать свое полное пренебрежение к происходящему, она замахнулась ногой. Это должно было быть презрительное движение, чтобы отодвинуть мешающий предмет, но ярость и неудобная обувь сыграли злую шутку. Удар получился сильным и резким.
Носок замшевого ботинка врезался в пластиковый бок ведра. Раздался глухой, плотный звук удара, а затем — тошнотворный плеск.
Ведро накренилось, потеряло равновесие и с грохотом опрокинулось. Густая, вязкая, розоватая волна хлынула наружу. Это было похоже на прорыв плотины в миниатюре. Клейстер, тяжелый и плотный, как медуза, выплеснулся на пол. Он накрыл собой всё: остатки подложки, инструменты, но самое страшное — он густым слоем потек по новенькому, только что уложенному ламинату «дуб арктический», затекая в стыки, в фаски, под плинтуса, которых еще не было.
Жижа стремительно растекалась, образуя огромную, дрожащую лужу. Брызги долетели до стопки нераспечатанных пачек с обоями.
Олег замер. Он смотрел на это растекающееся болото, и в его голове что-то щелкнуло. Звук падающего ведра показался ему громче выстрела. Он видел, как клей впитывается в стыки ламината, зная, что ДСП внутри плашек разбухнет уже через час, и весь пол пойдет волнами. Его труд, его колени, стертые о бетон, его выверенные миллиметры — всё это сейчас тонуло в розовой жиже.
— Убирай сам, — рявкнула Диана, брезгливо отряхивая ногу, на которую попало несколько капель. — Развел свинарник — сам и расхлебывай. Я предупреждала, что это ведро здесь лишнее.
Она не испугалась. Она даже не поняла, что натворила. Для неё это была просто лужа, которую муж, как обслуживающий персонал, должен сейчас вытереть тряпкой. Она не видела катастрофы. Она видела лишь очередной повод ткнуть его носом в его «неумелость».
Олег медленно поднял глаза от пола. В них не было ярости, привычной для семейных ссор. В них была пустота человека, который смотрит на пепелище собственного дома.
— Ты... — начал он хрипло, но голос отказал.
Диана, приняв его молчание за капитуляцию, фыркнула и поправила жакет.
— Что «я»? Что ты на меня смотришь? Тряпку возьми! Или ты ждешь, пока оно засохнет и нам придется отдирать это шпателем? Хотя, зная тебя, ты и так оставишь. Живи в грязи, раз тебе так нравится.
Она демонстративно перешагнула через край лужи, едва не поскользнувшись на скользком клее, и направилась к центру комнаты, где лежали оставшиеся рулоны. Её каблуки гулко цокали по бетону там, где еще не было покрытия, и этот звук отдавался в висках Олега набатом. Воспитательный момент, который он планировал, превратился не просто в скандал. Он превратился в дорогостоящую, непоправимую катастрофу. Но Диана еще не закончила. Ей казалось, что победа недостаточно полная.
Олег смотрел, как розовая лужа медленно, но верно подбирается к плинтусам, которых ещё не было. Он видел не просто разлитую жидкость. Его взгляд профессионально фиксировал необратимость процесса: дешёвая влагостойкая пропитка замков ламината не выдержит такого химического удара. Через двадцать минут стыки вздуются, геометрия плашек нарушится, и пол превратится в бугристую стиральную доску. Две недели ползания на коленях, подрезка у труб, выведение диагонали — всё это было уничтожено одним капризным пинком за долю секунды.
Но Диане этого показалось мало. Адреналин ударил ей в голову, как шампанское на голодный желудок. Она чувствовала себя не виноватой, а правой — правой в своем гневе, в своем нежелании мараться, в своем превосходстве над этой строительной грязью. Ей нужно было закрепить успех. Ей нужно было показать этому мелочному человеку, что его «ценности» для неё — ничто.
— Ты молчишь? — её голос вибрировал от возбуждения. — Ты стоишь и молчишь, как будто я убила кого-то! Это всего лишь клей, Олег! Это расходный материал! А я — твоя жена! Но ты смотришь на пол так, будто я тебе сердце вырезала. Тебе жалко эти картонки? Серьёзно?
Она оглянулась в поисках нового аргумента. Её взгляд упал на стопку ещё не распакованных рулонов у стены. Это была гордость Олега — итальянские обои из коллекции, которую пришлось заказывать и ждать месяц. Тяжелые, метровой ширины, с бархатистой фактурой и сложным дамасским узором, они стоили как подержанный автомобиль.
Диана хищно улыбнулась. Она подошла к стопке, и её движения стали резкими, дерганными.
— Ты так трясся над ними, — прошипела она, хватая верхний рулон. Он был тяжелым, но ярость придала ей сил. Она сорвала заводскую пленку ногтями, ломая дорогой маникюр, но даже не заметила этого. — «Диана, не трогай, это эксклюзив». «Диана, это не бумага, это искусство». Искусство, да? В бетонной коробке?
— Положи на место, — тихо, почти беззвучно произнес Олег. Он даже не пошевелился. Он просто наблюдал, как рушится его мир.
— А то что? — выкрикнула она. — Что ты мне сделаешь? Ударишь? Давай! Покажи свое истинное лицо! Но ты же трус, Олег. Ты только и можешь, что ныть про экономию.
Она размахнулась и швырнула тяжелый рулон вперед. Он ударился о пол с глухим стуком, подпрыгнул и покатился, разматываясь, прямо в эпицентр розовой клеевой лужи. Великолепное полотно с золотистым тиснением плюхнулось в грязь лицевой стороной. Бумага мгновенно начала темнеть, впитывая влагу.
Но Диана не остановилась. Она шагнула прямо на размотанное полотно.
— Ты хотел, чтобы я участвовала в ремонте? — она сделала шаг, и её подошва с хрустом вдавила бархатный узор в смесь пыли и клея. — Ты хотел, чтобы я приложила руку? Я приложу ногу! Вот так!
Она пошла по обоям, как по красной ковровой дорожке. Её дорогие лоферы оставляли грязные, чёткие отпечатки на изысканном рисунке. С каждым шагом раздавался влажный, чавкающий звук. Клей выдавливался из-под бумаги, пачкая края, смешиваясь с цементной пылью, превращаясь в серое месиво. Диана шла, специально наступая с усилием, вкручивая каблук в дорогой винил, разрывая его структуру.
— Вот тебе мой вклад в ремонт! — заявила она, дойдя до середины комнаты и остановившись прямо в центре разодранного, испачканного полотна. — Нравится дизайн? Это авторский стиль! Называется «Муж-жмот»!
Она пнула второй рулон, который стоял рядом. Тот упал, покатился и ударился о стену, оставив на свежей грунтовке грязную полосу.
Олег стоял посреди этого разгрома. Его руки безвольно висели вдоль тела. Клей на его штанах начал подсыхать коркой. Он смотрел на жену, которая стояла посреди уничтоженных материалов стоимостью в две его зарплаты, и её лицо сияло торжеством победителя. Она тяжело дышала, грудь вздымалась под тонким кашемиром, глаза горели безумным огнем.
Для неё это был спектакль, выход эмоций, способ доказать свою значимость. Она ждала реакции — крика, скандала, мольбы остановиться. Она ждала, что он бросится спасать свои драгоценные обои, ползая у неё в ногах.
Но Олег молчал. Внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, лопнула последняя струна. Та самая, которая отвечала за привязанность, за терпение, за желание сглаживать углы. Он смотрел на испорченный ламинат, на разорванные в клочья обои, пропитанные розовой жижей, и понимал одну простую вещь: ремонта в этой квартире больше не будет. Как не будет и семьи.
Воспитательный момент, который он так наивно планировал, превратился в катастрофу. Но эта катастрофа неожиданно прочистила ему мозги лучше любого психолога. Он видел перед собой не любимую женщину, а чужого, враждебного человека, который топчет его труд и его жизнь грязными ботинками просто потому, что может.
Диана, не дождавшись криков, топнула ногой по уже порванному куску обоев, окончательно смешивая его с грязью.
— Что, язык проглотил? — она уперла руки в боки. — Или считаешь убытки? Посчитай, посчитай! Может, поймешь, что нервы жены стоят дороже твоих бумажек. Я предупреждала: либо рабочие, либо никак. Ты выбрал этот цирк. Наслаждайся представлением!
Она стояла в центре комнаты, в луже клея, уверенная в своей безнаказанности, не замечая, как воздух в комнате стал ледяным, несмотря на духоту. Взгляд Олега изменился. В нем больше не было усталости или раздражения. В нем появился холодный, мертвый расчёт. Он медленно вытер руку о чистый бок футболки и сделал шаг назад, к выходу из комнаты.
— Ты куда? — крикнула она ему в спину, чувствуя, что финал сцены смазывается. — Я с тобой не закончила! Вернись и убери этот срач! Ты слышишь меня?
Олег остановился в дверях. Он не обернулся. Он просто посмотрел на дверную коробку, которую установил вчера, проверяя, плотно ли прилегает уплотнитель.
— Я слышу, — сказал он ровным, чужим голосом, от которого у Дианы внезапно пробежали мурашки по спине. — Я всё очень хорошо услышал. И увидел.
Он перешагнул через порог, выходя в коридор, где лежали его инструменты. Диана осталась одна посреди разгрома, окруженная запахом химии и руинами несостоявшегося уюта, ещё не понимая, что это был не просто скандал, а конец её привычной жизни.
Щелчок замка входной двери прозвучал в пустой квартире как выстрел в упор. Он был тихим, сухим и окончательным, отрезая гулкое эхо Дианиных криков, которые ещё секунду назад бились о бетонные стены. Наступившая тишина была оглушительной. Она давила на уши, заполняя собой каждый квадратный метр недоделанного ремонта, просачиваясь в щели, где ещё не было плинтусов, и оседая тяжелым грузом на плечи.
Олег медленно спускался по лестнице, игнорируя кнопку вызова лифта. Ему нужно было движение. Ему нужно было чувствовать, как работают мышцы ног, как сбивается дыхание, как сердце качает кровь, вымывая из организма адреналин и остатки той жалкой, унизительной надежды, что всё ещё можно исправить. С каждым пролетом, с каждым этажом, оставляемым позади, он чувствовал не горечь утраты, а странное, пугающее облегчение. Будто он годами нес на спине мешок с камнями, думая, что это драгоценности, и только сейчас, сбросив его в грязь, понял, что это был просто булыжник.
Он вышел из подъезда в прохладный вечерний воздух. Двор новостройки жил своей обычной жизнью: кто-то парковал машину, где-то плакал ребенок, группа подростков смеялась у качелей. Обычный мир, в котором люди не уничтожают труд друг друга ради самоутверждения. Олег глубоко вдохнул, чувствуя, как уличная свежесть вытесняет из легких сладковатый, тошнотворный запах винилового клея. Он посмотрел на свои руки. Они всё ещё были покрыты белесой пылью от шпатлевки, а на правом рукаве футболки застыло розовое пятно — след от той самой «катастрофы». Но теперь это казалось не трагедией, а боевым шрамом. Знаком освобождения.
В квартире, на девятом этаже, Диана всё ещё стояла посреди комнаты. Первые пять минут она ждала, что дверь откроется. Она была уверена: сейчас он вернется. Принесет тряпку, ведро с водой, начнет бурчать, ругаться, но будет убирать. Так было всегда. Олег всегда возвращался, всегда сглаживал, всегда платил. Она даже приготовила язвительную фразу: «Ну что, проветрился? А теперь за работу».
Но время шло. Розовая жижа под ногами перестала быть жидкой. Она начала густеть, превращаясь в вязкую, липкую субстанцию, схватывая подошвы её дорогих лоферов мертвой хваткой. Обои, втоптанные в эту смесь, потемнели и сморщились, превратившись в грязные тряпки, не имеющие ничего общего с «итальянским дизайном». Запах химии становился невыносимым, от него начинала кружиться голова.
— Олег? — крикнула она, но голос прозвучал жалко и неуверенно. — Ты что, в магазин ушел?
Тишина. Только гудение холодильника на кухне и далекий шум улицы за закрытым стеклопакетом.
Диана попыталась сделать шаг, но нога застряла. Клей «Келид», качественный и дорогой, делал своё дело — он склеивал поверхности намертво. Ей пришлось с усилием, буквально выдирать ногу из липкого плена, и этот чавкающий звук в пустой квартире показался ей самым страшным звуком в мире. Она посмотрела вниз. Её обувь была уничтожена. Замша впитала розовый пигмент и влагу, превратившись в бесформенное месиво.
Внезапно до неё дошло. Осознание накатило холодной волной, от которой задрожали колени. Он не ушел за тряпкой. Он не пошел курить. Он ушел от неё. Совсем.
Она кинулась в коридор, оставляя на бетоне липкие розовые следы. Там, у двери, не было его куртки. Не было ключей от машины, которые обычно лежали на тумбочке. Исчезла даже его старая спортивная сумка, в которой он носил инструменты. Он забрал не вещи — он забрал себя из её жизни.
Диана схватила телефон. Пальцы дрожали, размазывая пыль по экрану. Гудки. Длинные, равнодушные гудки. Один, второй, третий... А потом — сброс. И короткое сообщение в мессенджере, пришедшее через секунду:
«Квартиру выставляю на продажу завтра. Вещи можешь забрать, когда высохнет пол. Ключи оставь в почтовом ящике».
Олег сидел в машине, глядя на светящиеся окна их — теперь уже бывшей — спальни. Он набрал это сообщение быстро, без колебаний, и сразу заблокировал контакт. Ему не нужны были её объяснения, истерики или извинения. Он знал, что сейчас там, наверху, она мечется по испорченному ламинату, пачкая всё вокруг, и жалеет не о том, что сделала ему больно, а о том, что потеряла комфорт.
Он завел двигатель. Мотор отозвался ровным, уверенным рокотом. Олег включил передачу и медленно выехал со двора. Впереди была пустая дорога, съемная квартира друга и долгий процесс развода и раздела ипотеки. Это будут потери. Финансовые, временные, нервные. Он потеряет деньги на продаже недостроя, потеряет вложенные силы.
Но, выворачивая руль и вливаясь в поток вечернего города, Олег чувствовал себя богаче, чем когда-либо. Он купил самую дорогую вещь в своей жизни — свободу от человека, который его не ценил. И цена в виде испорченного рулона обоев и пары квадратных метров ламината показалась ему смехотворно низкой.
На девятом этаже погас свет. Диана осталась сидеть в темноте, на грязном полу, среди руин, которые она создала собственными руками, наконец-то получив то, чего так громко требовала — быть хозяйкой положения. Только положение это оказалось не на троне, а на пепелище…