Вечер вступил в свои права незаметно, как вор. Сначала он просто сгустил тени по углам просторной кухни, а потом зажег фонари за окном, превратив стекло в черное зеркало, в котором отражались трое.
Елена стояла у плиты и помешивала деревянной лопаткой гречневую кашу. Движения ее были автоматическими, отточенными годами, а взгляд упирался в темное стекло микроволновки, где мерцал экран телефона, прислоненного к тостеру. На экране было открыто письмо из банка. «Ипотечный договор № 4587-КРД. Ставка утверждена». Она смотрела на эти буквы уже второй час, с тех пор как пришла с работы, и каждый раз сердце пропускало удар. Краснодар. Море рядом, рынок труда хороший, а главное – тысяча километров от этой кухни, от этого запаха пирогов, который, казалось, навсегда въелся в шторы.
В прихожей хлопнула дверь. Легко, но настойчиво. Не муж, муж так не умеет, у мужа ключи всегда звенят и он возится в замке. Это умеет только она.
– Димочка дома? А Лена? – голос из прихожей был звонким, командным, с нотками заботы, которые резали слух острее ножа. – Я тут пирожков привезла, с капустой, как вы любите. И Илюше творожку взяла, деревенского, не то что в их магазинах отрава одна.
Елена глубоко вздохнула, одернула домашнюю кофту, натянула на лицо улыбку и вышла в коридор.
Нина Павловна стояла на пороге, уже разутая, хотя ей никто не открывал. Дмитрий, видимо, впустил и ушел в комнату. Свекровь была при полном параде: прическа волосок к волоску, платье темно-вишневое, выходное, хотя вечер вторника. В руках она держала большую сумку-авоську, из которой торчал край газеты с выпечкой.
– Мам, ну зачем вы в такую даль поехали? – Елена взяла сумку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Сами не бережетесь.
– А чего меня беречь? – Нина Павловна прошла на кухню уверенной походкой хозяйки. – Меня беречь – себя не уважать. Я пока хожу, буду вас кормить. А то отощали оба, смотреть страшно. Дима!
Она глянула на кастрюлю с кашей, и тонкие губы ее сжались в ниточку.
– Опять гречка? Лена, ну как же так? Мужчина с работы приходит, ему мяса хочется, основательного. А у тебя опять диета.
– Это Илья гречку любит, – ровно ответила Елена, ставя чайник. – А Дима нормально ест.
– Любит он, не любит... Мало ли что дети любят. Ты мать, ты должна понимать, что растущему организму нужны белки. Я вот ему творожку привезла. Настоящего, с пенками.
Из комнаты вышел Дмитрий. Он был в домашних тренировочных штанах и растянутой футболке, лысина на макушке блестела под лампой. Он выглядел уставшим и каким-то виноватым, как всегда, когда приходила мать.
– Мам, ну чего ты с порога наезжаешь? – сказал он беззлобно, скорее для порядка. – Лена старалась, готовила.
– А я что сказала? Я сказала – старалась, – парировала Нина Павловна, ловко раскладывая на столе пирожки. – Я и не ругаю. Я помогаю. Садитесь, пока горячие.
Они сели. Елена положила себе каши, но есть не могла. Она смотрела, как свекровь пододвигает тарелку к Дмитрию, как наливает ему чай, как поправляет салфетку. Дима, большой мужчина сорока лет, рядом с ней превращался в нашкодившего мальчишку, который рад, что его не ругают.
– А где Илья? – спросила Нина Павловна, оглядываясь.
– В комнате, – ответила Елена. – Уроки, наверное. Или в телефоне.
– В телефоне! – всплеснула руками свекровь. – Вы гляньте на нее! Ребенок в телефоне, а она сидит тут, кашу жует. Надо проконтролировать, что он там смотрит. Сейчас в этих ваших интернетах такого понапишут...
– Он уже большой, – тихо сказала Елена. – Пятнадцать лет. Сам разберется.
– Большой! – Нина Павловна аж привстала. – В пятнадцать лет он еще маленький! Ты, Лена, вообще мать или кто? Я своего Диму до армии за ручку водил, чтобы под машину не попал. А вы распустили ребенка, он вас не слышит.
Дмитрий молча жевал пирожок, глядя в стол. Елена сжала пальцы в кулак под столом. В голове стучало: «Еще немного потерпи. Еще чуть-чуть, и ты уедешь. Ты уедешь!»
В этот момент в кухню вошел Илья. Высокий, худой, в очках, с вечно взлохмаченными волосами. Он чмокнул бабушку в щеку, кивнул родителям и молча взял с тарелки пирожок.
– Илюша, а поцеловать бабушку как надо? – засуетилась Нина Павловна. – А почему в очках? Глаза посадишь совсем. Сними немедленно!
– Ба, я близорукий. Без очков я вообще ничего не вижу, – Илья говорил спокойно, но в голосе чувствовалась усталость от этого ритуала.
– Это все ваши компьютеры! – сделала вывод свекровь. – Мы в вашем возрасте книги читали, и зрение было отличное. Лена, ты бы отвела его к нормальному врачу, а не в эту вашу платную клинику, где им лишь бы очки впарить.
– Мам, – подал голос Дмитрий, – оставь ты парня.
Нина Павловна обиженно поджала губы, но замолчала. Она доела чай, собрала посуду и принялась мыть ее сама, хотя Елена предлагала помочь. Она мыла старательно, с нажимом, как будто доказывая, что только она здесь умеет делать все правильно.
За окном совсем стемнело. Илья ушел к себе, Дима включил телевизор в зале. Елена сидела за столом и смотрела, как свекровь вытирает тарелки полотенцем.
– Лена, – вдруг сказала Нина Павловна, не оборачиваясь. – А где то серебро, что я вам на годовщину дарила? Ложки, вилки, в бархатной коробке такой.
Елена вздрогнула. Она знала, что этот разговор когда-нибудь случится.
– В серванте, наверху, – ответила она. – Мы им не пользуемся, бережем.
– Не пользуетесь? – свекровь резко обернулась, в руках у нее было полотенце. – Добро, значит, пылится? А я его берегла, между прочим. Мне его моя мама передала, когда я замуж выходила. Еще довоенное, с пробами. Серебро это, Леночка, должно в семье жить, а не лежать мертвым грузом. Ты уж сохрани, не как в прошлый раз.
Повисла тишина. Такая густая, что слышно было, как тикают часы на стене.
– В прошлый раз? – переспросила Елена, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
– А что, забыла? – Нина Павловна сложила полотенце и повесила его на крючок. – Колечко мое обручальное, тоненькое такое, с камушком. Я тебе его дала поносить, когда вы в загс шли, чтобы было «что-то старое». А ты его потеряла. Говорила, в метро украли? Или где?
– Мама, – из зала выглянул Дмитрий, – ну зачем ты старое ворошишь?
– А потому что старое – это опыт, – отрезала свекровь. – Я к тому, Лена, что вещи в семье не простые. Они память. А ты к памяти, вижу, относишься небрежно.
Елена молчала. Ей хотелось закричать, что кольцо украли действительно в метро, когда она ехала с работы, что она полдня просидела в отделении полиции, что ей было стыдно перед всеми. Но она знала: любые оправдания будут восприняты как слабость.
– Я пойду, пожалуй, – Нина Павловна поправила прическу. – Поздно уже. Дима, проводи меня до лифта.
Дмитрий послушно вышел в коридор. Елена осталась на кухне. Она слышала, как они шепчутся в прихожей, но слов не разбирала. Она смотрела на свое отражение в темном стекле, на усталые глаза, на ранние морщинки у губ. Потом перевела взгляд на телефон, на то самое письмо из банка. Краснодар. Свобода.
Прошло минут двадцать. Елена уже убрала со стола, вымыла кастрюлю и собиралась идти в душ, когда хлопнула входная дверь. Шаги в коридоре были тяжелыми, не такими, как обычно.
Дмитрий вошел на кухню. Лицо у него было красное, глаза блестели – то ли от мороза, то ли от решимости. Он встал в дверях, загородив проход.
– Лен, – сказал он глухо. – Мама там совсем плоха. Давление скачет, сердце шалит. Врачи сказали, одной ей нельзя.
Елена медленно повернулась от раковины. Сердце ухнуло вниз, в самый желудок.
– И что? – спросила она тихо, хотя уже знала ответ.
– Она переезжает к нам, – выпалил Дмитрий. – То есть мы переезжаем к ней. У нее квартира больше, три комнаты. Илюше отдельная будет. Да и район там тише, школа рядом.
Он говорил и не смотрел на жену. Он смотрел куда-то в угол, на навесные шкафчики.
– А здесь что будет? – спросила Елена. Голос ее звучал ровно, почти механически.
– Сдадим. Или продадим. Мама сказала, поможет деньгами на ремонт у нее, если что. Лен, ну не смотри так. Она же мать. Это наш долг. Мы не можем бросить старого человека.
Елена молчала. Дмитрий наконец поднял глаза и увидел ее лицо. Оно было белым, как мел.
– Ты чего? – растерялся он. – Лен? Ну чего ты молчишь? Скажи хоть что-то.
Она шагнула к столу, выдвинула ящик, где лежали счета и квитанции. Достала конверт. Из конверта – плотный лист бумаги, сложенный втрое. Развернула и положила перед мужем.
– Читай.
Дмитрий уставился в бумагу. Шевелил губами. Потом поднял глаза, в которых плескалось непонимание, смешанное с ужасом.
– Ипотека? – переспросил он. – Краснодар? Ты... ты что, квартиру купила?
– Купила, – сказала Елена. – Вчера одобрили. На этой неделе подписываем окончательно.
– Ты... – Дмитрий запнулся. – Ты зачем? Мы же тут живем. У нас тут все. Работа, школа...
– А у меня там работа, Дима. Я уже договорилась. Филиал нашей компании в Краснодаре, мне место главного бухгалтера предлагают. Даже лучше, чем здесь. И Илья хочет. Он уже знает.
Дмитрий схватился за голову. Он ходил по маленькой кухне из угла в угол, как зверь в клетке.
– Ты все решила? За моей спиной? Я тебе кто? Мебель? Ты меня спросила?
– А ты меня спросил, когда решил, что мы переезжаем к твоей матери? – голос Елены дрогнул, но она взяла себя в руки. – Ты меня спросил, хочу ли я жить с женщиной, которая пятнадцать лет называет меня плохой матерью, плохой женой, которая лезет в каждую щель? Нет. Ты поставил перед фактом. Вот и я поставила.
– Это другое! – закричал Дмитрий. – Это мать!
– А это моя жизнь, – отрезала Елена. – И жизнь моего сына. Я не хочу, чтобы Илья вырос и думал, что так и надо – терпеть, проглатывать, жить не своей семьей, а чужой волей.
Дмитрий остановился. Он смотрел на жену так, будто видел ее впервые. На лбу у него вздулась вена, кулаки сжимались и разжимались.
– Ты... ты предательница, – выдохнул он. – Ты все рушишь.
– Я строю, – сказала Елена. – Впервые за пятнадцать лет строю то, что хочу я.
Дмитрий развернулся и вышел из кухни. Через секунду хлопнула входная дверь – так сильно, что с полки в коридоре упала варежка.
Елена осталась одна. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Во дворе зажегся фонарь, и в его свете она увидела фигуру мужа, который быстро шагал к остановке. Наверное, к матери. К своей маме.
На плите остывала несъеденная гречка. В комнате Ильи играла тихая музыка. А в телефоне Елены горело уведомление: «До подписания договора осталось 3 дня».
Она не плакала. Она просто стояла и смотрела в ночь, чувствуя, как рушатся одни стены и начинают строиться другие. Где-то очень далеко. Там, где море.
Дверь хлопнула так, что с коридорной вешалки слетела шапка. Елена не пошевелилась. Она все так же стояла у окна, в темноте, и смотрела, как мужская фигура сворачивает за угол дома и исчезает в морозной дымке уличного фонаря.
С кухни доносился запах остывшей гречки и бабушкиных пирожков, которые теперь лежали на тарелке под полотенцем — Нина Павловна всегда накрывала их, чтобы «дышали». В комнате Ильи музыка стихла. Значит, сын либо уснул, либо сделал вид, что уснул, чтобы не участвовать в том, что происходило на кухне.
Елена перевела взгляд на телефон. Экран погас, но она знала, что там, внутри, лежит то самое письмо. Ее билет. Ее побег.
Она отошла от окна, налила себе воды из графина. Руки дрожали. Пить не хотелось, но надо было занять себя чем-то, чтобы не думать. Мысли все равно лезли в голову тяжелыми, вязкими комьями.
Она вспомнила, как пятнадцать лет назад они с Димой въезжали в эту квартиру. Свекровь тогда стояла в дверях и диктовала, какую мебель куда ставить. «Димочка, кровать надо изголовьем к окну, а то энергия уходить будет. Лена, ты шкаф в угол поставь, не загораживай свет». Она, глупая двадцатитрехлетняя девчонка, кивала и соглашалась. Думала, что так и надо, что старшие умнее, что свекровь просто помогает.
Помогала. Пятнадцать лет помогала.
Елена допила воду и поставила стакан в раковину. Взгляд упал на бумагу, которую она бросила на стол перед Димой. Ипотечный договор. Она взяла его в руки, разгладила ладонью. Краснодар. Тепло. Море. Новая школа для Ильи, с углубленным изучением информатики, о котором он мечтал. Новая жизнь.
Или хотя бы попытка.
Она не заметила, как пролетело время. Часы на стене показывали половину первого, когда в замке снова заскрежетал ключ.
Елена замерла. Сердце забилось где-то в горле.
Шаги в коридоре были тяжелыми, нетвердыми. Дима никогда не пил много, но сегодня, видимо, позволил себе. Мать, конечно, налила «для успокоения нервов». Свет в прихожей не зажегся. Он стоял в темноте, и Елена слышала его тяжелое дыхание.
— Ты не спишь? — голос был хриплым, будто он не говорил, а долго молчал.
— Не сплю, — ответила она так же тихо.
Он вошел на кухню. Лицо красное, глаза опухшие, куртка расстегнута. Он остановился в дверях и смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.
— Ты это серьезно? — спросил он наконец.
— Серьезно.
— И когда ты собиралась мне сказать? Когда уже вещи были бы собраны? Или когда поезд бы ушел?
Елена промолчала. Она смотрела на него и видела не мужа, а чужого человека. Усталого, затравленного, который всю жизнь пытается угодить сразу двум женщинам и у которого ничего не получается.
— Я не знала, как сказать, — ответила она честно. — Я боялась.
— Боялась? — Дима усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты? Ты ничего не боишься. Ты вон как все ловко провернула. И работу нашла, и квартиру купила, и Илью обработала. Молодец. Одна справилась.
— А ты бы помог? — в голосе Елены впервые за вечер прорезалась злость. — Ты бы сел со мной и сказал: «Давай, Лена, подумаем, как нам жить дальше, как нам от мамы отделиться, как нам свою семью построить»? Ты бы это сделал?
Дима дернулся, будто его ударили.
— Маму не трогай.
— А я и не трогаю. Я про тебя говорю. Про нас. Про то, что пятнадцать лет я живу не своей жизнью. Я ношу то, что твоя мама велит, я готовлю то, что твоя мама считает правильным, я воспитываю Илью так, как твоя мама говорит. А где я? Где моя жизнь?
Дима прошел к столу, сел на табуретку, уронил голову на руки.
— Ты не понимаешь, — глухо сказал он. — Она мать. Она одна нас поднимала. Отец пил, а потом вообще ушел. Она вкалывала на двух работах, чтобы я в секцию ходил, чтобы у меня все было. Я ей жизнью обязан.
— А я? — Елена подошла ближе. — Я тебе кто? Я тебе родила сына. Я с тобой пятнадцать лет. Я вкалывала на своей работе, чтобы у нас был этот ремонт, чтобы Илья в хорошую школу ходил, чтобы мы летом на море ездили. Я тебе ничего не должна?
Дима поднял голову. В глазах у него стояли слезы — то ли от водки, то ли от отчаяния.
— Должна, — сказал он тихо. — Ты мне должна была сказать. Не решать все за моей спиной. Я же мужик или кто? Я же глава семьи.
Елена горько усмехнулась.
— Глава семьи, который бежит к маме при первой ссоре. Глава семьи, который не может двух слов поперек сказать, чтобы маму не расстроить. Дима, какая ты глава? Ты хороший человек, ты добрый, ты Илью любишь. Но ты не глава. Ты мальчик, который до сих пор боится, что мама накажет.
Дима вскочил. Табуретка с грохотом упала.
— Замолчи! — закричал он. — Не смей так говорить! Ты не знаешь, что у нас было, ты не знаешь, через что мы прошли!
— Знаю, — Елена не отступила. — Я все знаю, Дима. Я знаю, что твой отец утонул, когда ты был маленький. Я знаю, что мать тебя растила одна. Я знаю, что ты чувствуешь себя виноватым, что хочешь ей все компенсировать. Но я тут при чем? Почему я должна платить за то, что твой отец пил, а мать не доглядела?
Дима замер. Лицо его побелело.
— Откуда ты... Откуда ты знаешь про отца? Я никогда не рассказывал.
Елена поняла, что сболтнула лишнего. Про то, что свекор утонул, ей рассказала когда-то дальняя родственница, еще на свадьбе, пьяная тетка, которая ляпнула: «Хорошо, хоть Димушка живой остался, а то Настеньку не спасли». Елена тогда не придала значения, думала, что Настенька — это какая-то собака или кошка. А сейчас, в пылу ссоры, это вырвалось само.
— Тетя Вера говорила, на свадьбе, — ответила она. — Пьяная была, болтала что-то про то, как вы купались.
— Какое купание? — Дима смотрел на нее с ужасом. — Он не купался. Он в пьяном виде в пруд упал. Мне мать говорила, что он поскользнулся. А тетка что говорила? Какая Настенька?
Елена поняла, что они стоят на краю пропасти. Сейчас, в час ночи, на кухне, с упавшей табуреткой и остывшими пирожками, они могли либо разойтись по углам, либо провалиться в эту пропасть.
— Дима, — сказала она устало. — Не сейчас. Уже поздно. Давай завтра.
— Нет, — он схватил ее за руку. — Ты скажи. Какая Настенька? У меня никогда не было сестры. Я один у матери.
Елена высвободила руку. Ей стало страшно. Не за себя, а за него. За то, как он смотрит — бешено, потерянно, как человек, у которого земля уходит из-под ног.
— Я не знаю, — соврала она. — Может, я перепутала. Тетка Вера много чего несла. Я устала, Дима. Правда. Давай спать.
Она вышла из кухни, но в спальню не пошла. Прошла в ванную, заперлась, включила воду. Села на край ванны и закрыла лицо руками.
Что это было? Какая Настенька? Она вспоминала тот разговор, давний, почти забытый. Тетка Вера, махровая, в цветастом платке, тянула ее за руку и шептала в ухо перегаром: «Ты, Ленка, Димочку береги. Мать его, Нинка, баба тяжелая. Она свое дитя не сберегла, Настеньку-то, теперь за сына трясется. Ты уж не обижайся на нее, она от страха, от горя». Елена тогда подумала, что Настенька — это, наверное, кошка, которая убежала или умерла. Но сейчас, в тишине ванной, это слово стучало в висках, как набат.
Настенька. Ребенок. Девочка.
Дочка, которая была до Димы? Или после? И что с ней случилось?
Вода в кране шумела, смывая минуты. Елена сидела, обхватив себя руками, и понимала, что ее аккуратный план побега в Краснодар накрывается медным тазом. Потому что если есть тайна, если есть эта девочка, о которой никто не говорит, то все гораздо сложнее. И свекровь не просто вздорная старуха. Она женщина с прошлым, с горем, с грузом, который тащит столько лет.
А она, Елена, со своим Краснодаром, со своей свободой, влезла в это болото по самую макушку.
Через полчаса она вышла из ванной. В квартире было тихо. Свет на кухне погашен. Дима, судя по всему, ушел в зал и лег на диван. Она прошла мимо, остановилась у двери в комнату Ильи, прислушалась. Ровное дыхание — спал.
В спальне она разделась, легла в холодную постель и долго смотрела в потолок, на котором играли блики от уличных фонарей.
Она думала о том, что завтра утром вернется Нина Павловна. Обязательно вернется. Узнает от Димы про Краснодар, про ипотеку, про то, что жена увезет внука за тридевять земель. И будет скандал. Страшный, с визгом, с обмороками, с битьем посуды.
Но теперь, после странного разговора про Настеньку, Елена понимала: этот скандал будет не просто скандалом. Это будет столкновение не двух женщин, а двух правд. Ее правды о том, что она хочет жить своей жизнью, и правды свекрови о том, что она уже однажды потеряла ребенка и больше не выдержит потери.
Илья спал и не знал, что утром его мир перевернется. Дима ворочался на диване, пытаясь переварить услышанное. А Елена лежала и ждала рассвета, как приговора.
Перед тем как провалиться в тревожный сон, она вдруг отчетливо поняла: от этой квартиры, от этого города, от этой семьи нельзя сбежать просто так, купив билет в один конец. Прошлое, как ржавый якорь, держит крепко. И чтобы вырваться, надо сначала поднять этот якорь со дна. Что бы там ни оказалось.
Утро наступило серое, нехотя. Сквозь неплотно задвинутые шторы сочился мутный свет, в котором пыль танцевала медленный, унылый танец. Елена не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, и прислушивалась к тишине. В квартире было слишком тихо. Даже холодильник на кухне гудел как-то приглушенно, будто боялся разбудить спящих.
Дима, судя по всему, так и не ложился в спальню. Она слышала, как он среди ночи ходил на кухню, гремел посудой, потом включил телевизор в зале и долго смотрел что-то, периодически переключая каналы. Под утро затих.
Илья еще спал — из-за его двери не доносилось ни звука. Подросток умел отключаться от мира так, как взрослым и не снилось.
Елена осторожно встала, накинула халат и вышла в коридор. Дверь в зал была приоткрыта. Дима лежал на диване лицом к спинке, укрытый старым пледом. Он даже не разулся — ботинки так и остались на ногах, только шнурки развязаны.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Вчерашние пирожки все так же лежали под полотенцем, каша засохла в кастрюле. Елена убрала все в холодильник, протерла стол и села ждать.
Чайник закипел, щелкнул выключатель. Она налила себе чай, обхватила кружку ладонями, греясь. За окном медленно просыпался город — первые машины, редкие прохожие, собачники с лохматыми питомцами. Обычное утро обычного дня.
Обычным оно не будет.
Звонок в дверь прозвучал ровно в восемь утра. Коротко, требовательно, без паузы на то, чтобы человек успел дойти. Елена вздохнула, поставила кружку и пошла открывать.
На пороге стояла Нина Павловна. Одна. Без сумок, без авоськи с продуктами. Прическа идеальна, пальто застегнуто на все пуговицы, в руках — маленькая дамская сумочка. Лицо каменное, глаза узкие, как щелочки.
— Доброе утро, — сказала она таким тоном, каким обычно говорят «здравствуйте, гражданин начальник».
— Проходите, — Елена отступила в сторону.
Нина Павловна вошла, не разуваясь, прошла прямо на кухню. Села за стол, положила сумочку перед собой и уставилась на Елену.
— Дима где?
— Спит. В зале.
— Разбуди.
— Пусть поспит. Он поздно лег.
— Разбуди, я сказала.
Голос свекрови звенел, как натянутая струна. Елена поняла: спорить бесполезно. Она пошла в зал, тронула мужа за плечо.
— Дима. Вставай. Мама пришла.
Он дернулся, сел, спросонья хлопая глазами. Увидел ботинки на ногах, поморщился, начал разуваться.
— Чего ей?
— Не знаю. Но лучше выйди.
Через пять минут они сидели на кухне втроем. Нина Павловна напротив Елены, Дима сбоку, мятый, небритый, с красными глазами. Чайник снова вскипел, но никто не наливал.
— Ну, рассказывай, — Нина Павловна смотрела на сына. — Что за новости до меня дошли?
Дима молчал, глядя в стол.
— Молчишь? — голос матери стал выше. — А вчера ночью прибежал, как ошпаренный, глаза на мокром месте, мама, мама, спасай. Я тебя успокоила, напоила, спать уложила. А утром встаю, а ты уже ушел. И даже не сказал, в чем дело. Пришлось из тебя клещами тянуть по телефону.
— Мам, — начал Дима, — ну не при всех же...
— А что значит не при всех? — Нина Павловна повысила голос. — Она не при всех? Она — семья? Или уже не семья, раз за спиной у мужа квартиры покупает и ребенка настраивает?
Елена молчала. Она смотрела на свекровь и видела не просто женщину, а противника. Опытного, хитрого, который бьет наверняка.
— Я не настраиваю, — сказала она спокойно. — Я сказала Илье, что мы, возможно, переедем. Он имеет право знать.
— Возможно? — Нина Павловна усмехнулась. — Документы уже есть, ипотека одобрена, работа там. Это не возможно. Это решено. Без мужа, без семьи, без согласования. Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я сделала то, что должна была сделать, — Елена старалась говорить ровно, но внутри все дрожало. — Я хочу, чтобы мой сын рос в нормальных условиях. Чтобы у него была своя комната, чтобы он не слышал каждый день, что он неправильно ест, неправильно учится, неправильно дышит.
— Ах, вот оно что! — Нина Павловна встала. — Значит, это я виновата? Я, значит, мешаю? Я, которая Илье с пеленок помогала, которая ночами не спала, когда он болел, потому что вы на работе пропадали? Я ему вторым родителем была!
— Вы ему бабушка, — Елена тоже встала. — И я благодарна за помощь. Но вы не мать. И не вам решать, как ему жить.
— А ты мать? — свекровь шагнула вперед. — Ты, которая сбежать хочешь, которая мужа бросить собралась, которая ребенка от отца увозит? Какая ты мать?
— Хватит! — Дима стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула сумочка. — Прекратите обе!
Женщины замолчали, уставившись на него. Он сидел, сжав голову руками, и дышал тяжело, как загнанная лошадь.
— Дима, — мать подошла к нему, положила руку на плечо. — Сынок, ты не переживай. Мы что-нибудь придумаем. Я юриста найму, пусть этот договор проверят. Может, оспорить можно. Это же совместно нажитое имущество?
— Нет, — глухо сказал Дима. — Ипотека оформлена на нее. Квартира куплена до того, как мы... ну, когда еще не было этого разговора.
— А деньги? — не унималась Нина Павловна. — Откуда у нее деньги на первоначальный взнос?
— Мои, — ответила Елена. — Я копила. С премий, с тринадцатой зарплаты. Это мои личные сбережения.
— Личные! — фыркнула свекровь. — В семье нет личных денег. Все общее. Ты замужем, ты должна советоваться.
— С кем советоваться? — Елена повысила голос. — С вами? Чтобы вы опять сказали, что я дура, что ничего не понимаю, что Краснодар — это дыра, а море — это опасно? Спасибо, насоветовались уже.
— Ты как с матерью разговариваешь? — Нина Павловна шагнула к ней, сжав кулаки. — Я тебя вырастила, я тебя в дом приняла, когда ты из своей деревни приехала, ни кола ни двора!
— Из какой деревни? — Елена побледнела. — Я из города, из областного центра. И в дом вы меня не принимали, мы с Димой сами квартиру снимали, пока эту не купили. Вы приходили и командовали, да. Но не принимали.
— Ах ты... — свекровь задохнулась от гнева. — Да я... да Дима без меня бы на тебя даже не посмотрел!
— Мама! — Дима вскочил. — Замолчи!
Но было поздно. Слово вылетело, и оно повисло в воздухе тяжелое, оскорбительное, унизительное. Елена смотрела на свекровь и видела в ее глазах не просто злость, а что-то еще. Страх? Отчаяние? Желание ранить, уничтожить, чтобы защитить свое?
— Посмотрел бы или нет, — тихо сказала Елена, — но мы пятнадцать лет вместе. И у нас сын. И я имею право на свою жизнь. И на свою квартиру. В Краснодаре.
— Не будет никакого Краснодара! — закричала Нина Павловна. — Я не позволю! Я в суд подам, я внука не отдам, я...
Она не договорила. Потому что в этот момент дверь кухни распахнулась и на пороге встал Илья.
Он стоял в пижаме, босиком, взлохмаченный, с красными глазами — то ли не выспался, то ли плакал. В руках он сжимал телефон, но смотрел не в экран, а на них. На бабушку, мать, отца. Смотрел долго, внимательно, как будто видел в первый раз.
— Илюша, — Нина Павловна мгновенно сменила тон на ласковый, — ты зачем встал? Иди поспи еще, мы тут разговариваем...
— Я слышал, — сказал Илья глухо. — Все слышал.
Повисла тишина. Такая плотная, что уши закладывало.
— Сынок, — Дима шагнул к нему, — ты не обращай внимания, мы тут...
— Не подходи, — Илья отступил на шаг. — Вы... вы как с ума сошли. Орете, друг друга ненавидите. А я? Я вообще спросить кого-то хотели? Я хочу в Краснодар? Да, хочу! Там лицей нормальный, там солнце, там можно нормально жить. А здесь? Здесь бабушка каждую минуту лезет, здесь вы ругаетесь, здесь дышать нечем!
— Илья! — одернула его Елена.
— Что Илья? — он повернулся к матери. — Ты меня спросила, когда квартиру покупала? Спросила. Я сказал — да. А ты, — он посмотрел на отца, — ты вообще молчишь всегда. Бабушка скажет — ты сделаешь. Мама скажет — ты опять молчишь. А я? Я кто?
— Ты внук, — Нина Павловна попыталась взять его за руку. — Ты наш любимый мальчик, и мы все для тебя...
— Не трогайте меня! — Илья вырвал руку. — Вы... вы лицемеры. Все. Бабушка говорит, что любит, а сама маму ненавидит. Папа говорит, что любит, а сам за маму никогда не заступится. Мама говорит, что для меня старается, а сама просто сбежать хочет. Вы все врете!
Он развернулся и выбежал из кухни. Через секунду хлопнула дверь его комнаты, и лязгнул замок — он заперся изнутри.
— Илья! — Елена бросилась за ним. — Илья, открой!
Тишина. Только музыка — он включил что-то тяжелое, с басами, чтобы заглушить все.
Елена колотила в дверь, звала, но он не отвечал. Дима подошел, попробовал открыть плечом — дверь даже не скрипнула, старая, крепкая.
— Отойди, — он отстранил жену, — я выломаю.
— Не смей! — закричала Елена. — Ты его напугаешь!
— А что делать? — Дима был бледен. — Он там черт знает что может...
— Замолчите оба! — рявкнула Нина Павловна. — Разорались, довели ребенка, а теперь паникуете. Илья! Илья, открой бабушке!
Из-за двери доносилась только музыка. Тяжелые ритмы, истеричные гитары.
Прошел час. Они сидели в зале, не глядя друг на друга. Нина Павловна то вскакивала, то садилась, теребя сумочку. Дима закурил в форточку, хотя дома никогда не курил. Елена сидела неподвижно, уставившись в одну точку.
Потом музыка стихла. Еще через полчаса дверь приоткрылась. Илья вышел. Спокойный, собранный, в джинсах и свитере. Прошел мимо них в ванную, умылся, вернулся.
— Илья, — начала Елена, — сынок...
— Я есть хочу, — перебил он. — Там пирожки бабушкины остались?
— Да, — растерянно ответила Нина Павловна. — Сейчас, я разогрею...
Он прошел на кухню, сел за стол. Они толпились в дверях, не зная, что делать. Илья жевал пирожок, запивал чаем и смотрел в окно.
— Вы меня достали, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Оба. И ты, бабушка, тоже.
Нина Павловна открыла рот, но он продолжил:
— Сделайте что-нибудь с собой. Помиритесь, разведитесь, уезжайте, оставайтесь. Только замолчите уже. Просто замолчите.
Он доел, встал, вымыл за собой чашку и ушел в свою комнату. На этот раз не заперся.
Они остались втроем. Нина Павловна медленно опустилась на табуретку. Дима стоял у окна, сжав подоконник так, что костяшки побелели. Елена прислонилась к косяку и закрыла глаза.
Скандал закончился. Но никто не победил.
— Я пойду, — тихо сказала Нина Павловна. — Позвоните, если что.
Она надела пальто, взяла сумочку и вышла. Дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно.
Дима повернулся к жене.
— Что теперь?
— Не знаю, — ответила Елена. — Я правда не знаю.
Она прошла в спальню, легла на кровать и уставилась в потолок. В голове билась одна мысль: Илья прав. Они все лицемеры. Она тоже. Потому что, думая о побеге, о Краснодаре, о свободе, она почему-то совсем забыла спросить сына, готов ли он к этому побегу. Он сказал да, но его взгляд сегодня утром говорил совсем другое.
Или ей только казалось?
За стеной заиграла музыка. Тихая, спокойная. Илья включил что-то другое.
Дима так и остался стоять у окна в зале. Смотрел на серое небо, на редкие машины, на мокрый асфальт. И не видел ничего.
День тянулся бесконечно, как резиновый жгут, который растягивают и никак не могут разорвать. Елена несколько раз подходила к двери Ильи, прислушивалась. За дверью было тихо — музыка не играла, голоса не слышались. Она осторожно стучала, звала, но сын не отвечал. Просто молчал.
Дима сидел в зале перед телевизором с выключенным звуком. Он смотрел на мелькающие картинки и, кажется, ничего не видел. Лицо у него было серое, осунувшееся, за несколько часов будто постаревшее на десять лет.
К вечеру позвонила Нина Павловна. Елена слышала, как Дима разговаривал в коридоре, понизив голос, но слова все равно долетали.
— Да, мам... Нет, не ушел... Не знаю... Хорошо, я приду.
Он вернулся в зал, постоял, глядя в пол.
— Я к маме схожу, — сказал глухо. — Она зовет. Там... поговорить надо.
Елена кивнула. Спорить не было сил.
Дима оделся и ушел. Дверь щелкнула замком, и в квартире наступила та особенная тишина, которая бывает, когда уходят все, кроме тех, кто спрятался в своей комнате.
Елена постояла посреди коридора, прислушиваясь. Из-за Ильиной двери по-прежнему ни звука. Она вздохнула и пошла на кухню. Надо было чем-то себя занять, иначе мысли съедят заживо.
Она решила разобрать антресоли. Давно пора, там скопилось столько хлама за эти годы. К тому же, если переезд все-таки состоится, надо знать, что брать, а что выбросить.
Она принесла стремянку, забралась наверх и начала вытаскивать коробки. Старые вещи Димы, какие-то журналы, книги, которые никто никогда не читал. Одежда, из которой Илья вырос еще пять лет назад. И несколько коробок с новогодними игрушками — они всегда висели там, с самого въезда, и никогда не открывались.
Елена сняла одну такую коробку, поставила на стол, сдула пыль. Картонка была старая, размокшая по углам, перевязанная бечевкой. Она развязала узел, открыла крышку.
Игрушки лежали сверху — стеклянные шары еще советских времен, немного потертые, с облупившейся краской, фигурки Деда Мороза и Снегурочки из ваты, дождик, похожий на мочалку. Елена осторожно перебирала их, откладывая в сторону.
И вдруг рука наткнулась на что-то твердое, плоское, завернутое в пожелтевшую газету.
Она развернула.
Фотография.
Старая, черно-белая, с выцветшими краями. На ней была молодая женщина с маленькой девочкой. Женщина сидела на скамейке в парке, девочка стояла рядом, держась за ее колено. Женщина улыбалась, девочка смотрела серьезно, чуть исподлобья.
Елена вгляделась в лицо женщины. Молодая Нина Павловна. Сомнений нет — те же глаза, тот же разрез губ, только волосы темные и уложены в старомодную прическу. А девочка... Девочка была похожа на Диму. Очень похожа. Тот же овал лица, те же брови.
Елена перевернула фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было написано: «Настенька, 2 года. Август 1987».
Сердце пропустило удар.
Настенька.
То самое имя, которое оброненное теткой Верой на свадьбе, потом всплывшее в ночном разговоре. Девочка. Дочь. Сестра Димы, о которой никто никогда не говорил.
Елена села на табуретку, держа фотографию в руках. Мысли путались, натыкались друг на друга.
Значит, у свекрови была дочь. Значит, Дима рос не один. Или не рос? Девочке два года. Где она сейчас? Почему о ней молчат? Почему Нина Павловна никогда, ни разу за пятнадцать лет не обмолвилась?
В голову полезли страшные догадки. Умерла? Отдали в детдом? Случилось что-то, о чем нельзя говорить?
Елена посмотрела на газету, в которую была завернута фотография. Старая, пожелтевшая «Вечерка» за 1992 год. Она развернула, пробежала глазами по строчкам. Обычные новости, реклама, программа передач. Ничего.
Она снова посмотрела на снимок. Настенька. Два года. 1987 год. Значит, она старше Димы? Или младше? Дима 1976 года рождения, в 1987 ему было одиннадцать. Девочка могла быть его младшей сестрой.
Но где она?
Елена вдруг вспомнила про тетку Веру. Ту самую, что на свадьбе ляпнула про Настеньку. Она была дальней родственницей Нины Павловны, кажется, двоюродной или троюродной сестрой. Жила где-то в области, в станице или в маленьком городке. Елена даже не знала точно, где. Но у Димы, кажется, был где-то записан ее телефон — на случай, если что-то случится с матерью, он должен был обзванивать родню.
Елена встала, прошла в спальню. В ящике комода, среди старых документов, лежала потрепанная записная книжка, еще кожаная, дефицитная, из девяностых. Она пролистала ее. Вера, Вера... Вот: «Тетя Вера, станица Кавказская». И номер телефона, семизначный, еще старый, с кодом.
Часы показывали половину девятого вечера. Елена набрала номер, затаив дыхание.
Длинные гудки тянулись бесконечно. Она уже хотела положить трубку, когда на том конце ответили.
— Алло? — голос был старушечий, сиплый, с характерным южным говорком.
— Теть Вера? — Елена старалась говорить спокойно. — Это Лена, жена Димы. Сын Нины Павловны. Помните меня?
Пауза. Длинная, тяжелая.
— Помню, — наконец сказала старуха. — А чего звонишь? Случилось что?
— Теть Вера, — Елена сжала трубку, — скажите, у Нины Павловны была дочь? Настенька?
На том конце повисло молчание. Такое густое, что можно было резать ножом. Елена слышала только тяжелое дыхание старухи и какие-то скрипы.
— Теть Вера? Вы здесь?
— Откуда ты знаешь? — голос старухи стал другим, настороженным, даже испуганным. — Кто тебе сказал?
— Никто. Я фотографию нашла. Старую, в игрушках. Там написано: Настенька, два года.
Снова молчание. Потом старуха тяжело вздохнула.
— Ох, господи... Сорок лет молчали, и надо же... Значит, нашла. А Нинка знает?
— Нет. Я ей не говорила. Теть Вера, что случилось? Где эта девочка?
— Нету девочки, — глухо сказала старуха. — Умерла Настенька. Давно, еще в девяностых. В пруду утонула.
Елена прикрыла глаза. Холодок пробежал по спине.
— Как утонула?
— А как дети тонут? — голос старухи дрогнул. — Не доглядели. Отец пьяный был, Нинка... ну, не буду я тебе всего рассказывать. Не мое дело. Ты Нинку спроси, если смелая.
— Теть Вера, — Елена почти умоляла, — скажите хоть что-то. Я не со зла. Я просто хочу понять. У нас тут такое творится... Семья рушится. Может, это поможет.
Старуха молчала долго. Потом, видимо, решилась.
— Слушай, девка. Нинка моя племянница, но я тебе не судья. Только ты ей не говори, что от меня узнала. Лады?
— Лады.
— Была у Нинки дочка, Настя. После Димы родилась, на шесть лет младше. Хорошая девочка, ласковая. А Нинка тогда... — старуха понизила голос, — Нинка тогда гуляла. Мужик у нее появился, пока муж на вахтах был. И вот в один день, летом, она к тому мужику собралась, а детей на мужа оставила. Муж, он пил горько, сам себя не помнил. Ну и... не доглядел. Настенька к пруду ушла, за стрекозами, что ли. А он пьяный в доме валялся, Дима мелкий еще был, в песочнице играл. Хватились — поздно. Настеньку только на утро нашли.
Елена слушала, и кровь стыла в жилах.
— А муж?
— А что муж? Спился вконец. Через год умер. Говорят, сердце, а люди знали — совесть заела. А Нинка с тех пор... сама не своя. Диму трясла, как куклу, боялась потерять. И про Настеньку запретила всем говорить. Как не было. Даже имя не упоминать. Я, дура старая, на твоей свадьбе выпила лишнего и ляпнула. Нинка потом мне месяц не звонила, обиделась.
Елена молчала, переваривая услышанное.
— Теть Вера, а тот мужик? Любовник?
— А бог его знает. Говорили, приезжий, на стройке работал. После того случая сбежал, ищи ветра в поле. Может, испугался, может, Нинка сама прогнала. Не знаю. Ты это... ты аккуратнее там. Нинка тяжелая на подъем, если разозлится — мало не покажется.
— Спасибо, теть Вера.
— Спасибо потом скажешь, когда жива будешь. Ладно, бывай.
Старуха повесила трубку. Елена еще долго сидела, глядя на телефон. В голове не укладывалось. Свекровь, которая всегда казалась железной, несгибаемой, правильной, — она потеряла дочь. Из-за своей глупости, из-за мужика. И всю жизнь носила это в себе.
А Дима ничего не знает. Или знает? Нет, по его реакции вчера ночью было видно — не знает. Для него Настенька пустой звук.
Елена посмотрела на фотографию. Маленькая девочка в старом платьице, серьезные глаза. Настенька, которой никогда не было.
Она резко встала, накинула куртку, сунула фотографию в карман. Надо ехать. Сейчас. Пока Дима у матери, пока есть возможность застать ее одну и поговорить.
В коридоре она столкнулась с Ильей. Он вышел из комнаты, бледный, с красными глазами, но спокойный.
— Мам, ты куда?
— Я... мне надо, сынок. Ненадолго. Ты один побудешь?
— Побуду, — он посмотрел на нее внимательно. — А чего лицо такое?
— Все нормально, — Елена чмокнула его в лоб. — Я скоро. Еду не разогревай, я приготовлю потом.
Она выбежала на улицу, поймала машину, назвала адрес свекрови. Всю дорогу сжимала в кармане фотографию, как талисман.
Нина Павловна жила в старом кирпичном доме недалеко от центра. Елена поднялась на третий этаж, позвонила. Долго никто не открывал. Потом щелкнул замок.
На пороге стояла Нина Павловна. Без косметики, в халате поверх ночной рубашки, растрепанная. Елена никогда не видела ее такой. Старая, усталая женщина с опухшими глазами.
— Ты? — свекровь смотрела на нее с недоумением. — Чего приехала? Дима здесь, если что.
— Я к вам, — сказала Елена. — Пустите.
Нина Павловна посторонилась, пропуская. Елена вошла в прихожую, разулась. Из комнаты доносился храп — Дима спал на диване, уставший от вчерашнего и сегодняшнего.
— На кухню иди, — буркнула свекровь. — Чего у порога стоять.
Они прошли на кухню. Здесь все было по-другому, не так, как у Елены. Старая мебель, накрахмаленные салфеточки, икона в углу. Нина Павловна села, закурила — Елена и не знала, что она курит.
— Ну, говори, зачем пришла.
Елена достала фотографию, положила на стол.
Нина Павловна взглянула и побелела так, что даже губы стали белыми. Рука с сигаретой дрогнула.
— Где взяла?
— В коробке с игрушками. На антресолях. Случайно.
Свекровь молчала, глядя на снимок. Потом медленно взяла его в руки, погладила пальцем.
— Настя... — прошептала она. — Доченька...
Елена молчала, давая ей время.
— Я знаю, — тихо сказала она наконец. — Теть Вера рассказала. Про то, как все было.
Нина Павловна дернулась, как от удара.
— Вера? Старая дура... Я ж просила молчать.
— Она молчала. Сорок лет молчала. Я заставила сказать. Потому что мне надо знать. Нам всем надо знать.
Свекровь посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом вдруг плечи ее опустились, и она заплакала. Тихо, беззвучно, только слезы текли по щекам.
— Я убила ее, — сказала она шепотом. — Я. Понимаешь? Я к любовнику собралась, а детей на пьяного мужа оставила. Настенька пошла за стрекозой... А он дрых без задних ног. Дима маленький, ничего не понял. А я... я в это время...
Она закрыла лицо руками.
— Я думала, с ума сойду. Когда нашли... она уже холодная была. Глаза открытые, в них небо отражалось. Я до сих пор вижу эти глаза.
Елена сидела, не зная, что сказать. Жалость, злость, отчаяние — все смешалось в груди.
— А муж?
— А что муж? — свекровь вытерла слезы. — Он через год умер. Совесть замучила. А я осталась. С Димой. И поклялась себе, что его сберегу. Любой ценой. Понимаешь? Любой.
— Поэтому вы так за него цеплялись? Поэтому в нашу жизнь лезли?
— А ты как думала? — Нина Павловна вдруг стала прежней, жесткой. — Я боялась. Боялась, что у тебя тоже мужик появится, что ты Диму бросишь, что Илью заберешь. Я одной рукой их держала, другой — тебя отталкивала. Чтобы ты не увела, не разрушила.
— Я не собиралась разрушать, — тихо сказала Елена.
— А квартира в Краснодаре? — свекровь усмехнулась. — Это не разрушение? Ты мужа бросаешь, внука увозишь. Что мне, опять одной оставаться? Опять терять?
Они смотрели друг на друга через стол. Две женщины, которые пятнадцать лет воевали, и только сейчас поняли, из-за чего на самом деле война.
— Я не хотела вам зла, — сказала Елена. — Я просто устала. Жить чужой жизнью. Под вашу дудку плясать.
— А я не хотела тебя душить, — неожиданно ответила свекровь. — Я боялась. Всегда боялась. И теперь боюсь.
Из комнаты донеслись звуки — Дима проснулся и шел на кухню. Он появился в дверях, заспанный, взлохмаченный, увидел жену и мать за одним столом, и замер.
— Вы чего? — спросил он растерянно.
Нина Павловна посмотрела на него, потом на фотографию в своих руках, потом на Елену.
— Садись, сынок, — сказала она тихо. — Разговор есть. Долгий. Про то, чего ты не знал.
Дима медленно сел. Елена перевела взгляд на свекровь. Та смотрела на сына, и в глазах ее была такая боль, что Елене вдруг стало страшно. Правда, которую она принесла сюда, могла разрушить все. Но и молчать дальше было нельзя.
— Рассказывайте, — сказала она свекрови. — Он должен знать.
Нина Павловна кивнула, взяла сына за руку и начала говорить. Голос ее был тихим, срывающимся, но в кухне стояла такая тишина, что каждое слово было слышно отчетливо.
Нина Павловна говорила долго. Голос ее то срывался на шепот, то становился громче, но в этом громком не было прежней командирской стали — только боль, старая, заржавевшая, которую сорок лет прятали под семью замками.
Она рассказывала про тот день. Про лето, про духоту, про то, как муж пришел с работы пьяный, как она разругалась с ним, как хлопнула дверью и ушла к Сашке — тот на стройке работал, молодой, веселый, без обязательств. Про то, как оставила детей на пьяного отца, потому что думала — посидит с ними, никуда не денется. Про то, как вернулась утром, а во дворе уже люди, и бабы воют, и милиция...
— Настеньку в пруду нашли, — сказала она, глядя в одну точку. — У плотины, где вода холодная. Она, наверное, за стрекозой полезла, за этой, за синей, они там над водой летают. Поскользнулась, и...
Дима сил белый, как стена. Он смотрел на мать и не узнавал ее. Всю жизнь он думал, что отец утонул случайно, по пьяни. А оказалось — вот как все было.
— А я? — спросил он хрипло. — Где я был?
— Ты в песочнице играл, — всхлипнула Нина Павловна. — Ты ничего не видел. Соседка тебя потом нашла, спать уложила. Ты даже не понял, что случилось. И я... я решила, что ты и не узнаешь никогда. Зачем тебе это?
— Зачем? — Дима встал, прошелся по кухне, схватился за голову. — Мама, я всю жизнь думал, что отец... что он несчастный случай... А он, оказывается, пьяный был, потому что ты к любовнику ушла? И Настя... у меня была сестра?
— Была, — тихо сказала Нина Павловна. — Была и нету.
Дима остановился, посмотрел на Елену. В глазах его была такая растерянность, что у нее сердце сжалось.
— Ты знала? — спросил он. — Ты поэтому приехала?
— Я нашла фотографию, — Елена показала на снимок, который лежал на столе. — Случайно. И поехала к тете Вере. Она рассказала.
— Тетя Вера знала? Все знали, кроме меня?
— Мы хотели тебя беречь, — мать протянула к нему руку. — Ты маленький был, потом школа, армия, женитьба... Зачем тебе этот груз?
— Это не вам решать! — закричал Дима. — Это моя сестра! Моя! Я имел право знать!
Он выбежал из кухни. Хлопнула дверь ванной, зашумела вода. Нина Павловна закрыла лицо руками и заплакала навзрыд, уже не скрываясь.
Елена сидела, не зная, что делать. Жалость к свекрови боролась с гневом за то, сколько лет эта ложь отравляла всем жизнь.
Вода в ванной стихла. Дима вышел, мокрый, с каплями на лице — то ли водой умылся, то ли плакал под шум воды. Он прошел на кухню, сел, обхватил голову руками.
— Что теперь? — спросил он глухо.
Никто не ответил.
Так они сидели втроем до полуночи. Говорили мало, больше молчали. Нина Павловна сварила кофе, но он остыл, никто не пил. Дима несколько раз порывался уйти, но оставался. Елена смотрела в окно на ночной город и думала о том, что все ее планы теперь — как карточный домик.
Перед уходом она подошла к свекрови.
— Я не знаю, как дальше будет, — сказала она тихо. — Но Краснодар... я не отменю. Мне надо. И Илье надо.
Нина Павловна подняла на нее глаза — красные, опухшие, но в них уже не было прежней вражды.
— Поезжайте, — сказала она неожиданно. — Может, так и правда лучше. Я... я наворотила дел. Со всеми вами. С Димой. С тобой. Мне теперь разбираться.
— А вы?
— А что я? — горько усмехнулась свекровь. — Я как-нибудь. Привыкла одна.
Дима вышел проводить Елену. На улице моросил мелкий дождь, переходящий в снег. Они стояли под козырьком подъезда, не глядя друг на друга.
— Ты завтра придешь? — спросила Елена.
— Не знаю, — ответил Дима. — Мне надо переварить все это. Мать... она, конечно, виновата. Но она же мать. Понимаешь?
— Понимаю.
— А ты... ты правда уедешь?
— Правда, — Елена посмотрела на него. — Поехали с нами. Начнем сначала. Без прошлого.
Дима молчал долго. Смотрел, как капли стекают по козырьку, как зажигаются и гаснут окна в доме напротив.
— Я не могу прямо сейчас, — сказал он наконец. — Мне надо с матерью... разобраться. С собой. Но я подумаю. Обещаю.
Он чмокнул ее в щеку — неловко, по-стариковски — и ушел обратно в подъезд. Елена постояла еще минуту, глядя на закрывшуюся дверь, и пошла к машине.
Три дня до подписания.
Дома ее ждал сюрприз. Илья сидел на кухне с ноутбуком и при виде матери захлопнул крышку так поспешно, что это сразу бросилось в глаза.
— Ты чего не спишь? — спросила Елена, снимая куртку.
— Не спится, — буркнул сын. — Ты где была?
— У бабушки. Разговаривали.
— О чем?
— О жизни, — Елена не знала, как рассказать ему про Настеньку. — Слушай, тут такое дело... У бабушки когда-то давно была дочка. Она умерла маленькой. И мы только сегодня узнали.
Илья смотрел на нее странно — не удивленно, а скорее настороженно.
— Умерла? Как?
— Утонула. Давно, еще в девяностых.
— А папа знал?
— Нет. Только сегодня узнал.
Илья кивнул, но по лицу его было видно — думает он о чем-то другом. Елена чувствовала это, но сил выпытывать не было.
— Иди спать, — сказала она. — Завтра тяжелый день.
Илья послушно закрыл ноутбук, чмокнул мать в щеку и ушел в свою комнату. Но Елена заметила, что ноутбук он унес с собой. И это было странно — обычно он оставлял его на кухне заряжаться.
Утром следующего дня позвонил Дима. Голос у него был усталый, но спокойный.
— Я поговорил с матерью, — сказал он. — Еще раз, подробно. Она... она хочет с тобой встретиться. Одна.
— Зачем?
— Не знаю. Говорит, поговорить надо. Без меня.
Елена согласилась. Встретились в парке, на скамейке, где когда-то, много лет назад, они впервые увиделись со свекровью — тогда Нина Павловна приходила «знакомиться с будущей невесткой».
Свекровь выглядела постаревшей, но собранной. Под глазами темные круги, но взгляд уже не бегал.
— Я вот что думаю, — начала она без предисловий. — Вы уезжаете. Я не могу вас удержать, да и не буду. Илья правду сказал — мы все друг друга замучили.
Елена молчала, ждала.
— Но у меня к тебе просьба, — Нина Павловна достала из сумки конверт. — Здесь деньги. Немного, но на первое время хватит. На обустройство. И письмо. Для Ильи. Когда он вырастет, когда сможет понять, — отдай. Там все про меня. Про Настеньку. Про то, какая я дура была. Чтобы он знал правду. А не то, что мы напридумывали.
Елена взяла конверт, не зная, что сказать.
— Я не заслуживаю прощения, — продолжала свекровь. — Но ты... ты, Лена, не виновата. Я на тебе злость срывала за свою вину. Прости, если сможешь.
Они сидели на скамейке, и ветер трепал седые волосы Нины Павловны, и Елена вдруг поняла: перед ней не враг, а просто старая, уставшая женщина, которая сорок лет несла непосильную ношу.
— Я не злюсь, — сказала она. — Уже нет.
Они обнялись — впервые за пятнадцать лет.
День подписания договора наступил незаметно. Елена съездила в банк, поставила все подписи. Краснодар стал реальностью. Обратно она ехала на машине, и город, который она ненавидела последние годы, вдруг показался родным. Наверное, так всегда бывает перед отъездом.
Дима объявился вечером.
— Я решил, — сказал он, глядя в сторону. — Я остаюсь. Пока. Мать совсем расклеилась, мне нельзя ее бросать. Но вы езжайте. Я потом, когда все утрясется... приеду. Если позовешь.
Елена кивнула. Она ждала этого.
— Позову.
Илья, узнав, что отец не едет, пожал плечами.
— Я так и знал, — сказал он. И добавил странное: — Может, оно и к лучшему.
Елена удивилась, но спрашивать не стала. Сын в последние дни стал каким-то замкнутым, постоянно сидел в телефоне, на вопросы отвечал односложно. Она списывала это на подростковый возраст и на переживания из-за скандала.
Вечером перед отъездом Елена разбирала вещи. В дверь позвонили. На пороге стояла Нина Павловна — с двумя сумками, в которых угадывались банки с вареньем и домашняя снедь.
— В дорогу, — сказала она коротко. — И Илюше гостинцев. Ты не думай, это не лесть, это от души.
Она прошла на кухню, поставила сумки, огляделась, будто прощалась.
— Ну, бывайте, — сказала она. — Если что — звоните. Я приеду. Хоть в Краснодар, хоть куда.
Она поцеловала Илью, чмокнула Елену в щеку и ушла, не оглядываясь.
Илья закрыл за ней дверь и вдруг сказал:
— Мам, у меня для тебя тоже разговор есть.
— Какой?
— Потом. Когда уедем. На месте. Ладно?
Елена посмотрела на сына. Он был бледен, но спокоен. В глазах — что-то новое, взрослое, чего она раньше не замечала.
— Ладно, — согласилась она. — На месте так на месте.
Утром они собрали последние вещи, вызвали машину. Дима пришел помогать — молча, деловито. Загрузили чемоданы, коробки. Елена обошла квартиру, проверяя, ничего ли не забыли. Пустые комнаты гуляли эхом. Здесь прошло пятнадцать лет жизни. Здесь родился и вырос Илья. Здесь было столько ссор, слез, редких счастливых минут.
Илья ждал внизу, в машине. Дима вышел проводить.
— Ты это... — он мялся, не зная, как сказать. — Если что, я сразу. Только позвони.
— Позвоню, — пообещала Елена.
Они обнялись. Коротко, неловко, но тепло.
— Прости меня, — сказал Дима в плечо. — За все.
— И ты прости.
Машина тронулась. Город поплыл за окном — родные улицы, дворы, школа, где учился Илья, парк, где они гуляли по выходным. Елена смотрела и прощалась. Илья сидел рядом, уткнувшись в телефон. Наушники в ушах, отгорожен от мира.
В аэропорту было шумно, суетливо. Они сдали багаж, прошли регистрацию. В зале ожидания Илья вдруг снял наушники.
— Мам, — сказал он. — Я должен тебе кое-что показать.
Он протянул ей телефон. На экране был открыт какой-то сайт, медицинский, судя по оформлению.
— Что это?
— Это результаты теста, — Илья смотрел на нее в упор. — Я заказал его в интернете, еще неделю назад. После того скандала. Хотел просто узнать... ну, мало ли. Анализ ДНК, понимаешь?
Елена почувствовала, как холодеют руки.
— Зачем?
— Затем, что я не похож ни на кого из вас. Я давно это замечал. У папы нос с горбинкой, у тебя глаза карие, а у меня все не так. И потом, когда вы ругались, бабушка кричала... Ну, я и решил.
— И что? — голос Елены дрожал.
— Читай.
Она взяла телефон. Текст расплывался перед глазами, но главное она увидела: вероятность отцовства Дмитрия — ноль целых три сотых процента. Имя биологического отца — какой-то мужчина, чей код был в базе, но имени Елена не знала. А вот графа «мать» — подтверждена.
Илья — не сын Димы.
Елена подняла глаза на сына. Он смотрел на нее спокойно, выжидающе.
— Я не знала, — прошептала она. — Илья, клянусь тебе, я не знала. У меня был один раз, очень давно, когда мы с Димой ссорились... Я думала, что это его сын. Я всегда думала, что это его.
— Я знаю, — кивнул Илья. — Я поэтому тебе и показываю. Чтобы ты знала. Папа... Дмитрий... он не обязан меня считать сыном. Он может остаться там, со своей мамой. И это будет правильно.
— Но он любит тебя!
— Любит, — согласился Илья. — Но любит чужого ребенка. Если узнает — возненавидит. И меня, и тебя. И себя за то, что любил. Так всегда бывает.
Он забрал телефон, спрятал в карман.
— Ты никому не скажешь? — спросила Елена.
— Нет. Это наша тайна. И еще я вот что думаю... Может, это и к лучшему. Теперь мы точно уезжаем. Начинаем новую жизнь. Без старого. Без этой семьи, где все друг другу врут.
В динамиках объявили посадку. Елена встала, но ноги не слушались. Илья взял ее за руку.
— Идем, мам. Все будет хорошо.
Они пошли к выходу на посадку. Уже в автобусе, который вез их к самолету, Елена оглянулась. Здание аэропорта, серое небо, мокрая взлетка. Позади оставалось все — муж, свекровь, тайны, ложь, пятнадцать лет жизни.
Илья сидел у окна, смотрел, как бегут по стеклу капли дождя. Лицо у него было спокойное, почти взрослое. Он держал в руке телефон с результатами теста, но больше не смотрел в него.
— Мам, — сказал он, не оборачиваясь. — А бабушке я скажу когда-нибудь? Ну, про это?
Елена задумалась. Нина Павловна, которая потеряла одну дочь, которая всю жизнь тряслась над сыном, которая только что открыла им свою страшную тайну... Узнай она, что внук ей не родной по крови, — это бы ее добило.
— Не говори, — сказала Елена. — Никогда.
— Хорошо, — кивнул Илья. — Значит, наша тайна.
Самолет взлетел, пробивая серые облака. Город остался внизу, под плотной пеленой. Елена смотрела в иллюминатор и думала о том, что оставляет за спиной мужа, который, возможно, никогда не узнает правды. Свекровь, которая наконец-то перестала быть врагом. Квартиру, где прошла ее молодость.
Илья спал, уткнувшись лбом в стекло. В наушниках играла тихая музыка, но он не слышал ее — провалился в глубокий сон, какой бывает только у молодых после больших потрясений.
Елена смотрела на сына и впервые за много лет не чувствовала страха. Впереди был Краснодар, новая работа, новая квартира. И тайна, которую они унесут с собой.
В телефоне осталось непрочитанное сообщение от Димы: «Счастливого пути. Я люблю вас. Обоих».
Она не ответила. Убрала телефон в сумку и закрыла глаза.
Самолет набирал высоту, унося их в новую жизнь. А внизу, в старом городе, оставались люди, которые еще не знали, что на самом деле произошло. И, может быть, никогда не узнают.
За окном было серо, но где-то там, впереди, уже светило солнце. Елена чувствовала это кожей. Или просто очень хотела верить.