— Куда делись деньги на мебель?! Ты купил коллекционные виниловые пластинки?! Нам спать не на чем, у нас матрас на полу лежит, а ты музыку слушать будешь?! Ты совсем совесть потерял со своим меломанством?! Неси их обратно в магазин! Я не буду спать на полу ради твоей прихоти! — возмущалась жена на мужа, и её голос, обычно тихий и спокойный, сейчас срывался на визгливые ноты, отражаясь от голых бетонных стен гулким, неприятным эхом.
Виктория стояла в дверном проеме единственной жилой комнаты, сжимая в побелевших пальцах ручки тяжелых пакетов из супермаркета. Пластик врезался в ладони, но она этого не чувствовала. Всё её внимание было приковано к полу, где вместо обещанной пустоты, готовой принять новую кровать и шкаф, царил хаос из глянцевого картона и черных кругов.
Максим сидел посередине этого великолепия на корточках, похожий на безумного шамана, раскладывающего ритуальные камни. Вокруг него, на серой, пыльной стяжке, которую они так и не успели закрыть ламинатом, лежали десятки конвертов. Здесь были «Pink Floyd», ранние издания «Led Zeppelin», какие-то редкие японские прессы джазовых исполнителей, названия которых Виктория даже не могла прочитать. Он держал одну из пластинок за торцы так бережно, словно это был новорожденный младенец, и сдувал с неё невидимые пылинки.
— Вика, ты не понимаешь, — пробормотал он, даже не подняв головы на вошедшую жену. Его глаза горели лихорадочным, фанатичным блеском. — Это не просто пластинки. Это история. Это «The Dark Side of the Moon», первое британское издание с голубым треугольником. Ты знаешь, сколько охотников было за этим лотом? Я вырвал его на последних секундах аукциона. Это чудо, что они достались мне.
Виктория разжала пальцы. Пакеты с грохотом упали на пол. Банка горошка покатилась по неровному бетону, издавая звук, похожий на скрежет металла по стеклу, и уперлась в стопку винила. Максим дернулся, инстинктивно закрывая собой разложенные конверты, будто жена бросила в них гранату.
— Чудо? — переспросила она, чувствуя, как внутри закипает холодная, тягучая ярость. — Чудо — это то, что я сейчас не разбила тебе голову этой банкой, Максим. Мы копили эти сто двадцать тысяч четыре месяца. Четыре месяца мы жрали пустые макароны. Я ходила на работу пешком, чтобы сэкономить на проезде. Ты ходил в куртке, у которой молния расходится через раз. Мы спали на продавленном, вонючем матрасе, который нам отдали твои родители, с торчащей пружиной, которая каждую ночь впивается мне в ребра. И всё это ради чего? Ради голубого треугольника?
Она сделала шаг вперед, переступая через порог. В пустой квартире было холодно. Осень уже вступила в свои права, а отопление в новостройке обещали дать только через неделю. Изо рта вырывались легкие облачка пара. Но Максиму, казалось, было жарко. Он сидел в одной футболке, взмокший от азарта и адреналина.
— Ты мыслишь слишком узко, — он наконец соизволил посмотреть на неё, и в его взгляде читалось снисходительное превосходство. — Мебель — это дрова. ДСП, опилки и клей. Купим мы твою кровать, через месяц. Или через два. Какая разница? А это — вложение. Это искусство. Эти пластинки с годами только дорожают. Это инвестиция в наше будущее, если хочешь знать.
— В будущее? — Виктория истерически хохотнула, обводя рукой серое пространство вокруг. — Максим, у нас нет настоящего! Посмотри вокруг! Мы живем в бетонной коробке! У нас вещи лежат в мусорных мешках! Я каждое утро трачу двадцать минут, чтобы найти чистые трусы в этой горе хлама! Я мечтала, что сегодня вечером мы соберем шкаф. Что я разложу вещи по полкам. Что мы ляжем на нормальную кровать с реечным дном, и у меня наконец-то перестанет болеть спина. А ты... ты просто взял и спустил всё в унитаз ради своих хотелок.
Максим поморщился, аккуратно убирая пластинку в конверт. Он делал это медленно, демонстративно игнорируя её тон.
— Не называй великую музыку «хотелками». Ты просто не понимаешь. Тебе лишь бы комфорт, лишь бы брюхо набить и мягко поспать. Ты стала такой приземленной, Вика. Где тот полет души? Где тяга к прекрасному? Мы же интеллигентные люди. А ты ведешь себя как мещанка, которая трясется над каждой копейкой.
— Мещанка? — Виктория почувствовала, как к горлу подкатывает ком обиды, но она сглотнула его. Никаких слез. Только факты. — Интеллигентный человек, Максим, сначала обеспечивает своей семье базовые потребности, а потом играет в коллекционера. Ты не интеллигент. Ты эгоист. Ты купил себе игрушку, наплевав на то, что твоя жена элементарно устала жить в разрухе.
Она подошла ближе, носком ботинка задев край одного из конвертов. Максим взвился на ноги, как ужаленный.
— Не смей! — рявкнул он, и его лицо перекосило. — Только тронь! Это состояние «минт», ни царапины! Ты хоть понимаешь, что одно твое неуклюжее движение может снизить стоимость пластинки на двести долларов?
— Двести долларов? — Виктория посмотрела на него так, словно видела впервые. Перед ней стоял не муж, с которым она планировала прожить жизнь, а чужой, одержимый фанатик. — А сколько стоит мое здоровье, Максим? Сколько стоит мое терпение? Ты потратил всё? До копейки?
Максим отвел взгляд, начав нервно перебирать пальцами край футболки.
— Ну... там был лот, который нельзя было разбивать. Либо всё, либо ничего. Пришлось взять всю коллекцию. И еще за доставку срочную заплатил, чтобы не повредили в обычной почте. Курьер на спецтранспорте привез.
— Спецтранспорт... — прошептала Виктория. Она вспомнила, как тащила сумки от остановки под моросящим дождем, потому что пожалела сто рублей на такси. У неё промокли ноги, и теперь её знобило. А он заказывал спецтранспорт для кусков винила. — Значит, так. Сейчас ты берешь телефон, звонишь этому продавцу и говоришь, что возвращаешь товар. Мне плевать, что ты ему скажешь. Скажи, что ты идиот. Скажи, что жена выгнала из дома. Что угодно. Но чтобы завтра этих коробок здесь не было, а деньги вернулись на карту.
Максим выпрямился во весь рост. Теперь он смотрел на неё не как на жену, а как на врага, покушающегося на святое.
— Это аукцион, Вика. Частная сделка. Возврата нет. Товар у меня, деньги у продавца. Всё. Смирись и перестань истерить. Лучше помоги мне рассортировать их по годам выпуска.
Он повернулся к ней спиной и снова опустился на колени перед своим алтарем, всем видом показывая, что разговор окончен. Виктория смотрела на его сутулую спину, на торчащие лопатки под тонкой тканью, и понимала: он действительно не видит проблемы. Для него этот винил важнее, чем то, что им сегодня нечего будет есть, кроме макарон, и не на чем спать, кроме пола. И эта глухая стена непонимания была страшнее любого крика. Она медленно расстегнула молнию на куртке, достала из кармана связку ключей. Металлический звон в тишине прозвучал как лязг затвора.
Звон ключей в руке Виктории прозвучал сухо и коротко, но Максим даже ухом не повел. Он был занят куда более важным делом: расчищал место на двух картонных коробках, тех самых, на которых черным маркером было размашисто написано «Кухня/Посуда». Сдвинув в сторону нераспакованный электрический чайник, он водрузил на шаткую конструкцию проигрыватель. Вид дорогой техники, балансирующей на картоне с их немытыми тарелками внутри, выглядел настолько сюрреалистично, что у Виктории перехватило дыхание.
В квартире, лишенной мебели, каждый шорох казался оглушительным. Максим действовал с пугающей методичностью. Он вытер руки о свои джинсы, достал из кармана маленькую бархатную щеточку и принялся смахивать пылинки с поверхности черного диска. Его лицо в этот момент было отрешенным, почти святым. Он не видел ни серых стен, покрытых лишь грунтовкой, ни жены, которая стояла в уличной обуви посреди комнаты и дрожала от холода. Для него существовал только винил.
— Сейчас ты поймешь, — пробормотал он, осторожно опуская иглу на дорожку. — Просто послушай. Тебе нужно переключиться. Ты слишком напряжена, Вика. Этот звук лечит. Это «Deep Purple», японский релиз семьдесят второго года. Там такие басы... ты физически их почувствуешь.
— Я физически чувствую только сквозняк, Максим, — тихо произнесла Виктория, не двигаясь с места. — И голод. Ты знаешь, что я сегодня не обедала? Я экономила на бизнес-ланче, чтобы добавить эти триста рублей в копилку на кровать. Я ела яблоко. Одно чертово яблоко за весь день.
Из динамиков, которые Максим успел подключить к удлинителю, раздалось характерное потрескивание, а затем комнату заполнили первые аккорды. Музыка была громкой, насыщенной, качественной. Она ворвалась в пустое пространство, ударилась о бетон и рассыпалась гулким эхом, заглушая слова Виктории. Максим закрыл глаза и откинул голову назад, покачиваясь в такт. На его лице блуждала блаженная улыбка человека, принявшего дозу.
Виктория смотрела на него, и внутри неё что-то умирало. Не любовь, нет. Умирало уважение. Она видела перед собой не партнера, с которым собиралась строить жизнь, а капризного ребенка, укравшего деньги у родителей на конфеты.
— Выключи, — сказала она, повышая голос, чтобы перекрыть гитарное соло.
Максим открыл один глаз и поморщился, как от зубной боли.
— Не мешай. Ты портишь атмосферу. Просто сядь... ах да, сядь на пол и вслушайся. Это искусство, Вика. Оно вечно. А твои котлеты и диваны — это тлен. Мы живем один раз. Неужели ты хочешь прожить жизнь, думая только о желудке?
— О желудке? — Виктория сделала шаг к нему. Её сапоги тяжело ударили в пол. — А о чем мне думать? О том, что у меня зуб мудрость ноет уже неделю? Я отменила запись к стоматологу позавчера, Максим. Помнишь? Я сказала тебе: «Давай сначала купим шкаф, а я потерплю». И ты кивнул. Ты согласился. Ты знал, что мне больно жевать. Но ты пошел и купил это.
Она указала ключами на вращающуюся пластинку. Металл хищно блеснул в свете одинокой лампочки без абажура.
— Это временно! — крикнул Максим, пытаясь перекричать вокалиста. — Зуб вылечим! Зарплату дадут! А этот альбом я искал три года! Ты понимаешь слово «редкость»? Ты понимаешь, что такое коллекционная ценность? Ты мыслишь категориями потребления, а я пытаюсь сохранить для нас крупицы настоящей культуры!
Он искренне верил в то, что говорил. В его мире не существовало боли в зубах или холода от бетонной стяжки. В его мире существовал только этот вращающийся диск. И это бесило Викторию больше всего. Его полное, абсолютное равнодушие к её физическому состоянию. Он готов был заставить её спать на газетах, лишь бы у него была возможность слушать свои раритеты.
Виктория подошла вплотную к импровизированной тумбе из коробок. От проигрывателя шло едва заметное тепло работающего мотора. Она видела, как игла скользит по дорожкам, извлекая звуки, которые стоили им нормальной жизни на ближайшие месяцы.
— Я не буду терпеть, — сказала она, и в её голосе зазвучала сталь. — Я не буду спать на полу, пока ты наслаждаешься «высоким искусством». Ты украл у нас комфорт. Ты украл у меня чувство безопасности.
Максим фыркнул, не открывая глаз.
— Ой, не начинай эту драму. Никто не умер. Подумаешь, поспим на матрасе еще месяц. Романтика. В молодости люди вообще в палатках живут.
— Мы не в походе, Максим! — заорала она так, что он наконец вздрогнул. — Мы в квартире, за которую платим ипотеку! И я хочу спать на кровати!
Она подняла руку с зажатой в кулаке связкой ключей. Длинный, зазубренный ключ от подъезда навис над черным винилом, вращающимся со скоростью тридцать три оборота в минуту.
Максим распахнул глаза. Сначала он не понял. Потом его взгляд сфокусировался на её руке, и зрачки расширились от ужаса. Не того ужаса, когда на тебя наставляют пистолет, а того, животного страха коллекционера за свой фетиш.
— Ты что делаешь? — просипел он, боясь сделать резкое движение. — Вика, убери руку. Это первый пресс. Он стоит как твоя почка.
— Мне плевать, сколько он стоит, — прошептала Виктория, опуская руку ниже. Теперь острие ключа было в паре сантиметров от поверхности пластинки. Одно легкое движение вниз — и глубокая царапина перечеркнет музыку навсегда, превратив «инвестицию» в кусок мусора. — Верни деньги. Прямо сейчас. Найди способ. Займи, продай почку, укради. Но если к завтрашнему утру у нас не будет заказана кровать, я уничтожу их все. По одной. Начиная с этой.
— Ты не посмеешь, — выдохнул Максим, но в его голосе не было уверенности. Он видел её глаза. В них не было истерики, только холодная решимость человека, загнанного в угол. — Ты же не вандал. Это история музыки!
— Для меня это просто кусок пластика, из-за которого я мерзну, — ответила Виктория. — Считаю до трех. Один.
— Вика, прекрати! — Максим дернулся было к проигрывателю, чтобы закрыть его собой, но остановился, боясь, что она нанесет удар раньше. — Это шантаж! Ты ведешь себя как террористка!
— Два, — произнесла она без выражения, опуская ключ еще ниже. Металл почти касался звуковой дорожки, рискуя в любую секунду сорваться в смертельное пике. — Я жду решения, Максим. Не лекций об искусстве. Решения.
— Два... — произнесла Виктория, и её палец на долю миллиметра приблизился к вращающемуся винилу.
Максим не стал ждать «три». Он взвыл, словно раненый зверь, и бросился вперед всем телом. Это был не героический бросок защитника, закрывающего амбразуру, а панический, суетливый рывок жадины. Он рухнул грудью на коробки, закрывая собой проигрыватель, обхватив его руками так, будто это была бомба, готовая взорваться. Картон под его весом жалобно хрустнул, стопка «Кухня» опасно накренилась, но устояла.
— Ты больная! — заорал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. Его глаза, только что горевшие восторгом, теперь были налиты кровью и ненавистью. — Ты ненормальная! Это же «Deep Purple»! Это первый пресс! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас чуть не сделала? Ты чуть не уничтожила историю!
Виктория отступила на шаг, глядя на мужа сверху вниз. Он лежал животом на коробках, неестественно изогнувшись, защищая кусок пластмассы ценой собственного достоинства. В этой позе было столько жалкого, столько унизительного, что её ярость на секунду сменилась брезгливостью.
— Историю? — переспросила она тихо, но в наступившей паузе между треками её голос прозвучал как выстрел. — Максим, ты сейчас лежишь на коробке с нашими тарелками. Ты защищаешь пластинку от собственной жены. Ты готов ударить меня? Скажи честно, ты бы ударил меня, если бы я опустила руку?
Максим тяжело дышал, не разжимая объятий вокруг вертушки. Игла продолжала бежать по дорожке, но звук теперь глушился его свитером, превращаясь в невнятное бубнение.
— Ты — варвар, Вика, — прошипел он, поднимая голову. — Ты просто плесень. Обывательская, серая плесень. Тебе не дано понять ничего выше миски с супом и мягкого дивана. Я пытаюсь вытащить нас из болота, создать атмосферу, а ты тянешь меня обратно в грязь. Ты не достойна этой музыки. Ты её не заслужила.
Эти слова ударили больнее, чем любая пощечина. «Плесень». «Не достойна». Виктория почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка, связывающая её с образом того веселого, увлеченного парня, за которого она выходила замуж, лопнула с сухим треском. Перед ней был чужой человек. Фанатик, для которого она была лишь досадной помехой на пути к его выдуманному величию.
— Ах, не достойна? — Виктория усмехнулась, и эта усмешка была страшной. — Значит, я достойна только пахать на двух работах, чтобы мы могли платить ипотеку за этот бетонный склеп? Я достойна спать на полу, пока ты строишь из себя аристократа духа?
Она резко наклонилась. Максим дернулся, ожидая удара, но Виктория потянулась не к нему. Она схватила толстый черный шнур питания, тянущийся от удлинителя к проигрывателю, и с силой рванула его на себя.
Вилка с треском вылетела из розетки. Музыка оборвалась мгновенно, с противным, умирающим стоном затихающего мотора. Диск замедлил вращение и остановился. В квартире повисла тишина — тяжелая, ватная, звенящая в ушах.
— Ты убила звук! — взвизгнул Максим, глядя на безжизненный аппарат.
— Я убила твою иллюзию, — отрезала Виктория.
Она не остановилась на этом. Ярость, копившаяся месяцами лишений и экономии, вырвалась наружу. Виктория с размаху пнула нижнюю коробку, на которой громоздилась вся конструкция. Картон, ослабленный весом Максима, поддался. Башня из нераспакованной утвари пошатнулась и с грохотом рухнула на бок.
Проигрыватель съехал вниз, чудом не перевернувшись, но игла с жутким скрежетом проехала по всей поверхности пластинки, оставляя за собой глубокую, белую борозду. Звук этого скрежета был подобен ножу по стеклу.
Максим застыл. Он смотрел на испорченный винил, на эту белую полосу смерти, перечеркнувшую черное зеркало диска, и его лицо посерело.
— Ты... — прошептал он, и губы его затряслись. — Ты уничтожила «Machine Head». Ты понимаешь, сколько он стоит? Ты понимаешь, что ты натворила, дура?!
Он вскочил на ноги, забыв про осторожность. Теперь он был страшен. Он наступал на неё, сжимая кулаки, и Виктория впервые испугалась по-настоящему. Но отступать было некуда — позади была только голая стена.
— Я натворила? — крикнула она ему в ответ, выставляя перед собой руки. — Это ты натворил! Ты превратил нашу жизнь в ад ради своих игрушек! Посмотри вокруг, идиот! У нас нет дома! У нас склад твоих амбиций!
— Да пошла ты со своим домом! — заорал Максим, и его голос сорвался на фальцет. — Ты тупая, ограниченная курица! Я ненавижу тебя! Я ненавижу твою мелочность, твои вечные подсчеты копеек! Я хотел жить как человек, слушать великое, а ты заставляешь меня гнить в бытовухе! Ты мне всю жизнь испортила своим нытьем!
Он схватил одну из коробок с пластинками, которые еще стояли стопкой, и с силой швырнул её в стену. Конверты вылетели веером, ударились о бетон и рассыпались по полу глянцевым ковром.
— На! Подавись! — орал он, пиная разлетевшиеся альбомы. — Тебе же это нужно было? Чтобы я страдал? Вот, смотри! Я уничтожаю их сам, чтобы твои поганые руки их не касались!
Это была истерика. Бессмысленная и беспощадная. Максим топтал ногами «Led Zeppelin», пинал «Black Sabbath», превращая коллекционные издания в мусор. Он делал это не потому, что осознал вину, а чтобы наказать её. Чтобы показать: «Смотри, до чего ты меня довела, смотри, как я жертвую всем из-за твоей тупости».
Виктория смотрела на это безумие, прижавшись спиной к холодной стене. Она видела, как он уничтожает то, что пять минут назад называл святыней, просто чтобы сделать ей больно, чтобы заставить её чувствовать вину. И в этот момент она поняла, что пути назад нет. Никакие извинения, никакие возвраты денег уже не помогут.
— Ты не пластинки топчешь, Максим, — сказала она тихо, но в наступившей после его криков тишине её слова прозвучали как приговор. — Ты сейчас растаптываешь остатки моего уважения к тебе.
Максим остановился, тяжело дыша. Он стоял посреди разгромленной комнаты, окруженный истерзанными конвертами. Его грудь ходила ходуном, волосы прилипли ко лбу. Он посмотрел на Викторию диким, затравленным взглядом, в котором не было ни капли раскаяния — только обида вселенского масштаба.
— Уважения? — выплюнул он. — Уважение нужно заслужить. А ты заслуживаешь только матрас на полу. Потому что ты не способна оценить полет. Ты рождена ползать, Вика. И ты утянула меня вниз.
Он отвернулся от неё и снова упал на колени перед проигрывателем, пытаясь трясущимися руками снять испорченную пластинку, словно надеялся, что царапина исчезнет, если на неё не смотреть.
Виктория молча отлепилась от стены. Ей больше нечего было сказать. Слова закончились. Остались только действия. И она точно знала, что будет делать дальше. Это был финал. Жесткий, холодный и бесповоротный.
— Ты рождена ползать, — повторила Виктория его слова, пробуя их на вкус. Они горчили, как пережженный кофе, но странным образом отрезвляли.
В комнате, где еще пять минут назад витал дух рок-н-ролльного бунтарства, теперь пахло пылью и безысходностью. Максим сидел на коленях, сгорбившись над единственной уцелевшей стопкой пластинок, словно Голлум над своим кольцом. Он пытался разгладить замятый угол конверта «Pink Floyd», и его руки мелко дрожали. Он даже не смотрел на жену, считая её поверженным, ничтожным врагом, не достойным внимания.
Виктория медленно выдохнула. В её груди вместо сердца теперь был кусок льда, тяжелый и острый. Она посмотрела на свои сапоги — грязные, стоптанные, зимние, в которых она ходила третий сезон. Потом перевела взгляд на разбросанные по полу черные диски. Глянцевые, идеальные, дорогие.
Она сделала шаг. Тяжелый, уверенный шаг. Её каблук опустился прямо на середину пластинки, лежащей у её ног. Сухой, резкий треск разлетевшегося винила прозвучал в пустой квартире громче выстрела.
Максим вздрогнул всем телом и резко обернулся. Его глаза округлились, рот приоткрылся в немом крике.
— Ой, — сказала Виктория абсолютно безжизненным голосом. — Прости. Я же ползаю. Не заметила твоего «искусства» под ногами.
— Ты... — задохнулся он, пытаясь подняться, но ноги затекли от сидения на холодном бетоне. — Ты специально! Ты тварь!
— Специально? — она холодно усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. В этой усмешке не было ничего человеческого. — Нет, Максим. Это просто быт. Тот самый быт, который ты так ненавидишь. Он наступает на твои мечты, потому что ты постелил их на пол вместо того, чтобы создать для них фундамент.
Она развернулась и пошла к углу комнаты, где лежал их двуспальный матрас — старый, продавленный, с пятнами, которые они стыдливо прикрывали простыней. Сейчас простыни на нем не было. Он лежал сиротливым куском поролона, символом их нищеты и его эгоизма.
Виктория схватила матрас за край. Он был тяжелым и неудобным, но ярость придала ей сил. Она рывком потянула его на себя. Ткань с противным шуршанием поехала по бетонной стяжке, поднимая облака строительной пыли.
— Ты куда его тащишь?! — взвизгнул Максим, понимая, что происходит что-то необратимое. — Положи на место! Нам спать не на чем будет!
— Нам? — переспросила она, не прекращая движения. — Нет никакого «нам», Максим. Есть я, которой нужно выспаться перед работой. И есть ты со своими пластинками. Вот и спи с ними. Укрывайся конвертами. Грейся об их «теплое ламповое звучание». А этот кусок поролона я забираю.
Она потащила матрас через центр комнаты. Путь пролегал прямо через то место, где Максим разложил остатки своей драгоценной коллекции. Он дернулся было перехватить её, но Виктория, словно танк, перла вперед, не глядя под ноги.
Тяжелый край матраса, пропитанный пылью и грязью, наехал на разложенные конверты. Максим с ужасом увидел, как шершавая ткань цепляет глянцевый картон, царапает его, сминает углы. Под весом поролона что-то снова хрустнуло.
— Стой! Стой, дура! — заорал он, бросаясь на пол, пытаясь выхватить пластинки из-под надвигающейся поролоновой лавины. — Ты их царапаешь! Это же состояние «минт»! Ты уничтожаешь деньги!
Он ползал на карачках, хватая конверты, прижимая их к груди, пачкаясь в бетонной крошке. Он выглядел жалким. Взрослый мужик, ползающий в пыли за кусками картона, пока его жена, надрываясь, тащит единственное спальное место.
Виктория остановилась на секунду, глядя на его суету сверху вниз.
— Деньги ты уничтожил в тот момент, когда перевел их продавцу, — отчеканила она. — А сейчас я просто навожу порядок. Убираю мусор с прохода.
Она снова рванула матрас на себя. Максим не успел убрать руку, и тяжелый угол проехался ему по пальцам, вминая их в острые осколки уже разбитой пластинки. Он взвыл от боли и отдернул руку. На пальце выступила капля крови.
— Ты мне руку порезала! — закричал он, глядя на неё с ненавистью, граничащей с безумием. — Ты кровь мне пустила из-за этого старого дерьма! Да чтоб ты сдохла на этом матрасе!
— Не дождешься, — спокойно ответила Виктория.
Она дотащила матрас до дверного проема. Ей оставалось преодолеть пару метров коридора до кухни — единственного помещения, где была дверь. Максим вскочил на ноги, сжимая в здоровой руке уцелевший альбом «The Doors». Его лицо перекосило от злобы.
— Если ты сейчас уйдешь с этим матрасом, — прошипел он, брызгая слюной, — я... я выкину твои вещи в окно! Все твои коробки! Будешь голая ходить!
— Валяй, — бросила она через плечо, продолжая волочить свою ношу. — Только учти, что за коммуналку в следующем месяце платить тебе. И ипотеку тоже. А у тебя, кажется, остались только редкие издания и долги. Продай «The Doors», может, хватит на доширак.
Она затащила матрас на кухню, сбивая по пути пустые банки из-под краски. Втиснула его между стеной и газовой трубой. Места было мало, матрас встал на дыбы, перекрыв половину прохода, но ей было всё равно.
Максим стоял в дверях комнаты, тяжело дыша. Он не решился пойти за ней. Его остановил не страх, а осознание полного краха. Он остался в большой, гулкой, пустой комнате, среди обломков винила и бетонной пыли. Без денег. Без мебели. Без еды. И теперь — без жены.
Виктория вернулась в коридор только за тем, чтобы забрать свою сумку и ключи от двери. Максим дернулся было к ней, но она посмотрела на него таким взглядом, что он примерз к месту. В этом взгляде не было ни капли тепла. Это был взгляд, которым смотрят на пустое место.
— Не подходи, — тихо сказала она. — И не вздумай стучать. Я хочу выспаться. А ты наслаждайся. Ты же хотел музыку? Вот и слушай тишину. Она сейчас будет звенеть у тебя в ушах громче любого рока.
Она вошла в кухню и с силой захлопнула за собой дверь. Щелкнул шпингалет — хлипкий, советский, который остался от строителей, но сейчас он казался надежнее банковского сейфа.
Максим остался один.
Он медленно осел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Вокруг него валялся хаос: разорванные конверты, черные осколки, перевернутые коробки. Его «инвестиция» превратилась в груду мусора. Он посмотрел на пластинку «The Doors» в своих руках. На обложке Джим Моррисон смотрел куда-то вдаль, равнодушный ко всему.
Холод от бетона начал пробираться сквозь джинсы. Максим обхватил себя руками, пытаясь согреться, но тепло уходило. В квартире, лишенной не только мебели, но и человеческого тепла, наступала настоящая, ледяная ночь.
Из кухни не доносилось ни звука. Виктория не плакала. Она просто выключила свет. Полоска света под дверью погасла, погрузив коридор во мрак.
— Сука... — прошептал Максим в пустоту, и эхо подхватило это слово, раскатывая его по углам: «...ука... ука...».
Он сжался в комок прямо на полу, подтянув колени к подбородку, пытаясь укрыться своей тонкой курткой. Спать ему предстояло на голом бетоне, в обнимку с осколками своей мечты, которая оказалась такой хрупкой и такой бессмысленной перед лицом голой, злой реальности. Это был его выбор. Его персональный ад с идеальным звучанием…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ