Марина думала, что у неё нормальная жизнь. Не сказочная, а просто нормальная — работа, дом, муж, дочка, ипотека до 2031 года. Нормальная жизнь — это, если задуматься, уже немало. Пока в одно воскресное утро она не потянулась к зарядному устройству и не взяла не тот телефон.
***
Я никогда не проверяла телефон мужа. Принципиально. Говорила подругам: «Если лезешь в чужой телефон — ты уже не доверяешь, а раз не доверяешь — зачем тогда вообще всё это?» Гордилась своей позицией. Считала себя умной женщиной с трезвым взглядом на вещи.
Дурой я была. Просто не знала этого ещё.
Было воскресенье, ноябрь, половина десятого утра. В квартире пахло кофе и сырниками — я стояла у плиты в старых тапочках и байковом халате с вытянутыми карманами, Дашка ещё спала, Рома валялся в спальне. Это у него называлось «отдыхать в выходной». Восемь лет брака выработали устойчивые ритуалы: он спит до десяти, я встаю в восемь, готовлю, слушаю что-нибудь в наушниках. Всё как по расписанию. Предсказуемо, привычно — я думала, это и есть настоящая семья.
Телефоны у нас лежали рядом на тумбочке в прихожей. Оба чёрных, оба в прозрачных чехлах. Я ещё смеялась раньше: «Рома, купи другой чехол, а то запутаемся». Он говорил: «Да кому они нужны, чехлы». И вот — запуталась.
Схватила ближайший, хотела поставить музыку. Экран зажёгся — пришло уведомление.
«Сбербанк. Перевод 20 000 руб. от Романа К.»
Я замерла. Двадцать тысяч — не мелочь. Мы не обсуждали никаких переводов. Свекрови он иногда помогает, но там обычно пять-семь тысяч. Может, долг вернул? Заплатил кому-то за машину?
Я хотела положить телефон. Честное слово — хотела.
Но вместо этого смахнула уведомление и увидела историю операций. И не смогла остановиться.
Получатель: Виктория А.
20 000 — ноябрь.
25 000 — октябрь.
20 000 — сентябрь.
25 000 — август.
15 000 — июль.
18 000 — июнь.
Шесть месяцев. Каждый месяц. Ни разу — ни слова мне.
Я стояла посреди кухни с чужим телефоном в руке, и сырники начинали гореть, и чайник давно вскипел и отключился, и где-то в комнате заворочалась Дашка. А у меня в голове было абсолютно пусто.
Не злость. Не страх. Просто пустота — как будто кто-то вытащил из меня весь воздух и я стою, вроде держусь, а внутри ничего.
— Мам, а я проснулась! — Дашка появилась в дверях в пижаме с котами, растрёпанная, со следом от подушки на щеке. — О, сырники! Дай сразу один?
— Подожди, горячие, — услышала я свой голос. Ровный. Спокойный. Как чужая запись.
— Ну мааам.
— Умойся сначала.
Она потопала в ванную, ворча про несправедливость. Я сняла сковородку с огня, перевернула сырники — немного подгорели, но можно есть — и поставила телефон на стол.
Виктория А. Кто такая Виктория А.?
Я перебирала всех женщин из Роминого окружения. Коллеги: Лена, Светлана Михайловна, новенькая Катя. Никаких Викторий. Соседи — Галя и Тамара. Из спортзала — он ходил два года назад, бросил. Из института — там в основном мужики, я знала их всех.
Нет никакой Виктории. Или есть — но я о ней не знаю.
И вот это «не знаю» кольнуло острее всего.
Я думала, что знаю своего мужа. Знаю, как он пьёт кофе — без сахара, но с молоком, обязательно горячим. Знаю, что он засыпает на левом боку. Знаю, что смеётся над тупыми шутками, а потом смущается. Знаю, что на работе его зовут Ромыч, а он это ненавидит, но терпит. Восемь лет рядом.
А тут — Виктория. Шесть месяцев. Сто двадцать три тысячи рублей.
Я зачем-то посчитала. Сидела над горелыми сырниками и складывала в уме, как на работе. Говорят, бухгалтеры в стрессе начинают считать. Видимо, правда.
Роман вышел из спальни около десяти. В футболке, в шортах, волосы всклокочены — обычный воскресный вид.
— О, сырники! — Он потянулся к тарелке, поцеловал меня в макушку. — Хозяюшка моя.
Я улыбнулась. Рефлекс. Дашка рядом — нельзя её пугать.
— Кофе налить? — спросила я.
— Налей, да. Дашунь, дай откусить!
— Сам пожарь, — фыркнула она, прикрывая тарелку ладонями.
Он засмеялся, схватил её сырник и побежал в комнату, она завизжала и бросилась следом. Смех, беготня, кофе. Обычное воскресное утро. А на столе лежал его телефон.
Весь день я ждала. Поехали к маме на обед — традиция. Мама накрыла, пришла тётя Нюра — «на пять минут», осталась до вечера. Роман был в ударе: смешил всех, помогал мыть посуду. Я смотрела на него и думала: как можно вот так? Сидеть, смеяться, передавать хлеб?
Или я неправильно поняла. Версии выстраивались в очередь, одна правдоподобнее другой. Долг. Помощь маминой знакомой. Ошибочный перевод. Но шесть месяцев подряд — это не ошибка. Это система.
Дашку уложили в половине десятого. Роман читал ей сказку, я убирала на кухне и слышала его голос через стенку. Спокойный, немного певучий. Я знала этот голос с первого нашего свидания — ресторанчик на Ленина, дешёвое вино, он рассказывал про поход на Алтай, а я думала: хочу слышать этот голос всё время.
Восемь лет прошло.
Когда он вышел из Дашкиной комнаты, я стояла в дверях спальни.
— Рома, мне надо спросить тебя кое-что.
Он посмотрел на меня. Небольшая пауза — но я её почувствовала.
— Что такое?
— Сегодня утром я взяла твой телефон вместо своего. Случайно. И увидела переводы. Виктории А. Шесть месяцев подряд.
Тишина была такая, что было слышно, как в соседней квартире бубнит телевизор. Как тикают часы в прихожей.
— Роман. Кто такая Виктория?
Он сел на край кровати. Опустил голову. Потёр лицо руками — жест, который я видела много раз. Обычно так выглядело «мне неловко, но это мелочи». Сейчас выглядело иначе. Тяжелее.
— Садись, — сказал он тихо.
— Я постою.
— Марина. Пожалуйста, садись.
Я села. И приготовилась к тому, что разломает жизнь на «до» и «после». Потому что именно так это работает: сначала садишься — а потом уже всё по-другому.
***
Такого я не ожидала. Даже в самом страшном варианте, который успела придумать за этот день, — не ожидала именно этого.
Он сидел на краю кровати, смотрел в пол и говорил тихо, почти не поднимая глаз. Я стояла у окна — привалилась к подоконнику, скрестила руки на груди — и слушала.
Виктория работала у них в отделе. Два с половиной года назад пришла на место Лены, которая ушла в декрет. Не новая история — коллега, совместные обеды, командировка в Томск, там что-то случилось. Один раз, говорит он. Больше не повторялось.
— Один раз, — повторила я.
— Да.
— В командировке.
— Да.
Я не знала, зачем переспрашиваю. Наверное, просто хотела, чтобы он говорил и говорил, пока я не смогу найти в этом хоть какой-то смысл. Но смысла не было. Была командировка в Томск, один раз, и больше «ничего серьёзного». Как будто это что-то меняет.
— А деньги? — спросила я. — Откуда деньги, Роман?
Вот тут он замолчал по-настоящему. Долгая пауза. Я слышала, как за окном проехала машина, как хлопнула чья-то дверь в подъезде.
— Потому что у неё есть ребёнок, — сказал он наконец.
Комната поплыла. Я схватилась за подоконник.
— Чей ребёнок.
— Она говорит... говорит, что мой. Я не знаю точно. Мы не делали тест.
— Сколько лет ребёнку?
— Полтора.
Полтора года. Значит, зачат примерно тогда, когда Дашка пошла в первый класс, когда мы делали ремонт в ванной и спорили, какую плитку брать. Когда у нас был корпоратив и я пришла домой в час ночи слегка навеселе, а он встретил меня в коридоре и сказал: «Ты смешная, когда пьяная». Смеялся.
— Ты знал. — Голос у меня стал странным — тихим и очень чётким. — Ты знал об этом ребёнке. Когда узнал?
— Год назад. Она написала мне. Сначала я не верил, думал, она просто...
— Что? Деньги вымогает?
— Марина...
— Тогда зачем платил?!
Я почти крикнула и сама испугалась. Дашка. Спит. Взяла себя в руки. Опустила голос до шёпота, злого и дрожащего.
— Год. Целый год ты знал, ходил рядом, спал в одной кровати, ужинал, встречал Новый год — и молчал. Год.
— Я не знал, как сказать.
— Не знал как сказать! — Я засмеялась. Коротко, невесело, и сама удивилась этому смеху. — Это гениально, Рома. Просто гениально.
Он встал, попытался взять меня за руку.
— Не трогай меня, — я отстранилась. — Сейчас — не трогай.
Вышла на кухню. Включила холодную воду и долго держала под ней руки — просто чтобы что-то почувствовать, кроме этой звенящей пустоты в голове. Восемь лет. Восемь лет я думала, что знаю этого человека. Каждую привычку, каждый жест, каждый страх. И оказывается — не знала ничего. Совсем.
Он пришёл следом. Встал в дверях.
— Марина.
— Иди спать.
— Нам надо поговорить.
— Сегодня — нет. — Я взяла кружку, налила воды. — Я не могу. Уйди, пожалуйста.
— Марин, я понимаю, что ты злишься, но...
— Ты вообще не понимаешь, что я сейчас чувствую, — перебила я. — Иди. Спать. Я прошу.
Он ушёл. А я сидела на кухне до двух ночи, завернувшись в плед, и смотрела в темноту за окном. Ноябрьское небо, редкие огни, голые ветки. Думала: вот я, тридцать четыре года, бухгалтер, жена, мать. Всё было понятно ещё вчера. А сегодня — ничего не понятно. Вообще ничего.
Утром он сел за стол с кофе и сложил руки — взрослый, рассудительный. Хотел поговорить спокойно.
— Марина, давай обсудим нормально.
— Давай.
— Я хочу сделать тест. Если окажется, что это не мой ребёнок — конец, никаких денег. Если мой... нам надо будет решить, как быть.
— «Нам»? — Я подняла на него взгляд. — Это не нам, Роман. Это тебе надо решить. Ты сделал — ты и разбирайся.
— Ты моя жена.
— А ты мой муж, который год скрывал, что у него, возможно, второй ребёнок. Разные весовые категории, тебе не кажется?
Я оделась и ушла на работу на час раньше обычного. В маршрутке достала телефон и написала подруге Инге: «Свободна сегодня вечером? Надо поговорить».
Она ответила через минуту: «Конечно. Ты в порядке?»
Я посмотрела в запотевшее стекло маршрутки, на серый ноябрьский город, на людей с одинаково хмурыми лицами, и написала: «Нет».
Первый честный ответ за двое суток.
Инга выслушала всё в маленькой кофейне рядом с нашей работой. Молча, без «ой боже» и «бедная ты моя». Просто смотрела и слушала — она умела так. Когда я замолчала, она долго мешала кофе.
— Ну и что ты теперь? — спросила она.
— Не знаю. Он говорит, хочет сделать тест.
— Сделает?
— Говорит, да.
— А ты ему веришь?
Я помешала свой кофе. Сахара не клала, но мешала.
— Ещё три дня назад — да. А теперь... что я вообще знаю про него?
— Марин, ты думала уйти?
— Каждую минуту с воскресенья.
— И?
— И у меня дочь. И ипотека, которую мы вдвоём тянем. И мне тридцать четыре года, и я... — Я не договорила. Потому что слова дальше были слишком страшными. «Я боюсь одна». Вот что я не смогла сказать вслух.
— Ты не обязана терпеть, — сказала Инга тихо.
— Знаю.
— Нет. Ты сейчас говоришь «знаю», а думаешь «но как же иначе».
Она знала меня слишком хорошо. Иногда это раздражало. Сейчас почему-то помогало — хоть кто-то понимал, что происходит у меня в голове.
***
Я была готова ко многому. К тому, что он расплачется. К тому, что начнёт защищаться. К тому, что эта Виктория окажется настоящей любовью всей его жизни.
К тому, что узнала в тот вечер, — не была готова совсем.
Людмила Петровна позвонила на следующий день. Свекровь. Шестьдесят три года, работала всю жизнь в районной администрации, на пенсии — в огороде. Сухая, прямая женщина. Я её уважала, даже если и не любила особо. Она всегда была справедлива со мной, никогда не лезла в нашу жизнь больше, чем нужно. Я думала — приличная женщина.
— Марина, — сказала она. — Мне Рома вчера звонил.
У меня внутри что-то сдвинулось.
— Здравствуйте, Людмила Петровна.
— Здравствуй. Слушай, ты зачем в телефоне у него копалась?
Один вдох. Два. Три.
— Я случайно взяла не тот телефон.
— Случайно, — повторила она с металлическим оттенком в голосе. — Марина, ну ты же взрослая женщина. Мужчины — не идеальны, это было давно. Зачем теперь из этого делать историю?
— Людмила Петровна, — сказала я ровно, — речь идёт о возможном ребёнке, которому полтора года. И о том, что Роман год это скрывал. Вы считаете, я должна молчать?
— Я считаю, что семью надо беречь.
— Её надо беречь вдвоём. — Голос начинал предательски дрожать, и я ненавидела себя за это. — Я её берегла. Он — нет.
— Ты молодая ещё, — сказала свекровь. — Не понимаешь. У мужчин бывают слабости. Главное, что он в семье, с тобой, с Дашей.
— Он в семье и при этом переводил деньги женщине, которая говорит, что родила от него ребёнка. Вы слышите, что говорите?
Пауза.
— Марина, не груби.
— Я не грублю, Людмила Петровна. Я разговариваю нормально.
— Ты на эмоциях. Успокойся, поговорите с Ромой по-человечески. Семью ломать — не дрова колоть.
Она повесила трубку. А я стояла в коридоре и смотрела в стену. И вдруг поняла кое-что, от чего стало ещё хуже.
Он позвонил маме раньше, чем поговорил со мной. Позвонил, пока я ещё сидела на кухне с пледом в два часа ночи. Готовил почву. Собирал союзников. Значит, не так уж ему плохо от того, что я узнала.
Роман пришёл домой поздно.
— Ты маме звонил? — спросила я с порога.
Он разувался. Не спеша.
— Она сама позвонила.
— Врёшь.
— Марина...
— Рома, — перебила я. — Ты позвонил ей раньше, чем мы с тобой нормально поговорили. Зачем? Чтобы она меня уговорила?
— Мне нужно было с кем-то поговорить! Я тоже не знал, что делать, понимаешь?
— Со мной надо было говорить! — Я почти кричала — и снова взяла себя в руки. Даша. Спит. — Год назад — со мной! Не с мамой, не с Господом богом, не с психологом — со мной! С твоей женой!
Он сдулся. Стал меньше, ниже. Сел прямо на тумбочку в прихожей, не разуваясь.
— Марин, я боялся, что ты уйдёшь.
— А скрывая — ты думал, что я не уйду?
— Я надеялся, что само рассосётся.
— Само рассосётся, — повторила я. — Рома, ребёнку полтора года. Что именно, по-твоему, должно было само рассосаться?
Он не ответил. Смотрел в пол. Я видела его затылок, знакомую родинку у правого уха, первую седину, которую он обнаружил в тридцать пять и очень расстроился. Я тогда смеялась: «Да тебе идёт, солидно». Он надулся и не разговаривал весь вечер, а потом сам засмеялся и сказал: «Дурацкая у меня жена».
Дурацкая жена. Ага. Та самая, которой он ничего не сказал.
— Я ухожу к маме, — сказала я. — На несколько дней. Дашу возьму с собой.
— Марина, это лишнее...
— Рома, мне надо побыть не здесь. Пожалуйста.
Он поднял на меня взгляд. В глазах было что-то похожее на испуг — настоящий, детский испуг человека, который понял, что перегнул .
— Ты вернёшься? — спросил он тихо.
Я взяла с вешалки куртку.
— Не знаю, — сказала я честно. — Сейчас не знаю.
На улице было холодно, ноябрьский ветер бил прямо в лицо. Я вызвала такси, стояла у подъезда и думала: вот я, тридцать четыре года, с чемоданом на колёсах и дочкой, которой завтра объясни, почему мы ночуем у бабушки. Красивая история.
Таксист спросил: «Куда?» Я назвала мамин адрес и всю дорогу смотрела в окно на ночной город, на витрины магазинов, на светофоры. На людей за стёклами кафе. Думала: у них тоже что-то есть? Или только у меня?
Даша всю дорогу спала, прижавшись к моему плечу. Она даже не спросила, куда мы едем — просто доверилась. Так умеют только дети.
Я поцеловала её в макушку и почувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее.
Нет. Не сейчас. Сейчас не место.
***
Мама открыла дверь в халате и сразу всё поняла — по чемодану, по Дашке на руках и по моему лицу.
— Рома? — спросила она.
— Угу.
— Заходите. Я чайник поставлю.
Мама — Галина Ивановна, шестьдесят лет, бывший учитель географии, сейчас на пенсии — умела слушать, как никто другой. Тридцать лет школы научили. Она посадила Дашку на диван с мультиком, дала мне чашку с чаем и вазочку с печеньем, и молчала, пока я говорила. Не перебивала, не охала. Слушала.
Когда я замолчала, она долго смотрела в свою кружку.
— Ну, — сказала она наконец.
— Что «ну»?
— Значит, такая история.
— Мам, у тебя вообще есть реакция нормальная?
— Есть. — Она подняла на меня взгляд. — Только сначала спрошу: ты сама чего хочешь?
— Хочу понять, как он мог.
— Это понятно. Я не про него. Про тебя. Ты хочешь сохранить семью?
— Мама...
— Серьёзно спрашиваю. Ты его любишь?
Я задумалась. По-настоящему задумалась — и это само по себе уже было ответом.
— Не знаю. Три дня назад — любила. Сейчас смотрю на него и думаю: ты кто вообще? Я тебя не знаю.
Мама кивнула медленно.
— Тогда слушай. — Она поставила кружку. — Скажу тебе кое-что, и ты, может, обидишься. Но скажу.
— Говори.
— Рома — не плохой человек. Он слабый. Это разные вещи, понимаешь? Плохой — тот, кто нарочно делает зло. А он испугался. Узнал про ребёнка и перепугался, не нашёл в себе сил сказать. Это не оправдание, нет. Но это объяснение.
— Ты его защищаешь?
— Нет. Я тебя предостерегаю. Ты сейчас на злости. А злость — плохой советчик. Не надо принимать решения на злости.
— А когда принимать? Через год? Он-то год молчал. Молодец, хорошо молчал.
— Марина. — Мама накрыла мою руку своей. — Я слышу тебя. И я не говорю, что надо простить и забыть. Я говорю: не спеши.
Я съела два печенья, ничего не чувствуя на вкус. Потом ещё одно.
— Знаешь, что меня больше всего убивает? — сказала я. — Не то, что он изменил. Ну, изменил. Это ужасно, но это было два с половиной года назад. Убивает другое — что год ходил рядом и молчал. Год смотрел мне в глаза. Ложился рядом. Улыбался. Ездил с нами к морю летом. Помнишь, как мы фотографировались на набережной? Он меня обнял и сказал: «Счастливее не бывает». И молчал.
— Да, — тихо сказала мама. — Это хуже.
Я осталась ночевать. Мама постелила мне на диване в зале, как в детстве, — толстый клетчатый плед, который я помню сто лет. Дашка засопела рядом сразу. Я лежала и смотрела в потолок, думала: вот я здесь, тридцать четыре года, с детским пледом, и снаружи ноябрь, и ипотека до 2031-го, и дочь спит рядом, и где-то на другом конце города — муж, который оказался незнакомым человеком.
Утром позвонил Роман. Голос у него был тихий, аккуратный — так разговаривают с хрупкими вещами.
— Ты как?
— Нормально.
— Марин... я звонил насчёт теста. Виктория... согласилась.
Я остановилась посреди кухни с полотенцем в руках.
— Сколько ждать результатов?
— Около недели.
— Хорошо. — Пауза. — Рома, если тест подтвердит...
— Я знаю, — перебил он. — Я понимаю.
— Нет. Ты не понимаешь. Я хочу сказать прямо: если это твой ребёнок — ты не можешь делать вид, что его нет. Это не обсуждается. Каким бы ни было наше с тобой решение.
Он помолчал.
— Ты меня гонишь к ней?
— Я говорю тебе: будь отцом, если ты отец. Это не про неё. Это про ребёнка, которому полтора года.
Мама стояла в дверях и слышала весь разговор. Когда я повесила трубку, она сказала:
— Ты молодец.
— Ни разу не ощущаю себя молодцом.
— Молодцы никогда не ощущают. — Она налила мне кофе. — Это те, кто кричит и хлопает дверями, думают, что они молодцы.
Я усмехнулась. Первый раз за три дня.
***
Мы вернулись домой после обеда. Квартира была прибрана — он так делает только когда ему страшно.
Не «помог», не «убрался». А именно вылизал: раковина сухая, плита блестит, Дашкины фломастеры сложены по цветам, как в детском саду.
Я зашла и сразу поняла: он репетировал нормальность.
Роман стоял в коридоре.
— Привет, — сказал он тихо.
— Привет, — ответила я так же тихо.
Даша сорвалась вперёд, как пружина.
— Пап! Я у бабушки ночевала! И мы печенье ели! И бабушка сказала, что ты скучал!
Рома присел, обнял её, уткнулся носом в волосы.
— Скучал, зайка. Очень.
Я смотрела на них и думала: вот оно, самое подлое. Ты всё ещё можешь любить картинку.
А человека — не можешь.
Он поднялся, посмотрел на меня.
— Марин… можно поговорить?
— При Даше — нет.
— Даш, иди пока порисуй, ладно? — он улыбнулся ей слишком широко. — У мамы с папой взрослые дела.
— Опять взрослые дела… — буркнула она, но ушла.
Мы остались на кухне. Он поставил чайник, как будто это могло что-то исправить.
— Я не хочу, чтобы ты мучилась, — начал он.
— Поздно, — сказала я. — Мучаюсь. Уже.
Он сглотнул.
— Я реально сделаю тест. Я всё сделаю правильно. Я… я хочу, чтобы ты знала: я не уходил от вас.
— Ты уходил, Рома. Просто не ногами. Ты уходил головой.
Пауза. Чайник щёлкнул, но он даже не дёрнулся.
— Ты думаешь, я… люблю её? — спросил он.
Меня аж передёрнуло от этого «люблю». Как будто это главный вопрос.
— Я думаю, ты любишь себя в этой истории. Такой ты у нас… жалкий, но хороший. Ошибся. Испугался. А мы все должны понять.
Он резко выдохнул.
— Ты сейчас жестокая.
— Я сейчас живая, — сказала я. — А вот «хорошая» — закончилась.
Он сел. Локти на стол, ладони в замок.
— Марин, скажи, что ты хочешь. Прямо.
Я посмотрела на него и вдруг поняла: я не хочу отвечать «правильно». Я хочу отвечать честно.
— Я хочу, чтобы ты перестал врать. Вообще. Я хочу факты.
Он кивнул, как школьник.
— Хорошо.
— Второе. — Я загнула палец. — Деньги. Сколько ещё ты собирался переводить?
— Я… — он поморщился. — Она просила. На подгузники, на… ну…
— На что, Рома? — я наклонилась вперёд. — На то, чтобы ей было удобно молчать? Ты понимаешь, как это выглядит?
Он покраснел.
— Я не покупал молчание.
— Ты покупал своё спокойствие. Это хуже.
Он поднял глаза.
— Если тест покажет, что он мой, я буду помогать официально. Алименты. Всё.
— И жить как раньше? — спросила я. — Ты правда думаешь, что мы просто «переживём»?
Он молчал слишком долго.
— Я не знаю, — сказал он наконец.
— Отлично. — Я встала. — Тогда и я не знаю.
Даша вечером приставала ко мне, как маленький детектор лжи.
— Мам, а вы с папой поссорились?
— Нет, зайка. Просто взрослые устали.
— А почему ты не смеёшься?
Я закрыла глаза. Боже. Ребёнок видит всё.
— Я… просто думаю.
— О чём?
Вот что ей сказать? Что мама думает, как жить дальше?
— О работе, — соврала я.
И почувствовала, как внутри что-то опять от меня отвалилось. Ещё один кусок.
Ночью Роман лёг на край кровати. Между нами была пустота, как между двумя чужими людьми в поезде.
— Марин, — прошептал он. — Можно я тебя обниму?
Я смотрела в темноту.
— Нет.
Он тихо выдохнул.
— Я заслужил, да?
— Не «заслужил». Просто… нельзя.
— Я понимаю.
Но по его голосу было понятно: не понимает. Он думал, что «нельзя» — это временно. Как простуда.
А я думала, что «нельзя» — это новая реальность.
***
Неделя — это семь дней.
Семь дней — это, оказывается, очень долго, когда у тебя внутри шевелится вопрос: «Ты замужем за человеком или за ложью?»
На работе я улыбалась. Делала отчёты. Ставила подписи.
А в голове всё время звучало одно и то же: полтора года.
Инга ловила меня взглядом у кулера.
— Марин, ты как?
— Нормально.
— Не ври мне, — сказала она. — Я твой «нормально» с третьего класса знаю.
Мы вышли после работы, стояли у парковки, вокруг снег с грязью, люди бегут, у каждого своя жизнь.
— Я боюсь результата, — призналась я.
— Положительного?
— Любого, — честно сказала я. — Если отрицательный — получается, мы год жили в аду из-за чужой манипуляции и его трусости. Если положительный — получается, у него ребёнок.
Инга усмехнулась, но без смеха.
— Ты — Марина. Ты не меняешься от чужих детей.
— Да? — я посмотрела на неё. — А от чужих женщин меняюсь?
Она помолчала.
— Меняешься. Но не в худшую. Просто… взрослеешь резко. Как кипятком.
В тот же вечер Виктория написала Роману. Я узнала об этом не потому, что он признался.
А потому что он сидел на кухне и нервно постукивал пальцем по столу, а телефон мигал.
— Рома, — сказала я спокойно. — Покажи.
Он вздрогнул.
— Марина…
— Покажи.
Он протянул экран.
«Ты сделал тест? Мне нужны деньги на садик. Не тяни. Мне плевать на твою жену, но ребёнок есть ребёнок».
Я почувствовала, как меня тряхнуло.
— «Плевать на твою жену», — прочитала я вслух. — Миленько.
Рома сжал челюсть.
— Она на нервах.
— Она на наглости, — сказала я. — И ты ей это позволил.
Он резко поднялся.
— Что ты хочешь? Чтобы я ей хамил?
— Я хочу, чтобы ты вёл себя как взрослый мужик, а не как мальчик, который боится громкой девочки.
Он побледнел.
— Марин, не надо…
— Надо, — я тоже встала. — Я не буду делать вид, что меня здесь нет.
Он провёл ладонью по лицу.
— Она предложила встретиться. Завтра. В кафе у «Глобуса».
Я кивнула.
— Отлично. Ты идёшь не один.
Он уставился на меня.
— Марина, ты серьёзно? Это будет… скандал.
— Да, — сказала я. — Будет.
На следующий день я специально оделась не «красиво», а ровно. Никаких каблуков, никаких губ «на зло». Джинсы, пальто, хвост. Я шла не соперничать. Я шла поставить точку.
В кафе пахло пережаренным кофе и мокрыми куртками. Виктория сидела у окна.
Молодая. Ну как молодая — лет двадцать восемь, наверное. Ухоженная. Тонкие брови, губы «немного», взгляд наглый, как у человека, который привык брать.
Рома замер рядом со мной.
— Вика, — сказал он.
Она посмотрела на него и улыбнулась так, будто я — стул.
— Ну наконец-то, — сказала она. — О, а это кто? Охрана?
Я села напротив.
— Это жена, — сказала я. — Та самая, на которую тебе плевать.
Виктория моргнула и усмехнулась.
— Ой. Ну вы же понимаете… я не хотела обидеть. Просто у меня ребёнок.
— У всех у нас что-то есть, — сказала я. — У меня тоже ребёнок. И семья. Вернее, была.
Рома открыл рот, но я подняла ладонь.
— Молчи. Сегодня я говорю.
Виктория сделала вид, что вздыхает тяжело-тяжело, как в сериале.
— Мне неинтересны ваши семейные драмы. Мне нужны деньги. И чтобы Роман не исчезал.
— Он не исчезает, — сказал Рома.
— Да? — Виктория наклонилась к нему. — Тогда почему я выбиваю из тебя каждый перевод?
Я повернулась к ней.
— Виктория, — сказала я спокойно, хотя внутри всё кипело. — У вас есть доказательства, что ребёнок Романа?
Она на секунду зависла.
— Ну… — протянула она. — Мы же не идиоты. Всё очевидно.
— Очевидно — не доказательство, — сказала я. — Тест вы уже сделали. Так?
Она раздражённо кивнула.
— Сделала.
— Отлично. Тогда до результата — никаких «мне нужно» и «переводи». До результата — ноль. После результата — всё по закону.
Виктория резко выпрямилась.
— По какому закону? Ты мне будешь диктовать?
— Я не диктую, — сказала я. — Я предупреждаю. Если вы продолжите давить и вымогать — мы будем разговаривать иначе. И не со мной, а с юристом.
— Юристом?! — она фыркнула. — Ты кто такая вообще?
Вот тут у меня сорвало крышку.
— Я та, которая восемь лет жила с этим человеком, рожала ему ребёнка, тянула ипотеку, поддерживала его, когда у него на работе всё горело! — я говорила тихо, но каждое слово било. — И теперь ты сидишь тут и делаешь вид, что я «никто»?
Виктория посмотрела на меня и вдруг зло улыбнулась.
— А знаешь, что самое смешное? Он сам ко мне полез. Не я.
Рома дёрнулся, как от удара.
— Вика, хватит.
— Хватит? — она подняла брови. — Ты год платил — не «хватит». А теперь жена пришла — и сразу «хватит»?
Я повернулась к Роме.
— Ты слышишь, как она с тобой разговаривает?
Он сжал кулаки.
— Вика, — сказал он жёстко. — Ты сейчас переходишь границы.
Она откинулась на спинку стула.
— Границы? Ты смешной. Границы были, когда ты был дома с женой. А ты был со мной.
В кафе стало тихо. Я чувствовала на себе чужие взгляды, как булавки.
Я встала.
— Всё, — сказала я. — Результат теста — и дальше по процедуре. До свидания.
Виктория тоже поднялась.
— Да куда вы денетесь. Он всё равно будет платить. — Она посмотрела на меня. — А ты… ну, ты умная, переживёшь. Женщины всегда переживают.
Я медленно повернулась.
— Мы переживаем, — сказала я. — Но не всегда остаёмся рядом.
И вышла. Рома выбежал следом.
На улице он схватил меня за рукав.
— Марина, ты была права когда пошла со мной. Я… я не видел, какая она.
— Ты видел, — сказала я. — Тебе просто было удобно не видеть.
Он опустил руку.
— Я всё исправлю.
Я посмотрела на него.
— Ты можешь исправить только одно: перестать врать. Всё остальное — уже последствия.
***
Неделю я прожила как человек, который ходит по льду и слушает, трещит ли под ногами.
Даша приносила из школы поделки. Просила проверить чтение. Рома помогал ей с математикой так старательно, будто сдавал экзамен на право быть папой.
И каждый раз, когда он улыбался ей, у меня внутри поднималось что-то тяжёлое.
Если результат положительный — он будет папой ещё одному ребёнку.
И это уже не «ошибка». Это навсегда.
В день, когда должны были прийти результаты, Роман написал мне с утра:
«Можно вечером поговорить вдвоём?»
Я ответила:
«Можно. Дашу уложим — поговорим».
Вечером он пришёл домой раньше. Молчаливый. Сжатый.
Я мыла посуду, а он ходил по кухне кругами.
— Давай уже, — сказала я. — Говори.
Он сел. Достал бумагу. Положил на стол, как приговор.
— Положительный, — сказал он глухо. — Мой.
Я не заплакала. Не закричала.
Я просто… как будто устала сразу на десять лет.
— Понятно, — сказала я.
Он поднял глаза.
— Марин… пожалуйста…
— Что «пожалуйста»? — спросила я. — Ты хочешь, чтобы я сейчас стала тебе психологом?
Он провёл рукой по волосам.
— Я не хочу терять вас.
— «Вас», — повторила я. — А ребёнка того ты хочешь терять?
Он дёрнулся.
— Нет!
— Тогда не делай вид, что у тебя выбор «или-или». Ты уже выбрал. Ты отец.
Он уставился в стол.
— Виктория сказала, что подаст на алименты.
— И правильно сделает, — сказала я.
Рома поднял голову резко.
— Ты на её стороне?!
— Я на стороне ребёнка, Рома. И на стороне правды. Просто у неё правда в том, что у неё есть сын. А у меня правда в том, что ты мне год врал.
Он встал, начал ходить.
— Я могу всё компенсировать, Марин. Я могу… я буду с вами. Я не уйду.
Я посмотрела на него и вдруг поняла: он всё ещё пытается «не уйти», как будто проблема в уходе.
— Рома, — сказала я очень тихо. — Я не знаю, могу ли я жить с человеком, который умеет так красиво прятать вторую жизнь.
Он замер.
— Это была не жизнь. Это был… — он замялся. — Страх. Ошибка.
— Страх — это тоже часть тебя.
Он сел обратно, ссутулился.
— Скажи, что мне делать.
Я выдохнула.
— Завтра ты звонишь юристу. Официально оформляешь алименты. Без «переводиков». Без «на садик». По закону.
— Хорошо.
— Второе. Ты говоришь Даше, что у неё есть брат. Но не сейчас. И не резко. Мы сделаем это правильно. С психологом, если надо.
Он кивнул, как будто ему дали спасательный круг.
— Хорошо.
— Третье. — Я смотрела на него, и у меня дрожали пальцы, хотя голос держался. — Мы с тобой идём в семейную терапию. Иначе я не смогу.
— Я пойду, — сказал он быстро. — Конечно.
И вот тут я не выдержала.
— Рома, — сказала я. — Не «конечно». Ты год «конечно» молчал. Мне нужны не слова.
Он опустил голову.
— Я знаю.
В этот же вечер позвонила свекровь.
Людмила Петровна, как по расписанию, появилась в момент, когда у меня не осталось сил.
— Ну что, — сказала она вместо «здравствуйте». — Выяснили?
Рома взял трубку, но я жестом остановила.
— Я сама, — сказала я и взяла телефон. — Да, выяснили. Результат положительный.
Свекровь выдохнула.
— Ну вот. Значит, надо решать по-взрослому.
— Мы решим, — сказала я.
— Марина, не устраивай истерик. Понимаешь, дети — это счастье. Хоть так, хоть эдак.
У меня внутри поднялась такая волна злости, что я даже удивилась.
— Людмила Петровна, — сказала я. — Дети — счастье. Но ложь — нет. И «хоть так» — это про огурцы на рынке, а не про семью.
— Ты мне хамишь?
— Я вам отвечаю.
Она помолчала, потом сказала холодно:
— Рома останется в семье. Я не позволю тебе развалить брак из-за глупости.
Я засмеялась. Опять коротко.
— Вы не позволите? — повторила я. — Вы мне сейчас угрожаете?
— Я тебе объясняю. У вас ребёнок, ипотека. Куда ты пойдёшь?
Вот оно. Вот этот голос поколения: «куда ты денешься».
Я посмотрела на Рому. Он сидел и молчал.
— Рома, — сказала я, не в трубку, а в комнату. — Скажи маме, что это наша жизнь.
Он поднял голову, и в глазах у него было что-то впервые взрослое.
— Мам, — сказал он громко в телефон. — Не лезь. Это я виноват. Это мы решим.
Людмила Петровна ахнула так, будто он её ударил.
— Ах вот как… — прошипела она. — Жену выбрал.
Я взяла телефон обратно.
— Людмила Петровна, — сказала я. — Он выбирает не меня. Он выбирает ответственность. Спокойной ночи.
И нажала «сбросить».
Рома смотрел на меня, как на человека, который только что сдвинул стену.
— Ты… молодец, — сказал он.
Я устало улыбнулась.
— Не начинай. Я просто больше не хочу быть удобной.
***
На следующий день я встретилась с Ингой.
Мы сидели в той же кофейне. Я держала чашку двумя руками, как будто в ней было тепло не от кофе, а от того, что меня кто-то выдерживает рядом.
— Ну? — спросила Инга. — Как ты?
— Как человек, который пережил ДТП без переломов, — сказала я. — Но теперь боится садиться в машину.
Инга кивнула.
— Ты что решила?
Я посмотрела в окно. Там женщины тащили пакеты, мужчины курили у входа, кто-то ругался по телефону.
Обычная жизнь. А у меня — будто новый язык в голове.
— Я решила не рубить с плеча, — сказала я. — Но и не делать вид, что «всё как раньше».
— То есть?
— То есть я ставлю условия. Реальные. — Я загнула пальцы. — Терапия. Прозрачные финансы. Никаких тайных переводов. Официальные алименты. И… — я замялась. — И время. Если через несколько месяцев я не смогу — я уйду. Без спектаклей.
Инга посмотрела внимательно.
— А он?
— Он согласен на всё. Пока.
— Пока ему страшно, — сказала Инга.
— Да, — я кивнула. — Вот поэтому я и не верю словам.
Через неделю Виктория снова написала Роме. Уже иначе. Без «плевать на жену».
Она предложила обсудить график встреч отца с ребёнком.
Рома показал мне переписку сам, без просьбы. Это было странно… как будто он учился заново.
— Марин, — сказал он вечером, когда Даша уснула. — Я хочу видеть сына. Но я боюсь, что ты это воспримешь как…
— Как предательство? — я закончила.
Он кивнул.
Я выдохнула.
— Рома, предательство было год назад. Сейчас — последствия. И если ты будешь отцом только в переписке и переводах, ты останешься тем же трусом. Мне это не надо.
Он смотрел на меня, и у него дрогнули губы.
— Ты правда так можешь? Так… здраво?
— Я не здраво, — сказала я. — Я просто устала жить в иллюзиях.
Он сел рядом, не прикасаясь.
— Я хочу вернуть твоё доверие.
Я засмеялась почти беззвучно.
— Доверие — это не вещь, Рома. Его нельзя «вернуть». Его можно только строить заново. Долго. И без гарантии.
Пауза.
— А ты хочешь строить? — спросил он.
И вот это был вопрос.
Не про него. Про меня.
Я закрыла глаза.
Передо мной стояла моя жизнь: Даша, ипотека, привычки, семейные праздники. И параллельно — новая реальность: у него есть сын, у нас будет постоянное присутствие Виктории где-то рядом, разговоры, договорённости, новые обиды.
И я вдруг поняла: я боюсь не Виктории. Я боюсь снова стать маленькой. Опять проглотить. Опять потерпеть.
Я открыла глаза.
— Я хочу попробовать, — сказала я. — Но я больше не буду спасать тебя от последствий твоих поступков. Никогда.
Рома кивнул.
— Я понял.
— Не уверена, — сказала я. — Но посмотрим.
Через месяц мы впервые сказали Даше про брата. Мягко. Без подробностей. Просто: у папы есть ещё один ребёнок, он маленький, и он ни в чём не виноват.
Даша долго молчала, потом спросила:
— А я теперь не одна?
Я чуть не заплакала.
— Ты никогда не была одна, — сказала я.
Она подумала и выдала своё детское, самое честное:
— А папа теперь будет больше работать?
Рома побледнел. Я увидела, как он понял, что детям не нужны наши взрослые оправдания. Детям нужен факт: будет ли папа рядом.
— Я буду рядом, — сказал он. — Я обещаю.
Даша кивнула, как взрослая.
— Тогда ладно.
А я в ту ночь долго не спала. Слушала, как Рома дышит рядом.
И думала: иногда жизнь не ломается красиво. Она трещит. Скрипит. И ты или уходишь, или учишься жить в новой конструкции, где нет прежней лёгкости.
Вопрос только один: а я вообще хочу такую конструкцию?
Скажи честно: ты бы на моём месте осталась и строила заново — или ушла бы сразу, не дожидаясь, пока доверие окончательно выгорит?