— Убери чемодан, Таня. Я опаздываю. Парни на базе ждать не будут, у нас график.
Алексей стоял в узком коридоре, занимая собой, казалось, всё свободное пространство. Его широкие плечи, обтянутые плотной кожаной курткой, пропитались запахом дешевого табака и солярки — тем самым запахом, который Татьяна ненавидела уже десять лет. В одной руке он держал спортивную сумку, набитую сменным бельем и консервами, а в другой — ключи от машины, позвякивающие в такт его нетерпению. Он смотрел на жену сверху вниз, привыкший, что этот взгляд всегда работал безотказно. Но сегодня что-то сломалось.
Татьяна не сдвинулась с места. Она стояла, широко расставив ноги в домашних стоптанных тапках, и сжимала ручку огромного дорожного чемодана, который поставила поперек прохода, забаррикадировав входную дверь. Её лицо было серым от усталости, без грамма косметики, а волосы стянуты в небрежный пучок, но в глазах горел тот недобрый, сухой огонь, который бывает у людей, загнанных в угол.
— График у тебя? — тихо переспросила она, и от этого спокойного тона у Алексея почему-то похолодело под лопаткой. — А у меня какой график, Лёша? Круглосуточный? Без выходных и праздников?
Она вдруг резко шагнула к тумбочке в прихожей, где лежал аккуратно сложенный путевой лист с синими печатями, который он забыл сунуть в карман. Алексей дернулся, пытаясь перехватить её руку, но сумка помешала. Татьяна схватила документ. Бумага хрустнула в тишине квартиры, громко и противно, как ломающаяся кость.
— Ты что творишь, дура?! — взревел Алексей, бросая сумку на пол. Банки внутри глухо звякнули. — Это же отчетность! Мне его восстанавливать три дня!
Татьяна медленно, глядя ему прямо в глаза, разорвала лист пополам. Потом сложила половинки и рванула еще раз. Белые клочки посыпались на грязный коврик у двери, смешиваясь с песком, принесенным с улицы.
— Ты снова уезжаешь в рейс на месяц?! Я не подписывалась быть соломенной вдовой! Твоя романтика большой дороги у меня уже вот где сидит! Дети отца не видят, кран течет, я всё тащу на себе как ломовая лошадь! Или ты ищешь работу в городе с графиком пять-два, или возвращаться тебе будет некуда! Я подам на развод, пока ты будешь крутить свою баранку!
Алексей смотрел на обрывки бумаги под ногами, не веря своим глазам. Этот документ был его пропуском в мир денег, свободы и понятных правил, где есть дорога, груз и сроки. А здесь, в этой квартире, правил больше не существовало.
— Ты совсем башкой поехала от своего безделья? — прошипел он, наступая на неё. Его лицо налилось кровью. — Я деньги в дом везу! Я горбачусь сутками, сплю в кабине, жру сухпайки, чтобы ты тут королевой ходила! Кран у неё течет... Вызови сантехника! У тебя полная тумбочка моих бабок!
— Мне не нужен сантехник! — Татьяна пнула чемодан, и он с грохотом ударился о его ноги. — Мне нужен муж! Муж, который забивает гвоздь, а не переводит деньги на карту с подписью «купи че надо». Ты думаешь, ты откупился? Ты думаешь, эти бумажки заменяют тебя? Ты приехал позавчера ночью, поспал сутки, пожрал, наорал на сына за тройку и снова валишь?
— Это моя работа! — рявкнул Алексей, пытаясь отодвинуть чемодан ногой, но Татьяна вцепилась в ручку мертвой хваткой. — Я дальнобойщик, Таня! Я не офисный планктон, чтобы штаны протирать с девяти до шести за три копейки. Ты же сама просила шубу! Сама просила ремонт! Откуда это всё? С неба упало?
— Забери свою шубу! — она сорвала вешалку с верхней одеждой, висевшую рядом, и швырнула ему в лицо. Тяжелый мех ударил его, накрыв с головой на секунду, пахнущий нафталином и шкафом. — Подавись своим ремонтом! Я живу в этом ремонте одна! Я разговариваю с обоями, Лёша!
Алексей сбросил шубу на пол и перешагнул через нее, как через труп. Он был страшен в гневе — огромный, тяжелый, привыкший решать проблемы силой или матом.
— Отойди, — сказал он, понизив голос до угрожающего рычания. — Отойди по-хорошему. Я сейчас выйду, сяду в машину и уеду. А когда вернусь, ты, сука, будешь на коленях ползать, чтобы я эти клочки забыл.
— Не уедешь, — Татьяна стояла насмерть, упершись спиной в железную дверь. В её позе не было страха, только холодная, расчетливая ярость женщины, которая всё решила еще до того, как он проснулся. — Путевого листа нет. Без него тебя на первом же посту завернут, а контора оштрафует на половину твоего драгоценного рейса. Так что стой и слушай.
В прихожей повисла тяжелая, густая пауза, нарушаемая только сиплым дыханием Алексея. Он сжимал кулаки так, что побелели костяшки. Он мог бы отшвырнуть её, он был в два раза тяжелее, но что-то в её лице — абсолютно чужом, жестком, незнакомом — остановило его. Это была не истерика. Это был ультиматум.
— Ты мне условия ставишь? — усмехнулся он криво, недобро. — Мне? Человеку, который эту квартиру купил? Ты забыла, откуда я тебя взял? Из общаги с тараканами.
— А теперь я в квартире с тараканом, — отрезала Татьяна. — Только он вечно в разъездах. Я не шучу, Лёша. Либо ты сейчас разуваешься, звонишь диспетчеру и говоришь, что заболел, умер, ногу сломал — мне плевать, — и завтра идешь искать нормальную работу. Либо ты выходишь за эту дверь, и я прямо сейчас вызываю слесаря менять замки.
— Ты не посмеешь, — процедил он, но уверенности в голосе стало меньше.
— Посмею. Я уже нашла номер. Частник, круглосуточно, вскрытие и замена любой сложности. Приедет через двадцать минут. Как раз успеешь до лифта дойти.
Алексей посмотрел на разорванный путевой лист, потом на жену, потом на свою сумку. Ситуация была абсурдной. Его ждал тягач «Вольво» за десять миллионов, груженный электроникой, его ждала трасса, его ждали деньги. А его держала в заложниках собственная жена и дешевый чемодан на колесиках.
— Дура ты, Таня, — выдохнул он с презрением. — Круглая дура. Ты хоть понимаешь, сколько я потеряю за простой?
— А сколько я потеряла лет, ожидая тебя у окна? — парировала она мгновенно. — Считай, что это неустойка.
Скандал только набирал обороты, и воздух в узком коридоре становился всё горячее, пропитываясь злобой, копившейся годами.
Алексей шумно выдохнул через нос, словно бык перед атакой, и пнул носком ботинка свою дорожную сумку. Банки с тушенкой внутри отозвались глухим, обиженным звяканьем. Он обвел рукой тесную прихожую, указывая на свежие обои, натяжной потолок и дорогую дверь, которую Татьяна сейчас использовала как баррикаду.
— Ты совсем совесть потеряла? — его голос стал тише, но в нём появилось что-то зловещее, вибрирующее от сдерживаемой обиды. — Оглянись вокруг. Ты видишь эти стены? Видишь этот ламинат, по которому ходишь в своих тапочках? Это всё я. Каждая доска, каждый сантиметр — это мои бессонные ночи на трассе. Это мои нервы, когда меня шмонают на постах. Это моя спина, которая ноет так, что я разогнуться не могу. Я вкалываю как проклятый, чтобы у вас было всё. Посудомойка, плазма во всю стену, шмотки твои бесконечные. А ты мне тут концерты устраиваешь?
Татьяна не отвела взгляда. Она смотрела на него не как на благодетеля, а как на нашкодившего кота, который притащил в дом дохлую мышь и ждет похвалы.
— Посудомойка? — переспросила она с ядовитой усмешкой. — Ты про ту, которая сломалась два месяца назад и теперь работает как сушка для тарелок? Я тебе говорила три раза. Три! А ты что сказал? «Потом, Тань, я с рейса, дай отдохнуть». И уехал. А потом снова: «Я устал, не грузи». И снова уехал. Теперь я мою посуду руками в той самой раковине, где кран течет так, что я ночью просыпаюсь от этого звука.
Алексей скривился, словно у него заболел зуб. Эти бытовые мелочи казались ему чем-то ничтожным, пылью на его великом пути добытчика.
— Вызови мастера, я же денег оставил! — рявкнул он, чувствуя, как аргументы рассыпаются. — У тебя полная карта бабла! Ты что, безрукая? Или тебе нравится страдать?
— Мне не нравится, когда в моем доме живут чужие люди! — Татьяна шагнула к нему, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Я не хочу вызывать левых мужиков, когда у меня есть законный муж. Ты вообще помнишь, как этот кран звучит? Кап… кап… кап… Это как пытка китайская. Ты приехал позавчера, завалился спать и храпел так, что стены дрожали. Тебе плевать. Ты здесь как в гостинице «все включено». Пожрал, поспал, носки грязные в угол кинул — и всё, сервис окончен, пора в путь. А я здесь остаюсь! Я и горничная, и повар, и сантехник, и грузчик!
— Какой еще к черту грузчик? — огрызнулся Алексей, чувствуя, как его загоняют в ловушку собственной логики. — Ты тяжелее пакета с молоком ничего не поднимаешь.
— Да что ты? — Татьяна истерически хохотнула, и этот смех был страшнее крика. — А кто, по-твоему, тащил на пятый этаж новый матрас для нашей кровати, когда курьеры отказались поднимать, потому что лифт сломался? Я и сосед, дядя Паша. Шестидесятилетний старик с грыжей! А мой здоровый муж-дальнобойщик в это время вез подгузники в Новосибирск! Мне было стыдно, Лёша! Стыдно смотреть соседу в глаза, когда он пыхтел на лестнице, а я ему совала пятисотку, которую он брать не хотел. Он спросил: «Где ж твой мужик-то, Танюха?». А я соврала. Сказала, что ты в командировке. В вечной, блин, командировке!
В коридоре стало душно. Запах дешевого освежителя воздуха, которым Алексей щедро поливал кабину своей фуры, теперь казался удушающим, смешиваясь с запахом его пота. Он молчал, переваривая услышанное. Картинка героического кормильца семьи дала трещину.
— Я делаю это ради вас, — буркнул он уже без прежнего напора, но с упрямством осла. — Если я сяду в офисе за тридцатку, мы с голоду сдохнем. Ты первая завоешь, когда не сможешь себе купить очередную тряпку.
— Я не покупала себе одежду полгода, — тихо, с ледяным спокойствием произнесла Татьяна. — Ты даже не замечаешь. Ты смотришь на меня и видишь функцию. Я хожу в одних джинсах, Лёша. А деньги на карте… Да, они там есть. Но они не греют. Они не обнимут меня ночью. Они не помогут сыну с математикой. Они не починят этот чертов кран, чтобы он заткнулся! Ты откупаешься от нас. Ты кидаешь деньги в эту квартиру, как в пасть чудовищу, чтобы оно тебя не трогало. Чтобы ты мог играть в свои машинки по всей стране.
Она пнула ногой его сумку, и та отлетела к стене.
— Ты знаешь, что я чувствую, когда ложусь спать одна? Каждый божий день. Я слушаю тишину. И этот кран. А потом звонит телефон, и твой голос, искаженный помехами, говорит: «Ну как вы там? Норм? Ну давай, у меня роуминг». Это не брак, Алексей. Это вахта. Ты вахтовик в собственной семье. Приезжаешь, отмечаешься и сваливаешь. А я здесь гнию. Я превратилась в злую тетку с авоськами, которая орет на кассиров, потому что дома некому выговориться.
Алексей смотрел на жену и впервые за долгое время видел не просто привычный предмет мебели, который должен встречать его с борщом, а живого человека. И этот человек его ненавидел. Это открытие было неприятным, колючим, как свитер на голое тело.
— Ты преувеличиваешь, — попытался он отмахнуться, но прозвучало это жалко. — Все так живут. У Сереги жена вообще с тремя детьми сидит, и ничего, не жужжит.
— Мне плевать на Серегу и его жену! — Татьяна вдруг схватила с полки ключи от его машины и сжала их в кулаке так, что металл впился в кожу. — Мне плевать, как живут другие! Я хочу жить нормально! Я хочу, чтобы муж приходил домой в шесть вечера. Чтобы мы ужинали вместе, а не я одна перед телевизором. Чтобы в выходные мы гуляли в парке, а не я драила квартиру, пока ты отсыпаешься после рейса. Ты понимаешь? Я устала быть сильной. Я устала быть мужиком в юбке! Я устала решать вопросы! Я хочу быть женщиной, Лёша! А с тобой я — завхоз, бухгалтер и сторож.
— Отдай ключи, — процедил Алексей, протягивая руку. Его терпение, как и время до выезда, истекало. — Хватит истерик. Я всё понял. Приеду — починю твой кран. И матрас, и сосед, и всё остальное… Разберемся. Но сейчас мне надо ехать.
— Нет, — Татьяна спрятала руку с ключами за спину. — Ты ничего не понял. Ты думаешь, это просто скандал? Что я покричу, поплачу и успокоюсь, как всегда? Нет, дорогой. Сегодня всё по-другому. Сегодня ты услышишь правду, от которой у тебя уши завянут.
Она сделала шаг назад, вглубь коридора, увлекая его за собой, словно паучиха, заманивающая жертву в центр паутины. Теперь пути к отступлению были перекрыты не только чемоданом, но и нарастающим напряжением, которое уже невозможно было разрядить простым хлопком двери.
— Пойдем на кухню, — сказала она неожиданно спокойно. — Там светлее. Я хочу видеть твои глаза, когда буду задавать вопросы. И если ты ответишь хоть на один, я, так и быть, отдам тебе ключи.
Алексей замер. Это была ловушка, он чувствовал это кожей. Но мужское самолюбие и уверенность в том, что он знает свою семью как свои пять пальцев, толкнули его вперед.
— Ну пойдем, — усмехнулся он, стягивая куртку и бросая её поверх чемодана. — Посмотрим, что ты там придумала, следователь хренов.
Он прошел мимо неё на кухню, грузно ступая по ламинату, которым так гордился, не подозревая, что через пять минут его гордость будет растоптана окончательно.
Алексей прошел на кухню и тяжело опустился на табурет, который жалобно скрипнул под его весом. Здесь, среди кастрюль и запаха остывшего борща, он чувствовал себя слоном в посудной лавке. Всё было каким-то слишком маленьким, хрупким, не предназначенным для его грубых рук, привыкших к рулю большегруза и ледяному металлу тросов. Он положил локти на стол, занимая ими почти всю поверхность, и выжидательно уставился на жену.
Татьяна не села. Она осталась стоять у подоконника, скрестив руки на груди, словно учительница перед двоечником, который еще не понял, что его сейчас исключат из школы. В её взгляде не было ни капли тепла — только холодный, сканирующий рентген, просвечивающий его насквозь.
— Ну давай, — буркнул Алексей, барабаня пальцами по клеенке. — Спрашивай. У меня график горит, а я тут в «Что? Где? Когда?» играю.
— Это быстро, — спокойно ответила Татьяна. — Вопрос первый. В каком классе учится наш сын?
Алексей фыркнул. Он ожидал чего угодно — вопросов про любовниц, про заначки, про то, где он был в прошлый вторник. Но это?
— Ты меня за идиота держишь? — он усмехнулся, расслабляясь. — В шестом. Нет, подожди… В седьмом. Ему тринадцать, значит, седьмой.
— В восьмом, Лёша, — голос Татьяны был сухим, как осенний лист. — Он перешел в восьмой класс еще в сентябре. Ты даже на линейке не был. Ты в это время вез трубы в Сургут.
Алексей нахмурился. Восьмой? Когда пацан успел так вымахать? В его памяти сын был еще шкетом, гоняющим мяч во дворе.
— Ладно, ошибся на год, подумаешь, — отмахнулся он. — Дальше.
— Как зовут классную руководительницу Кати? — Татьяна даже не моргнула. — Ту самую, которой мы, по твоим словам, «отстегиваем» на шторы и ремонты каждый год.
Алексей открыл рот и закрыл его. В голове была пустота. Какие-то женские имена крутились на языке — Елена, Наталья, Светлана… Но ни одно не подходило. Он помнил только худую женщину в очках, которую видел мельком два года назад, когда забирал дочь из школы.
— Ну… Марья Ивановна какая-нибудь, — буркнул он, чувствуя, как уши начинают гореть. — Какая разница? Я деньги даю, а как её зовут — дело десятое.
— Её зовут Виктория Сергеевна. И она уже полгода спрашивает у Кати, почему папа никогда не приходит на родительские собрания. Знаешь, что дочь отвечает? Она говорит: «Папа работает». А дети смеются и говорят, что папа у неё выдуманный. Что он просто голос в телефоне.
— Кто смеется?! — Алексей сжал кулак так, что побелели костяшки. — Я приду и уши им надеру! Я им покажу «выдуманного»!
— Кому ты надерешь? — Татьяна горько усмехнулась. — Ты их не найдешь. Ты школу-то найдешь с трудом. Третий вопрос, Лёша. Последний. Какой размер обуви у твоих детей? У сына и у дочери. Прямо сейчас.
Алексей молчал. В кухне стало слышно, как гудит холодильник и как где-то за стеной сосед сверлит бетон. Он смотрел на свои огромные ботинки сорок пятого размера и понимал, что понятия не имеет, что носят его дети. Он просто переводил деньги на карту, и на эти деньги появлялись кроссовки, туфли, сапоги.
— Тридцать… — начал он неуверенно. — Тридцать восемь у сына? А у Катьки… ну, поменьше.
— Сорок первый у сына, Лёша. Он уже твои старые кроссовки донашивает, когда мусор выносит. А у Кати тридцать шестой. Ты не знаешь о них ничего. Ты для них — дядя с подарками. Приехал, сунул планшет, погладил по голове и свалил. Они тебя стесняются.
— Стесняются?! — Алексей вскочил, опрокинув табурет. Грохот ударил по нервам. — Я их кормлю! Я их одеваю! Да если бы не я, они бы в обносках ходили! Стесняются они…
— Они хотят отца, а не спонсора! — Татьяна не отступила ни на шаг, хотя он нависал над ней глыбой. — Им нужен папа каждый вечер, а не раз в месяц.
Она резко подошла к столу, где лежал её ноутбук, открыла его и развернула экраном к мужу. Там был открыт сайт с вакансиями.
— Смотри. Водитель-экспедитор по городу. График пять-два. Выходные дома. Зарплата белая, отпуск, больничный. Вакансия висит со вчерашнего дня. Звони. Прямо сейчас.
Алексей скользнул взглядом по экрану. Увидев цифру зарплаты, он расхохотался. Злобно, лающе, с искренним презрением человека, который привык держать в руках пачки наличных.
— Сорок пять тысяч? — он ткнул пальцем в экран, оставляя жирный след. — Ты серьезно, Тань? Сорок пять кусков? Да я столько за один рейс на солярке экономлю! Ты хочешь, чтобы я за эти копейки горбатился? Чтобы я, профессионал с двадцатилетним стажем, развозил печеньки по ларькам?
— Я хочу, чтобы ты был дома, — твердо сказала она.
— Да на эти деньги мы с голоду сдохнем! — заорал он, брызгая слюной. — Ты на цены в магазине смотрела? Коммуналку видела? Кто будет за твою ипотеку платить? Дядя Паша? Или я должен на маршрутке на работу ездить, как лох, и с собой бутерброды в газетке носить?
— Значит, деньги тебе важнее? — тихо спросила Татьяна, захлопывая крышку ноутбука. Звук был похож на выстрел.
— Не деньги, а уровень жизни! — Алексей начал метаться по кухне, как тигр в клетке. — Я не буду работать за еду! Я не офисный планктон, чтобы сидеть на стуле ровно и ждать пятницу. Я мужик! Мне простор нужен, трасса, нормальные бабки! А ты хочешь меня в стойло загнать? Сделать из меня домашнего пуделя за сорок тысяч? Не выйдет!
Он остановился перед ней, тяжело дыша. Его лицо выражало полное непонимание. Как она могла предлагать ему, королю дороги, такое унижение?
— Я лучше буду раз в месяц приезжать, но с котлетой денег, чем каждый день ныть, что нам на мясо не хватает, — отрезал он. — Всё, Таня. Концерт окончен. Отдай ключи. Я поехал. Иначе я за себя не ручаюсь.
Татьяна посмотрела на него долгим, прощальным взглядом. В этом взгляде умерла последняя надежда. Она увидела перед собой не мужа, не партнера, а чужого, жадного до свободы и денег человека, которому квартира была нужна только как перевалочный пункт, а семья — как статус в паспорте.
— Ты выбрал, — сказала она голосом, лишенным эмоций. — Ты выбрал баранку и свои «нормальные бабки».
— Я выбрал семью обеспечивать! — рявкнул он. — А не сопли жевать!
Алексей был уверен в своей правоте. Он смотрел на эту кухню, купленную на его деньги, на этот холодильник, забитый едой на его деньги, и искренне не понимал, какого черта этой женщине еще надо. Он чувствовал себя преданным. Он вкалывал, а его хотели лишить всего, что делало его мужчиной в собственных глазах.
— Ключи, — он протянул руку, ладонью вверх. Жест был требовательным и жестким. — Быстро.
Татьяна медленно достала связку из-за спины. Металл звякнул, ударившись о столешницу, когда она бросила их перед ним.
— Забирай, — сказала она. — И уходи. Но запомни, Лёша: в этот раз ты уезжаешь навсегда.
— Ой, да не смеши, — фыркнул он, сгребая ключи. — Через неделю смску пришлешь: «Лёшик, кинь денег на интернет». Знаем мы эти ваши «навсегда».
Он развернулся и пошел в коридор, уверенный, что одержал победу. Он отстоял свое право быть добытчиком, он поставил бабу на место. Он не знал только одного: Татьяна не блефовала.
Алексей вернулся в прихожую, чувствуя себя победителем в бессмысленной войне. Он грубо пнул ногой чемодан, который всё еще преграждал путь, и тот, жалобно скрипнув колесиками, отъехал в сторону, освобождая проход к двери. Этот жест был демонстрацией силы: он показал, что никакие барьеры жены не удержат его, кормильца, от его священного долга — зарабатывания денег. Он подхватил с пола свою тяжелую дорожную сумку, лямка которой привычно врезалась в плечо, и с вызовом посмотрел на Татьяну, вышедшую следом за ним из кухни.
— Ну, бывай, — бросил он, натягивая куртку. — Когда остынешь и холодильник опустеет, позвонишь. Только не сразу отвечу, связь на трассе сам знаешь какая. И да, Таня, в следующем месяце на шмотки не рассчитывай. Посидишь на диете, может, мозги на место встанут.
Он потянулся к замку, ожидая привычного сценария: сейчас она заплачет, возможно, повиснет на руке, начнет умолять остаться или хотя бы извинится. Но в коридоре стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Татьяна не плакала. Она смотрела на него с пугающим спокойствием, прислонившись плечом к стене, словно наблюдала за выносом мусора.
— Ты не понял, Лёша, — произнесла она ровным голосом, от которого у него по спине пробежал холодок. — Ты никуда не вернешься. Ни через месяц, ни через два.
— Ой, да хватит уже, — отмахнулся он, поворачивая защелку. — Смени пластинку. Я поехал работать.
— Стой, — её голос хлестнул как кнут. — Подожди минуту. Я хочу отдать тебе кое-что. Чтобы ты потом не звонил и не ныл, что тебе не в чем ходить.
Татьяна резко распахнула дверцы встроенного шкафа-купе. Алексей замер с открытым ртом. Она начала выбрасывать его вещи. Не просто кидать, а методично, с ледяной яростью вышвыривать их прямо на грязный коврик у входной двери.
На пол полетели его джинсы, в которых он ходил дома. Сверху упали клетчатые рубашки, пара выходных свитеров, которые он надевал раз в год на дни рождения родственников. Следом полетели кроссовки — те самые, сорок пятого размера, о которых он только что говорил на кухне.
— Ты что творишь, истеричка?! — заорал Алексей, бросая сумку и пытаясь схватить её за руки. — Это мои вещи! Ты совсем с катушек слетела?
— Это вещи гостя! — рявкнула Татьяна, отталкивая его с неожиданной силой. — Гостя, который зажился! Забирай всё! Забирай свои драные треники, забирай свою парадную рубашку! Тебе здесь больше нечего носить! Здесь живут я и дети. А ты живешь в кабине! Вот и вали в свою кабину со всем своим барахлом!
Она схватила с верхней полки коробку с его инструментами — дрель, набор отверток, молоток, который он так и не использовал, чтобы починить тот самый кран, — и с грохотом швырнула её ему под ноги. Пластиковый кейс треснул, и по ламинату раскатились блестящие биты и сверла.
— Вот твой ремонт! — кричала она, и в её голосе уже не было ни жалости, ни любви, только ненависть и освобождение. — Забирай свои инструменты и чини свой тягач! А я вызову мужа на час! Я вызову кого угодно, только чтобы не видеть твою самодовольную рожу раз в месяц!
Алексей стоял посреди кучи собственного имущества, разбросанного по прихожей как после обыска. Он был унижен. Его, хозяина дома, человека, который оплатил этот пол и этот шкаф, выставляли вон как нашкодившего пса.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, наклоняясь и сгребая в охапку свои рубашки. Его лицо пошло красными пятнами. — Ты приползешь ко мне, Таня. Ты будешь умолять меня вернуться. Но я хрен тебе копейку дам. Ты с голоду сдохнешь со своими принципами!
— Я лучше сдохну с голоду, чем буду жить с банкоматом, который воображает себя мужчиной, — отрезала она. — Уходи. Вон!
Алексей, пыхтя от злобы и унижения, распихал вещи по карманам куртки, остальное скомкал и сунул под мышку. Он схватил свою дорожную сумку, перешагнул через рассыпанные сверла и рванул дверь на себя. Лестничная площадка встретила его холодом и запахом чужого табачного дыма.
— И последнее, — сказала Татьяна, когда он уже переступил порог.
Она наклонилась, подняла с пола клочки разорванного путевого листа, которые всё это время валялись там как напоминание о начале конца, и швырнула их ему в лицо. Бумажный снег осел на его плечах и волосах.
— Это тебе на память. Чтобы знал, что дорогу домой ты потерял навсегда.
— Да пошла ты! — рявкнул Алексей, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Дура набитая!
Он вышел на лестничную клетку, громко топая тяжелыми ботинками. Ему хотелось ударить кулаком в стену, разбить что-нибудь, но руки были заняты вещами. Он повернулся, чтобы крикнуть последнее оскорбление, чтобы оставить последнее слово за собой, но не успел.
— Слесарь будет через пять минут, Лёша, — сказала Татьяна абсолютно спокойным, чужим голосом. — Не пытайся открывать своим ключом, когда вернешься за остатками. Замок будет другой. И жизнь у нас будет другая. Без тебя.
Дверь захлопнулась перед его носом с тяжелым, плотным звуком. Лязгнул засов. Затем еще один. Он услышал, как поворачивается ключ в верхнем замке — два оборота, пауза, еще два оборота.
Алексей остался стоять в полумраке подъезда. В одной руке — сумка с консервами, в другой — ком «гражданской» одежды, под ногами — бетонный пол. Он был свободен. Он ехал в рейс. У него были деньги на карте, полный бак солярки в перспективе и бесконечная дорога. Но внезапно он почувствовал, как эта дорога, которой он так гордился, превращается в ледяную пустыню.
Где-то внизу хлопнула входная дверь подъезда, и раздались тяжелые шаги. Кто-то поднимался по лестнице, гремя ящиком с инструментами. Это был слесарь.
Алексей посмотрел на закрытую дверь своей квартиры. Номер 45. Цифры, которые он оплатил. Но за этой дверью для него больше ничего не было. Ни запаха борща, ни детских голосов, ни тепла. Только текущий кран, который теперь починит кто-то другой.
Он плюнул на пол, поправил сумку на плече и начал спускаться вниз, навстречу человеку, который шел вырезать его из жизни собственной семьи. С каждым шагом он понимал, что этот рейс будет самым длинным в его жизни. И возвращаться из него действительно некуда…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ