Мы с Людой прожили вместе тридцать лет. Познакомились на заводе, она в ОТК работала, я токарил. Поженились, родили дочку, Настю. Больше детей не получилось. Сначала думали — ещё успеем, а потом как-то и перестали думать. Она у нас одна была. Вся жизнь в неё.
Я с той поры, как Настя родилась, спать спокойно перестал. Всё казалось: случится что. Люда смеялась: «Ты как наседка». А я не мог иначе. Она же наша. Кровинка.
Квартиру мы ей купили, когда ей двадцать один год был. Однушка, тридцать два метра, на окраине, но свежий дом, лифт, рядом парк. Всю жизнь копили, отказывали себе во всём. Я на двух работах впахивал, Люда подработки брала. Зато своё. На неё оформили. Чтобы знала: это твой угол. Если что в жизни случится — есть куда прийти.
Она тогда ещё в институте училась. Приходила к нам каждые выходные, мы ей сумки с едой собирали. Люда варила, жарила, пекла. Я ворчал: «Зачем ей столько, одна же». А она: «Пусть не забывает, как мамкину домашнюю еду кушать».
В двадцать три она встретила его.
— Мам, пап, я с Егором познакомилась, — сказала она за ужином. Глаза горят, улыбка до ушей.
— Хороший? — спросила Люда.
— Очень. Он менеджер, в фирме работает. Мы в парке гуляли, он меня до подъезда провожал.
— Ну, смотри, — сказал я. — Тебе жить.
Через месяц она сказала, что он переезжает к ней.
Я хотел спросить: «А не рано ли?», но Люда толкнула меня под столом ногой. Я промолчал.
Он был вежливый, Егор. Здоровался, улыбался, на праздники цветы носил. Но что-то в нём было… не то. Скользкий какой-то. Глаза бегали. Я Люде говорил, а она: «Ты просто ревнуешь. Отец всё же».
Поженились они через год. Скромно, в загсе, потом в кафе посидели.
А потом, через пару месяцев, приходит Настя к нам. Не одна, с ним. Сели на кухне. Она чай наливает, мнётся. Он молчит, в телефон смотрит.
— Мам, пап, у нас разговор, — начала она.
— Слушаем, — сказала Люда. Я молчал.
— Мы тут подумали… Квартира у нас маленькая. А мы хотим семью, детей. Надо что-то побольше.
— Так продавайте эту, — говорю. — Егор добавляет половину ,берите двушку. Или трешку, если потянете.
— Мы так и хотим, — встрял Егор. — Только своих денег у нас нет. Наташину квартиру продадим, возьмём ипотеку на трешку. Вместе платить будем.
Люда побледнела. Я сразу понял, что не так.
— Подожди, — говорю. — Это Наташина квартира. Вы её продаёте, а ипотеку на кого оформляете?
— Ну, на нас двоих, — говорит он. — Мы же семья.
— А если что случится? — спрашиваю.
— Что случится? — он улыбнулся. — Всё нормально будет.
— А если не нормально? Если разойдётесь? — это уже Люда.
— Мы не разойдёмся, — он так уверенно сказал, что мне противно стало. — Мы любим друг друга.
Я посмотрел на Настю. Она молчала.
— Настя, — говорю. — А ты что думаешь?
— Я думаю, что нам вместе надо. Чтобы всё общее.
— Квартира у тебя есть, — говорю. — Это твоё. Если ипотеку хотите — копите. А эту сдавайте. Будет доход.
Он сразу завёлся:
— Да сколько мы копить будем? Годы! А жить где? Вы что, не хотите, чтобы у нас дети были?
Люда встала.
— Мы хотим, чтобы у неё был свой угол. На всякий случай. Жизнь разная бывает.
— Ах, на всякий случай, — усмехнулся он. — Значит, не доверяете. Я понял.
Он вышел из кухни. Хлопнул дверью. Настя осталась.
— Мама, папа, ну чего вы? Он хороший. Мы любим друг друга.
— Дочка, — сказал я. — Я тебе одно скажу. Если он любит, он поймёт. А если ему только метры нужны — пусть сам зарабатывает.
Она заплакала. Люда обняла её.
Вечером того же дня позвонила свекровь.
Я трубку взял. Она с порога:
— Это что за дела? Вы почему детям не даёте жить? Они молодые, у них любовь, а вы со своим «на всякий случай»! Мой сын никогда её не бросит!
— Откуда вы знаете? — спрашиваю.
— Я мать, я знаю. А вы не верите. Всю жизнь им мешаете.
— Мы им не мешаем, — говорю. — Мы дочь бережём.
— Бережёте? Держите её под юбкой! Она взрослая женщина! Пусть сама решает!
— Она решила с нами посоветоваться. Мы сказали своё мнение.
— Ах, мнение… Да вы просто жадины! Квартиру жалко! А то, что они там в тесноте живут — вам плевать!
Тут Люда не выдержала, выхватила трубку:
— Слушайте вы, уважаемая. Мы на эту квартиру двадцать лет копили, себе во всём отказывали. Это нашей дочери. И пока мы живы, мы за неё отвечаем. А ваш сын пусть сам ипотеку берёт, если такой хороший.
— Ах так?! — заорала та. — Да мы с вами больше разговаривать не будем! Чтобы ноги вашей у меня не было!
И бросила трубку.
Мы с Людой переглянулись. Сидим молчим.
— Что теперь будет? — спросила Люда.
— Не знаю, — ответил я. — Надеюсь, Настя нас поймёт.
Она не звонила три дня. Мы с ума сходили. Люда плакала по ночам, думала, я не слышу. Я слышал. Лежал и смотрел в потолок.
На четвёртый день Настя пришла. Сама. Без него.
Села на табуретку, обхватила кружку руками.
— Я ему сказала, — говорит. — Что не буду продавать.
Люда выдохнула.
— А он? — спросил я.
— Молчит. Не разговаривает со мной. Говорит, я вас больше люблю, чем его.
Я хотел ответить, но Люда опередила:
— А ты кого больше любишь?
Настя подняла глаза:
— Я не знаю. Я его люблю. Но квартиру продавать не хочу. Мне её вы купили. Она моя.
— Правильно, — сказал я. — Запомни: своё надо беречь. А любовь… любовь либо есть, либо нет. Если она из-за квартиры кончится, значит, не любовь это была.
Она кивнула, но глаза были мокрые.
Месяц он с ней не разговаривал. Жил в той же квартире, но молчал. Она приходила к нам и плакала.
— Мам, я не знаю, что делать. Он молчит. Холодный стал. Спит на диване. Говорит, я его предала.
Люда её обнимала, гладила по голове:
— Дочка, ты ничего не предала. Ты себя защитила. А он… если любит, поймет,что если хочет быть главой семейства ,то и должен сам что-то сделать,а не за твой счёт жизнь налаживать.
— А если не поймёт?
— Значит, не любит.
Через полгода он ушёл. Собрал вещи и уехал. Даже не объяснился. Настя звонила ему — не брал трубку. Потом прислал смс: «Я так не могу. Ты выбрала их. Прощай».
Они развелись.
Она пришла к нам, села на пол в коридоре и зарыдала в голос. Люда села рядом, обняла. Я стоял в дверях и смотрел.
— Пап, — сказала она сквозь слёзы, — я правильно сделала?
Я подошёл, присел на корточки.
— Правильно, дочка. Своё надо беречь. А он… он не твой был. Твоё — у тебя осталось. И мы. Мы всегда будем с тобой и вспомни как он в грудь бил себя,что вы всегда будете вместе и где он сейчас?
Мы сидели втроём на полу в коридоре и молчали. За окном темнело. На улице лаяла собака. Жизнь продолжалась.
Прошло три года. Настя замуж вышла. За хорошего парня, инженера. Они сами ипотеку взяли, двушку. Свою квартиру она сдаёт. Деньги капают на счёт.
Егор, говорят, женился, развёлся, опять женился. Где-то в области живёт. Мы не знаем. И знать не хотим.
Иногда Настя приходит и говорит:
— Пап, мам, вы тогда правы были.
А мы молчим. Не гордимся. Не радуемся. Просто есть такое знание: уберегли. Своё отстояли.