— Ты посмотри на него. — Нина Петровна отодвинула тарелку и уставилась на трёхмесячного Егора, который спал в переноске. — Ну посмотри сама. На кого он похож?
Я замерла с ложкой в руке. Обед в честь моего возвращения из роддома длился двадцать минут.
— На кого? — спросила я тихо. Хотелось, чтобы голос звучал спокойно. Не получилось.
— Да ни на кого из наших. — Свекровь покачала головой и посмотрела на сына. — Дим, ты видишь? Глаза вообще не наши. И волосы тёмные. У нас в роду все светлые были.
Муж отрезал кусок котлеты, не поднимая глаз.
— Мам, давай потом.
— А чего потом? — Она отодвинула стул, подошла к переноске, склонилась над внуком. — Я всю жизнь в роддоме проработала, таких навидалась. Дети всегда похожи на родителей. А этот... — Нина Петровна выпрямилась и посмотрела на меня. — Лена, я ничего плохого не говорю. Но факты — вещь упрямая.
Я перевела взгляд на Диму. Он жевал.
— Дима, — позвала я.
— Что? — Он наконец поднял голову. — Мама просто переживает. Она не так выразилась.
— Именно так я и выразилась. — Нина Петровна поджала губы. — Имею право. Я бабушка.
Я молчала, потому что если открою рот, то закричу. А кричать нельзя. После кесарева нельзя напрягаться, врачи сказали.
Вот уже три месяца я только и делаю, что нельзя.
Мы познакомились четыре года назад в очереди в МФЦ. Я потеряла паспорт, он пришёл менять права. Разговорились, через неделю он позвонил — номер записал на обороте талона, который я выбросила в урну, а он достал.
Мама тогда сказала: «Смотри, Лена, единственный сын у матери, это сложно». А я рассмеялась. Какая разница, единственный или нет, если человек хороший?
Дима и правда был хороший. Спокойный, надёжный, без вредных привычек. Работал на стройке прорабом, получал нормально, квартиру снимал. Мы встречались год, потом он сделал предложение, и мы переехали в его двушку на окраине. Квартира досталась от бабушки, и Нина Петровна при каждом удобном случае напоминала, что жильё — их семейное.
— Вы же понимаете, — говорила она на свадьбе, поднимая бокал с соком, — что это всё для вас. Но вы должны беречь то, что предки нажили.
Я кивала. Думала: ну что я, враг своему счастью?
Первые тревожные сигналы начались сразу после свадьбы. Нина Петровна приходила без звонка. У неё были ключи. Открывала дверь своим ключом и входила, даже если мы ещё спали. В субботу утром.
— А чего вы лежите? — удивлялась она. — Уже девять часов. Дим, ты забыл, что обещал маме розы пересадить?
Я молчала. Дима говорил: «Мам, ну предупреждай хотя бы». Она обижалась: «Я к вам с душой, а вы... Ладно, пойду тогда».
И мы бежали её догонять, успокаивать, уговаривать остаться.
Когда я забеременела, она сменила тактику. Стала приходить с продуктами, консультациями, советами. «Леночка, тебе нельзя то, нельзя это. Я в роддоме тридцать лет отработала, я знаю». Она действительно работала медсестрой, потом старшей медсестрой, потом на пенсию вышла, но связи остались.
Я слушала. Думала: она же помочь хочет. Она бабушка.
Кесарево случилось на сорок первой неделе, ребёнок не опускался, воды отошли, а схваток не было. Нина Петровна узнала, примчалась в роддом, прорвалась к заведующей. «Вы обязаны сохранить ребёнка, у нас наследник!»
Я лежала в предоперационной и слушала, как она кричит в коридоре.
Егор родился здоровым, четыре килограмма, пятьдесят три сантиметра. Когда мне принесли его в палату, я смотрела и не могла насмотреться. Маленький, тёплый, пахнет молоком и чем-то неуловимо родным.
— На папу похож, — сказала медсестра.
Я кивнула. Мне было всё равно, на кого похож. Лишь бы здоровый.
Нина Петровна пришла на выписку с цветами и улыбкой. Сфотографировала нас у крыльца, выложила в соцсети с подписью «Мой внук». Дома приготовила обед, убралась, даже пелёнки погладила.
Я расслабилась. Думала: вот оно. Будет помогать, будем жить дружно.
Ошиблась.
— Я только спросила. — Нина Петровна вернулась за стол. — У нас в семье всё прозрачно. Лена, ты не обижайся, но ты сама посмотри. У Димы в детстве нос был курносый. У Егора — прямой. У меня глаза карие были, потом выцвели, но в детстве тёмные. А у него вообще серые.
— У моего отца серые, — сказала я тихо.
— Ах, вот оно что. — Свекровь поджала губы. — Я и забыла, что у вас там гены. А отец твой где сейчас?
— Нина Петровна, вы знаете. Он умер, когда мне пятнадцать было.
— Да, да, царствие небесное. Но ты ж понимаешь, Лена, мы про него ничего не знаем. Мать твоя тоже... — Она сделала паузу. — Женщина видная была.
Я сжала вилку так, что костяшки побелели. Мама умерла три года назад от инсульта, прямо на работе. Я приехала в морг, а там уже Дима оформлял документы, потому что у меня руки тряслись, и я не могла говорить. Нина Петровна на похоронах стояла в первом ряду и плакала громче всех.
А теперь она говорит «женщина видная была» таким тоном, будто это диагноз.
— Мам, — Дима отложил вилку. — Давайте закончим с этим.
— Конечно, конечно. — Она подняла руки. — Я молчу. Но ты, сынок, хоть задумайся. Я тебе ничего не навязываю, но глаза открыть должна.
Егор завозился в переноске, зачмокал. Я встала, подхватила его на руки, пошла в спальню.
— Лена, ты поешь сначала, — крикнула свекровь. — Кормящей матери надо есть. А то молоко пропадёт.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, прижимая сына к груди, и несколько секунд просто стояла, пытаясь унять дрожь в руках. Потом села на кровать, расстегнула халат, приложила Егора. Он жадно схватил, засопел. Я смотрела на его тёмные волосики, на длинные ресницы, на крошечный прямой нос.
Прямой нос. У Димы нос с горбинкой. У Нины Петровны вообще картошкой.
У моего отца нос был прямой. И глаза серые. И волосы тёмные.
— Ты мой, — прошептала я. — Только мой.
Из коридора доносились голоса. Свекровь что-то говорила, Дима отвечал коротко. Я не вслушивалась, но одно слово долетело отчётливо: «ДНК».
Я замерла. Даже Егор, кажется, перестал сосать на секунду.
— ...никто не говорит, что она плохая, — шипела Нина Петровна. — Но ты должен знать правду. Мало ли что там у неё в голове было. Она молодая, симпатичная, ты на работе сутками.
— Мама, прекрати.
— А ты не затыкай меня! Я для тебя стараюсь. Квартира наша, имя наше. Ты хочешь чужого ребёнка растить?
Чужого.
Слово вошло под рёбра, как нож. Я прижала Егора крепче. Он чмокнул во сне, выпустил грудь, засопел дальше. Я смотрела в стену и чувствовала, как внутри разрастается что-то холодное и тяжёлое. Не обида. Что-то другое. Предчувствие.
Я знала: это только начало.
Вечером, когда свекровь уехала, Дима зашёл в спальню. Я кормила Егора, делала вид, что читаю книгу. На самом деле я уже час смотрела в одну точку и не видела ни одной буквы.
— Лен. — Он сел на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. — Ты не бери в голову. Мать просто старая, у неё пунктик на наследниках. Она всех так.
— Всех? — Я подняла глаза. — Дима, у тебя есть братья или сёстры?
— Ну нет.
— А у неё кто-то ещё есть, кроме нас?
— Лен, ну ты чего?
— Того. — Я осторожно переложила сына на другую грудь. — Она сказала, что Егор не похож на вашу семью. И предложила сделать ДНК. Я слышала.
Дима побледнел. Даже губы побелели.
— Ты не так поняла.
— Я всё так поняла. Каждое слово.
— Она не предлагала. Она просто... боится. У неё подруги были, у которых невестки гуляли. Она переживает.
— Переживает. — Я повторила это слово, попробовала его на вкус. Горько. — То есть она считает, что я могла тебе изменить? Пока беременная ходила? Или после родов? Когда я из дома не выходила две недели, потому что у меня швы не заживали, и я даже сесть нормально не могла?
— Лен, давай спокойно.
— Я спокойна. — Я действительно говорила тихо. Даже слишком тихо. — Дима, ты сам-то как думаешь? Егор твой?
Он молчал. Смотрел в пол. Слишком долго молчал.
Я считала секунды. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
— Дима.
— Конечно мой. — Он выдохнул, будто нырнул и вынырнул. — Я ж не сомневаюсь.
Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.
Пауза длиной в десять секунд, которые разделили нашу жизнь на «до» и «после».
— Хорошо. — Я отвернулась к окну. — Иди спать. Я Егора уложу.
Он постоял, хотел что-то добавить, но не добавил. Вышел.
Я смотрела, как закрывается дверь, и чувствовала, как холодное в груди становится горячим. Обида? Нет. Другое. Понимание.
Он не ответил сразу, потому что не знал. Потому что мать заронила сомнение. Потому что десять секунд он действительно думал: «А вдруг?»
Мой муж сомневается в том, что наш сын — его сын.
Егор засопел, наелся. Я прижала его к себе, вдохнула запах макушки. Тёплый молочный запах, самый родной на свете.
— Я никому тебя не отдам, — прошептала я в тёмные волосики. — Никому.
Неделю было тихо. Нина Петровна звонила каждый день, но делала вид, что ничего не случилось. Спрашивала про внука, советовала присыпать от опрелостей, обещала приехать в выходные.
Я отвечала коротко, но вежливо. Дима приходил с работы, играл с Егором, целовал меня в щёку. Мы говорили о бытовом: счёт за свет, сломалась стиралка, надо вызывать мастера. О том разговоре не вспоминали.
Но я вспоминала. Каждый раз, когда смотрела на сына. Каждый раз, когда ловила взгляд мужа. Он смотрел на Егора по-другому теперь. Будто проверял. Будто искал сходство. Будто не мог забыть те десять секунд.
Я тоже не могла.
В субботу приехала свекровь. Не одна — с сестрой, тётей Зиной, которая живёт в другом городе и приезжает раз в год.
— А вот и мы! — Нина Петровна влетела в прихожую с пакетами. — Зина, проходи. Лена, мы с продуктами, не думай, мы ненадолго.
Тётя Зина разулась, протянула мне коробку конфет. У неё были добрые глаза и такие же, как у Димы, брови домиком.
— А где мальчик? Показывайте наследника.
Я позвала Диму, он вынес Егора из спальни. Тётя Зина всплеснула руками:
— Ой, какой красивый! Димка, копия ты в детстве!
Я замерла. Нина Петровна тоже замерла. И посмотрела на сестру так, будто та ударила её.
— Зина, ты что, с утра не оделась?
— А что такое? — Тётя Зина удивилась. — Правда похож. Тот же нос, те же глаза. Дим, у тебя в детстве тоже брови домиком были.
— Каким домиком? — Голос свекрови стал металлическим. — У Димы нос с горбинкой всегда был. И глаза карие.
— Ну Нина, ты даёшь. — Тётя Зина засмеялась. — У Димы до трёх лет глаза вообще светлые были, серые, потом потемнели. И носик был прямой, горбинка после того, как он с качелей упал в пять лет, забыла? Ещё шрам над бровью остался.
Я перевела взгляд на Диму. Он стоял бледный, прижимая к себе сына. Над левой бровью действительно был тонкий шрам — он рассказывал, в детстве разбил голову.
— Ну да. — Он провёл пальцем по шраму. — Было дело.
Нина Петровна побагровела. Краска залила шею, щёки, лоб.
— Зина, иди на кухню. Я там пирог привезла.
— А чего я сказала? — Тётя Зина пожала плечами, но послушно ушла.
Мы остались в прихожей втроём. Я, Дима с Егором на руках и свекровь, которая сверлила меня взглядом. Тишина была такой плотной, что я слышала, как в соседней квартире работает телевизор.
— Всё равно не похож. — Она отрезала это слово, как ножницами. — Мало ли что Зина говорит. У неё память плохая.
— Мама, — начал Дима.
— Что мама? Ты сам посмотри! — Она подошла, взяла его за подбородок, повернула к свету, потом наклонилась к Егору. Тот проснулся, захныкал. — Глаза другие. Разрез не такой. И подбородок. У нас в роду у всех волевой подбородок был, квадратный. А у него — мягкий, круглый, как у... — Она осеклась, но договорила: — Как у неё.
— У меня волевой подбородок. — Я шагнула вперёд. — И у отца моего был волевой. А у мамы мягкий.
— Твоя мама вообще... — Нина Петровна махнула рукой.
— Что — вообще?
— Ничего. Я молчу.
— Нет. — Я не узнавала свой голос. Он стал чужим, низким, жёстким. — Скажите. Раз начали.
Дима переложил Егора на другую руку, попытался встать между нами. Егор уже плакал в голос.
— Женщины, прекратите.
— Твоя мать. — Нина Петровна выделила слово «твоя» так, будто плюнула. — Гулящая была. Я всё про неё знаю. Ты в неё пошла.
У меня земля ушла из-под ног. Я смотрела на её рот, который всё ещё шевелился, и не слышала ни слова. Только звон в ушах. Егор плакал, но его крик доносился будто из-под воды.
— Всё село знало, какая она. После смерти мужа ни дня одна не была. То один, то другой. А ты её дочка. Яблоко от яблони.
— Мама! — заорал Дима так, что Егор зашёлся в крике. — Замолчи!
— А чего молчать? — Она уже не контролировала себя. Глаза стали бешеными, руки тряслись. — Я правду говорю! Ты посмотри на ребёнка! Ни капли нашей крови! А я должна его внуком называть? Должна квартиру нашу ему оставить? Да он мне никто! Никто!
Крик Егора прорвал пелену. Я шагнула, выхватила сына из рук мужа, прижала к себе, заслонила собой.
— Уходите. — Голос вернулся. — Уходите из моего дома.
— Твоего? — Свекровь расхохоталась. — Девочка, это квартира моей свекрови! Моей! Я здесь прописана! Это ты у меня в гостях!
— Мама, выйди. — Дима схватил её за локоть. — Выйди сейчас же.
— Руки убрал! — Она вырвалась. — Я уйду. Но ты запомни: либо она с этим щенком, либо я. Выбирай.
И вышла. Дверь хлопнула так, что посыпалась штукатурка с косяка.
Я стояла, качала Егора, прижимала его голову к своей груди, чтобы заглушить его крик своим сердцем. Дима не подходил. Стоял, вцепившись в волосы, и молчал.
— Дима, — позвала я.
Он поднял голову. В глазах было что-то странное. Не злость. Не жалость. Растерянность. И страх.
— Она не вернётся. — Он говорил, будто уговаривал сам себя. — Она всегда так. Поругается и приходит.
— Я не об этом. Ты слышал, что она сказала?
— Она старая. — Голос глухой, механический. — У неё крышу сносит.
— Дима.
— Что?!
— Ты веришь ей?
— Во что?
— В то, что Егор не твой.
Он не ответил. Просто не ответил. Посмотрел на меня, на Егора, снова на меня. Открыл рот и закрыл. Повернулся и ушёл на кухню.
Я осталась в коридоре с кричащим ребёнком на руках. Егор захлёбывался, красный, потный. Я села прямо на пол, привалилась спиной к стене и заплакала. Впервые за три месяца.
Мы сидели на холодном полу и плакали вдвоём.
Две недели мы жили в одной квартире, как чужие. Дима ночевал на диване. Со мной разговаривал только по делу. С Егором играл, кормил из бутылочки, но смотрел на него как-то... изучающе. Будто всё ещё искал. Будто не мог найти.
Я перестала спать. Лежала ночами, слушала дыхание сына, и внутри всё выворачивалось от мысли, что его могут отнять. Или не отнять, но считать чужим. Всю жизнь считать чужим.
Нина Петровна не звонила. Тётя Зина звонила, извинялась, говорила, что сестра не в себе, что у неё давление, что она жалеет. Я слушала и молчала.
На пятнадцатый день Дима пришёл с работы раньше обычного. Я кормила Егора в кресле у окна. За окном был серый ноябрь, голые деревья, мокрый снег.
— Лена. — Он сел на пуфик, напротив. Крутил в руках ключи, не поднимал глаз. — Поговорить надо.
— Говори.
— Я... — Он глубоко вздохнул. — Я поговорил с матерью.
— И?
— Она извиняться не будет. — Он сжал ключи так, что они звякнули. — Но готова забыть, если...
— Если что?
— Если мы сделаем тест. — Он не смотрел на меня. — Просто формальность, для матери. Тогда успокоится, и всё будет хорошо.
Я перестала дышать. Егор сосал, не замечая, что у меня остановилось сердце.
— Ты предлагаешь сделать ДНК-тест?
— Это просто бумажка, Лена. Мы-то знаем, что Егор мой. Но для неё это доказательство. Она отстанет. Мы будем жить нормально.
— Бумажка. — Я повторила это слово. — Которая подтвердит, что я не шлюха, как твоя мать сказала.
— Она не то имела в виду.
— Именно то. И ты знаешь это.
Он замолчал. Егор наелся, выпустил грудь, засопел. Я поправила одежду, переложила его на плечо, похлопала по спинке. В комнате было тихо, только часы тикали на стене.
— А если я откажусь? — спросила я.
Дима поднял глаза. В них было что-то, отчего у меня похолодело внутри.
— Тогда она не успокоится, — тихо сказал он. — Она будет считать... ну ты понимаешь.
— И ты тоже будешь считать?
— Я не считаю.
— Но сомневаешься.
Он не ответил. Снова не ответил. Только сжал ключи так, что побелели костяшки.
— Значит так. — Я встала. Егор всхлипнул во сне, прижался ко мне теплым комочком. — Я сделаю тест. Но не потому, что должна что-то доказывать твоей матери. И не потому, что ты сомневаешься. А потому, что я хочу, чтобы ты потом смотрел в глаза своему сыну и знал, что ты сделал.
— Лена...
— Мы сделаем тест. — Я смотрела на него и чувствовала только пустоту. Будто выключили свет. — Но после этого, Дима, всё будет по-другому. Ты понимаешь?
— Всё будет хорошо. — Он вскочил, шагнул ко мне. — Вот увидишь.
Я отступила.
— Не подходи.
Он замер.
— Ты выбрал, — сказала я. — Ты выбрал её сторону. Её слова важнее моих. Её правда важнее нашей семьи. Ты даже не защитил меня. Ни тогда, в коридоре. Ни сейчас.
— Я защищал!
— Ты молчал. — Я покачала головой. — Ты просто молчал, Дима. Десять секунд молчал, когда я спросила, твой ли это сын. Ты думал. Ты реально думал, что я могла тебе изменить.
Он открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потому что не мог.
— Мы сделаем тест, — повторила я. — А потом посмотрим.
Мы сдали анализы в частной лаборатории. Нина Петровна настояла, чтобы там, где она скажет — у неё знакомая работает, точно не ошибутся. Мне было всё равно. Я уже знала результат. Я всегда знала.
Неделя ожидания. Дима ходил сам не свой. Я занималась Егором, готовила, убирала, отвечала на звонки тёти Зины. Снаружи всё было как обычно. Внутри — мёртвая пустыня.
На седьмой день пришло уведомление на почту: результаты готовы. Дима поехал забирать сам. Я осталась дома, качала Егора и смотрела в стену.
Странное чувство — знать, что сейчас решится твоя судьба, но не иметь возможности повлиять. Я могла только ждать.
Дима вернулся через час. Я слышала, как щёлкнул замок, как он долго возился в прихожей, снимая обувь. Потом шаги затихли.
Я вышла в коридор. Он сидел на корточках у порога, уткнувшись лбом в колени.
— Ну? — спросила я.
Он вытащил из кармана сложенный лист, положил на тумбочку, не поднимая головы.
— Открывай сам.
Я развернула бумагу. Прочитала. Потом ещё раз. Цифры не менялись.
— Вероятность отцовства, — сказала я вслух, — 99,97 процента.
Дима поднял голову. Глаза красные, лицо серое.
— Лена, прости.
— За что?
— За то, что... я должен был верить. Сразу. Я дурак.
— Ты не дурак. — Я сложила бумагу обратно в конверт. — Ты просто слабый.
Он отдёрнулся, как от пощёчины.
— Что?
— Ты слабый, Дима. Твоя мать сказала — ты повёлся. Она надавила — ты попросил тест. А теперь извиняешься. И что дальше? Она снова что-нибудь придумает, и ты снова побежишь выполнять?
— Нет, я...
— Ты. Всегда. Будешь. — Я говорила спокойно, даже ласково. Как с больным. — Потому что ты мамин сын. И всегда им будешь. А я и Егор — мы вторые. Третьи. Десятые. Мы там, где удобно.
— Это не так!
— Правда? — Я положила конверт на тумбочку. — Тогда скажи мне сейчас: ты готов переехать? Снять квартиру, жить отдельно, чтобы твоя мать не приходила без звонка, не лезла в нашу семью, не обзывала моего сына щенком?
Он молчал.
— Готов поговорить с ней и сказать: мама, ты была неправа. Извинись перед Леной. Или мы не приедем на Новый год?
Он отвёл глаза.
— Я так и думала. — Я кивнула. — Поэтому давай так. Ты остаёшься здесь. Со своей мамой, со своей квартирой, со своей правотой. А мы с Егором уезжаем.
— Куда? — Он вскочил. — У тебя же нет ничего. Квартира твоей мамы продана, ты сама говорила.
— Найду.
— Лена, не дури. Куда ты пойдёшь с ребёнком?
— Туда, где меня не будут проверять на вшивость каждую неделю.
Я пошла в спальню, достала чемодан. Маленький, на колёсиках. Стала кидать вещи. Свои. Егоровы ползунки, распашонки, пелёнки. Паспорта, свидетельство о рождении, документы. Димины оставила в ящике.
— Ты с ума сошла. — Он заметался по комнате. — Остановись. Давай поговорим.
— Мы уже поговорили. Спасибо, что съездил за результатами.
— Лена!
— Не ори. Ребёнка разбудишь.
Егор и правда завозился в кроватке, закряхтел. Я подошла, взяла его на руки. Тёплый, сонный, пахнет молоком. Он ткнулся носом мне в шею и снова засопел.
— Хочешь, я с ней поговорю? — выпалил Дима. — Прямо сейчас позвоню, скажу, чтобы извинилась.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я не хочу, чтобы она извинялась. Я хочу, чтобы её не было в моей жизни. А это невозможно, пока ты со мной.
Он замер.
— То есть... ты уходишь от меня?
— Я ухожу от вашей семьи, Дима. Ты можешь пойти со мной. Если выберешь меня.
— Но мама... — начал он и осекся.
— Вот именно. — Я застегнула чемодан одной рукой, второй прижимая сына. — Мама.
Я покатила чемодан к двери. Дима стоял в коридоре, бледный, растерянный, и не двигался.
— Лена, подожди. Куда ты пойдёшь ночью?
— На вокзал. Там камера хранения, там тепло.
— Ты не доберёшься.
— Доберусь.
— Я не пущу.
Я остановилась. Посмотрела на него в упор. Он был выше меня на голову, шире в плечах, сильнее. Но в его глазах был страх. Страх маленького мальчика, который боится, что мама накажет.
— Ты меня не пустишь? Ты? — Я усмехнулась. — Дима, ты даже маме перечить не умеешь. Как ты собираешься меня остановить?
Он отступил. Я открыла дверь.
— Я позвоню тёте Зине, — крикнул он в спину. — Она тебя приютит.
— Не надо. Я сама.
Лифт приехал сразу. Я зашла, нажала первый. Двери закрылись, отрезав Диму — он стоял на пороге квартиры и смотрел на меня, как побитая собака.
Я прижала Егора крепче, вдохнула его запах и заплакала. Лифт дрожал и спускался. На каждом этаже я думала: остановись, вернись. Но лифт ехал вниз.
В холле было холодно. Я вышла на улицу, и мокрый снег ударил в лицо. Ноябрь. Темно. Холодно. Чемодан прыгал по плитке.
Я шла к остановке и плакала. И улыбалась.
Свободно.
Три месяца спустя я сидела в маленькой съёмной квартире на окраине. Два окна, кухня совмещена с комнатой, за стеной шумно дышит лифт. Но чисто, светло и никто не входит без звонка.
Я работала удалённо — нашла заказы по переводам, пока Егор спит. Получалось немного, но на еду и квартиру хватало. Дима звонил каждый день первую неделю, потом перестал. Приезжал раз, стоял под дверью, просил открыть. Я не открыла.
Нина Петровна звонила один раз. Я сбросила.
Тётя Зина приезжала, привозила детское питание, плакала, говорила, что сестра дура, а племянник тряпка. Я кивала.
— Ты бы хоть алименты подала, — сказала она. — По закону.
— Не хочу.
— Почему?
— Потому что тогда он будет иметь право видеться. А я не хочу, чтобы Егор рос с отцом, который раз в месяц приходит и сомневается, его ли это сын.
Тётя Зина вздохнула, но спорить не стала. Только погладила меня по руке и ушла.
В тот вечер я кормила Егора и смотрела в окно. Ему уже почти полгода. Он подрос, потяжелел, уже улыбался осознанно и пытался хватать игрушки. Волосы у него начали светлеть, из тёмных становились русыми. Глаза из младенческой синевы превращались в серые — такие же, как у моего отца на старой фотографии.
Я часто всматривалась в его лицо, ища черты Димы. Находила. В улыбке, в том, как морщил нос, как хмурился во сне. И каждый раз думала: как можно было сомневаться? Как можно было не видеть?
Но теперь это не имело значения.
Зазвонил телефон. Дима. Я сбросила. Он позвонил снова. Я взяла трубку.
— Что?
— Лена. — Голос у него был странный. Чужой. — Мама в больнице. Инсульт.
Я молчала.
— Тяжёлый. Врачи говорят — может не выкарабкаться. Она... она просит прощения. Просит привезти Егора. Хочет увидеть перед...
Он не договорил.
— Дима, — сказала я. — Я не приеду.
— Лена, она умирает!
— Я знаю. Но я не приеду.
— Ты что, злопамятная? Она же бабушка! Она ошибалась, но сейчас...
— Сейчас она хочет умереть спокойно. — Я перебила его. — Получить индульгенцию перед смертью. Чтобы совесть не мучила.
— Лена!
— Нет, Дима. Я не повезу своего сына к человеку, который назвал его щенком и предложил сделать тест ДНК. К человеку, который оскорблял мою мать и меня. Даже если она умирает.
— Ты жестокая, — выдохнул он.
— Нет. Я просто помню всё. И Егор тоже будет помнить, когда вырастет. Я ему расскажу.
— Расскажешь, что его бабушка умерла, а ты не дала попрощаться?
— Расскажу, что его бабушка его не приняла. А я защитила его от этого.
Дима заплакал в трубку. Я слушала и не чувствовала ничего. Только усталость.
— Прощай, Дима. Больше не звони.
Я отключила телефон. Положила его на стол и долго смотрела на чёрный экран. Егор завозился, закряхтел. Я взяла его на руки, поцеловала в тёплую макушку.
— Всё хорошо, малыш, — сказала я. — Всё хорошо.
Он посмотрел на меня серыми глазами и улыбнулся беззубым ртом.
Нина Петровна умерла через три дня. Тётя Зина позвонила, сказала, что похороны в субботу. Я не пошла.
Дима звонил ещё несколько раз. Потом перестал.
Через месяц пришло письмо от нотариуса. Нина Петровна оставила завещание. Квартиру она завещала Диме, а все сбережения — правнуку. Егору. Восемьсот тысяч рублей на счёте до совершеннолетия.
Я перечитала три раза, прежде чем поверила.
Потом позвонила тёте Зине.
— Это она до ссоры написала, — объяснила та. — Ещё когда Егор родился. Очень хотела правнука, копила. А потом... сама знаешь. Но переписать не успела.
Я молчала.
— Лен, ты не думай, она не злая была. — Тётя Зина вздохнула. — Она с детства этого боялась. Сама росла без отца, мать у неё... гулящая была, прости господи. Вот и тряслась над Димкой, над наследством. Хотела, чтоб у сына всё по-людски, кровное. А получилось вон как.
Я смотрела на спящего Егора и переваривала услышанное.
— Ты прости её, Лена. Для себя прости, не для неё.
— Прощу, — сказала я. — Но не сейчас.
Тётя Зина вздохнула и положила трубку.
Я сидела на кухне, смотрела на спящего сына и думала. Восемьсот тысяч — это хороший старт. Можно добавить то, что осталось от маминой страховки, взять ипотеку. Купить маленькую квартиру. Свою.
Настоящую свою.
Егор во сне улыбнулся. Я наклонилась, поцеловала его в щёку.
— У нас всё будет хорошо, — прошептала я. — Обещаю.
Он чмокнул губами, перевернулся на другой бок и засопел ровно.
Я смотрела на него и вдруг поняла: пусть он и похож на них в чём-то — это не имеет значения. Он не их крови. Он — моей крови. Моей мамы, которая умерла в пятьдесят три от инсульта, но успела научить меня главному: себя надо беречь. Моего отца, которого я помню смутно, но помню его серые глаза. Меня.
И это единственное сходство, которое имеет значение.
Телефон пиликнул — сообщение от Димы: «Можно приехать, посмотреть на него?»
Я стёрла, не открывая.
Подошла к окну. За стеклом падал снег — крупный, мокрый, похожий на молоко. Март. Скоро весна. Скоро Егору будет год.
Егор завозился, я подошла, поправила одеяло.
— Спи, маленький.
Снег падал.
За стеной шумно вздохнул лифт.
Всё было хорошо.
Впервые за долгое время — по-настоящему хорошо.
— Мы справимся, — сказала я тихо.
И сама себе поверила.