Будущая мачеха систематически запугивала и унижала детей, но ситуацию спасла незаметная няня. Сцена, которую он наблюдал, послужила началом грандиозных перемен в их жизни.
Холод камня проникал сквозь сюртук, но Александр не смел пошевелиться. Узкая щель между гобеленом и стеной открывала ему сцену, ради которой он тайно вернулся в собственный дом, оставив карету в трактире за две мили и пробравшись через чёрный ход, как вор.
Его невеста, леди Констанс Пембертон, полгода прибегавшая к различным уловкам, чтобы получить его предложение и кольцо, наконец осталась с детьми наедине. Без него. Без свидетелей из высшего света. Только Эмма и Джеймс, его пятилетние двойняшки, и женщина, которая вскоре должна была стать их матерью.
Александр затаил дыхание.
— Ваша мать, — произнесла Констанс, поправляя кружева на манжете, — очевидно, не успела научить вас, как подобает вести себя детям герцога.
Эмма подняла на неё глаза и не вовремя протянула своё рукоделие — неуклюжую, но старательно выполненную вышивку.
Губы Констанс скривились в презрительной усмешке.
— Убери. И запомни: настоящая леди никогда не создаст подобной крестьянской работы.
Она выхватила ткань из рук девочки и отбросила в сторону, и Александр увидел, как у его дочери задрожала нижняя губа. Затем Констанс повернулась к Джеймсу, критикуя его почерк. Под взглядом Констанс мальчик съёжился, словно нашкодивший щенок.
— И выпрями спину, — бросила она, даже не повышая голоса. В этом и была её сила — в бархатной уверенности, что здесь, без свидетелей, она может быть любой. — Наследнику герцога Эшфорда не подобает расти сутулым, словно он конюх.
Александр сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Два года он позволял себя уговаривать, что детям нужна мать. Два года слушал сестру, твердившую, что траур затянулся, что герцогство требует наследников, что общество ждёт от него правильного шага.
Он почти поверил. Почти.
Но что-то — может, память о том, как Екатерина в последние дни шептала: «Не женись на первой, кто согласится. Посмотри, какой она будет с детьми» — заставило его устроить эту проверку.
Дверь детской открылась без стука.
Александр увидел сначала поднос с чашками, потом — тёмное шерстяное платье, простое, без единой оборки, и аккуратно уложенные светлые волосы.
Сара Митчелл вошла так тихо, что Констанс обернулась лишь тогда, когда та уже поставила поднос на столик у окна.
— Леди Констанс, — голос Сары звучал ровно, без тени подобострастия, — дети ещё не пили послеобеденный чай. Не желаете ли присоединиться?
Констанс прищурилась. Она не привыкла, чтобы прислуга обращалась к ней первой.
— Я не закончила разговор.
— Разумеется, — Сара присела в лёгком реверансе, но глаза её смотрели прямо. — Я лишь подумала, что детям будет удобнее продолжать разговор за столом. Джеймс, помоги сестре.
Мальчик мгновенно вскочил, схватил Эмму за руку и потянул к столу. Сара ловко расставила чашки, и Александр заметил, как дети придвинулись к ней, ища защиты.
Констанс тоже это заметила. Но то, что произошло дальше, показалось вещью совсем уж неслыханной. Сара подняла вышивку Эммы с того места, куда её швырнула леди Констанс, и рассмотрела её с неподдельным восхищением, её голос был тёплым, когда она хвалила девочку за улучшающиеся стежки и удачный выбор цветов.
Констанс не выдержала.
— Мисс Митчелл, — её голос стал тише и оттого опаснее, — вы, кажется, забываете своё место.
— Я помню его очень хорошо, миледи. — Сара наливала чай, не поднимая глаз. — Я здесь, чтобы заботиться о детях. Именно этим я и занимаюсь. И, насколько мне не изменяет память, покойная герцогиня оставила чёткие рекомендации о характере этой заботы. Больше поощрений, меньше строгой критики.
Тишина повисла в комнате, густая, как сливки в молочнике. Александр видел, как краска гнева заливает шею Констанс, но та сдержалась — слишком хорошо воспитана, чтобы унижаться до перепалки со служанкой.
— Мы ещё вернёмся к этому разговору, — пообещала она и вышла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
Как только шаги стихли в коридоре, Сара опустилась на колени перед детьми. Эмма тут же обхватила её за шею, уткнувшись лицом в плечо.
— Она злая, — прошептала девочка. — Она сказала, что мама была плохой.
— Твоя мама была самой лучшей, — твёрдо сказала Сара, гладя её по голове. — И она очень тебя любила. Помнишь, как вы рисовали в парке?
Эмма шмыгнула носом.
— Цветы и бабочку…
— Да, солнышко, и бабочку. А ты, Джеймс, помнишь, как она читала тебе про рыцарей?
Мальчик кивнул, но взгляд его оставался настороженным.
— Она больше не придёт.
— Нет, — мягко согласилась Сара. — Но она всегда будет с вами. Вот здесь. — Она коснулась их груди, там, где билось сердце.
Александр стоял в своём укрытии и чувствовал, как что-то горячее подступает к горлу. Он не ожидал этого. Три года Сара Митчелл была в его доме, и он ни разу не замечал, как она говорит с его детьми, как они льнут к ней, как расцветают в её присутствии.
Сара была дочерью его бывшего управляющего, девушка, выросшая в поместье, пока смерть отца не оставила её семью в стеснённых обстоятельствах. Она вернулась в Эшфорд-мэнор по необходимости, заняв положение ниже своего статуса с тихим достоинством. Александр едва замечал её за месяцы, прошедшие с её возвращения, видя в ней лишь часть домашнего механизма, который заботился о его детях, пока сам он тонул в собственном горе и в обязанностях, налагаемых его положением.
Он вспомнил вдруг: Екатерина, когда умирала, просила его быть внимательным. «Ты смотришь, но не видишь, — шептала она, задыхаясь. — Обещай мне, что будешь смотреть внимательнее».
Он обещал. И нарушил обещание.
В тот вечер Александр не спустился в гостиную к Констанс. Он сидел в библиотеке, глядя в огонь, и прокручивал в голове снова и снова сцену в детской. Сара, защищающая его детей. Сара, ставящая себя под удар ради двоих малышей, которые были ей… по сути никем.
Утром леди Констанс явилась в его кабинет и потребовала уволить дерзкую няню, он же спокойно объявил ей о расторжении помолвки. Констанс кричала, угрожала, требовала объяснений. Он пообещал ей денег — много, очень много, только чтобы она уехала и оставила его в покое. Леди Констанс оскорбилась и ушла собираться к отъезду, обронив в дверях угрозу, что она ещё заставит его пожалеть об этом решении.
В последующие дни нежный образ Сары не шёл из его воображения, и он начал искать встреч с ней. Сначала робко, потом всё настойчивее. Он приходил в детскую, когда знал, что она там. Спрашивал о детях, о книгах, об уроках. Он ловил себя на том, что ищет её взгляд за обеденным столом, прислушивается к её шагам в коридоре.
Однажды вечером он нашёл её в библиотеке. Она перебирала книги, стоя на коленях перед нижней полкой, и в свете камина её волосы отливали золотом. Александр замер на пороге.
— Мисс Митчелл.
Она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то — не испуг, нет, скорее настороженность.
— Ваша светлость.
— Я хотел... — он запнулся. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким неуклюжим. — Я хотел поблагодарить вас. За детей.
Она поднялась, отряхивая платье.
— Это моя работа.
— Нет. — Он шагнул в комнату. — Это больше, чем работа. Я видел, как вы обращаетесь с ними. Как вы защитили их от нападок леди Констанс в тот вечер перед её отъездом. Я... я обязан вам.
Сара молчала, и в этом молчании было что-то, отчего Александру стало не по себе.
— Вы не обязаны мне ничем, ваша светлость. Я делаю то, что считаю правильным.
— Я знаю. И это... это редкость. — Он подошёл ближе. — Мисс Митчелл... можно мне называть вас Сарой?
— Вы герцог, я у вас работаю. Вы можете называть меня как угодно.
— Я не хочу «как угодно». Я хочу... — Он снова замолчал, чувствуя, как глупо звучат его слова. — Я хочу, чтобы вы знали: я ценю вас. Очень ценю.
Её глаза сузились.
— Цените?
— Да. И я подумал... может быть, вы могли бы... — Он не знал, как закончить фразу. В его мире женщины понимали намёки с полуслова. Но Сара смотрела на него так, будто он говорил на незнакомом языке.
— Ваша светлость, — её голос стал твёрже, — если вы предлагаете мне стать вашей любовницей, то я вынуждена отказаться.
— Что? Нет! — Александр даже отшатнулся. — Я не... я никогда бы не посмел...
— Тогда что вы предлагаете?
Он открыл рот и закрыл. Он сам не знал. Брак? Немыслимо. Герцог и дочь бывшего управляющего, девушка без состояния, без связей, без имени. Общество сожрёт их живьём. Но разве не об этом говорила Екатерина? О том, что важно смотреть сердцем, а не титулом?
— Я не знаю, — честно признался он. — Я только знаю, что не хочу, чтобы вы были здесь лишь временно, как простая прислуга. Я уже не могу представить этот дом без вас.
Сара усмехнулась — горько, устало. В её зелёных глазах суровость словно боролась с желанием съязвить, в очередной раз позволить себе то, что она тогда сделала при леди Констанс. Александра и манило это выражение её глаз, и пугало одновременно.
— Дом без меня прекрасно существовал двадцать лет до моего появления. И будет существовать после. Я здесь не для того, чтобы нравиться вам, ваша светлость. Я здесь именно временно, пока эти дети маленькие, и как раз для того, чтобы они не чувствовали себя брошенными.
— Но они не брошены. У них есть я.
— У них есть вы, который полгода не замечал, как их будущая мачеха превращает их жизнь в ад. У них есть вы, который только однажды, спрятавшись за гобелен, увидел то, что я должна была наблюдать каждый день. Не имея возможности — заметьте! — ни пожаловаться на поведение высокородной леди, ни даже намекнуть о нём. — Она говорила тихо, но каждое слово вонзалось, как нож. — Вы хороший человек, я знаю. Но вы слепы. И я не хочу быть той, кто откроет вам глаза ценой собственной свободы.
— Свободы? — переспросил он, ошеломлённый.
— Да, свободы. Почему нет? — Она сделала шаг к двери, но остановилась. — Мой отец, когда был жив, говорил: «Сара, никогда не позволяй никому владеть тобой. Ни чувствам к мужчине, ни титулу, ни деньгам». Про него шутили, что он начитался «вольнодумных» философов. А теперь я понимаю: он знал, что говорит.
Она вышла, оставив Александра одного в тишине библиотеки.
На следующее утро Сары не было. Экономка обнаружила её комнату пустой — аккуратно заправленная кровать, аккуратно сложенная форма — чепец и передник. Ни записки, ни объяснений.
Дети искали её весь день. Эмма плакала, уткнувшись в подушку. Джеймс молча сидел в углу, сжимая в кулаке ленточку, которую Сара подарила ему на память. Александр смотрел на них и чувствовал себя последним ничтожеством.
Он виноват. Он, со своей неуклюжей благодарностью, со своими невысказанными чувствами, спугнул её. Заставил бежать.
— Я найду её, — пообещал он себе. — Клянусь.
Но прошёл месяц. Потом другой. Сара Митчелл словно сквозь землю провалилась.
Он нанял сыщиков, разослал запросы, предлагал награду. Тишина.
А потом, почти случайно, пришло письмо из Йоркшира. От старого друга его отца, который писал, что видел девушку, похожую по описанию, в поместье Грейндж, куда она поступила служить гувернанткой у младшей дочери местного сквайра. Два с половиной месяца назад.
Александр выехал на следующее утро.
Дорога заняла два дня. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее сомневался: правильно ли делает? Не прогонит ли она его снова? Имеет ли он право вторгаться в её новую жизнь?
Карета остановилась у ворот поместья Грейндж — скромного, но ухоженного дома с большим садом и увитым плющом крыльцом. Александр велел кучеру ждать и пошёл пешком.
В саду он увидел двух девушек, которые занимали маленькую девочку, успевая при этом весело болтать между собой, словно две сестры. Но они не были сёстрами, не были похожи. Одна — светловолосая, в простом сером платье — учила малышку складывать буквы. Сара. Сердце Александра пропустило удар. А рядом с ней стояла другая. Темноволосая, лет восемнадцати-двадцати, в лёгком муслиновом платье. Она помогала девочке, поправляла её руку, и смеялась — так звонко и искренне, что Александр невольно замер, залюбовавшись.
— Вы к кому, сэр?
Голос раздался сбоку. Александр обернулся и увидел пожилую женщину с корзиной яблок.
— Я... я ищу мисс Митчелл.
— Ах, нашу Сару? — Женщина прищурилась, разглядывая его дорогой сюртук и безупречные сапоги. — А вы, часом, не тот ли герцог, от которого она сбежала?
Александр поперхнулся воздухом.
— Откуда вы...
— Сара рассказывала мне. Не всё, конечно, в общих чертах, но достаточно. — Женщина покачала головой. — Не ходите к ней, сэр. Она не хочет вас видеть.
— Я должен попытаться.
— Зачем? Чтобы снова сделать ей больно?
— Я не хотел...
— Вы герцог, а она — дочь управляющего. Что бы вы ни предлагали, это кончится плохо. Она умная девочка, Сара. Понимает такие вещи.
Александр сжал зубы.
— Я хотя бы извинюсь.
Он пошёл к саду, не слушая больше причитаний женщины.
Сара увидела его издалека. Замерла, потом быстро сказала что-то малышке и передала её темноволосой девушке. Сама пошла навстречу, и с каждым шагом её лицо становилось всё непроницаемее.
— Ваша светлость. — Она присела в реверансе, холодном, как лёд. — Чем обязана?
— Сара... — Он протянул руку, но она отступила. — Я приехал просить прощения.
— Вы предприняли лишний труд. Пока мне нечего вам прощать.
— Тогда я приехал сказать, что дети скучают. Эмма плачет по ночам. Джеймс не разговаривает.
Боль мелькнула в её глазах — и погасла.
— Передайте им, что я их тоже очень люблю. Но вернуться не могу.
— Почему? — вырвалось у него. — Объясните мне. Я хочу понять.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Потому что я не вещь, ваша светлость. Не трофей, который можно выиграть, заплатив цену. Я человек. И я хочу жить так, как сама выбираю, а не так, как позволит мне герцог Эшфорд.
— Я бы никогда...
— Вы бы никогда не позволили себе плохо обращаться со мной, я знаю. Вы добрый человек. Но вы не видите границ. Вы не понимаете, что ваше внимание для меня — не подарок, а клетка. В вашем мире я навсегда останусь «той самой гувернанткой, которой увлёкся герцог». Я не хочу быть историей. Я хочу быть собой.
Она развернулась, чтобы уйти, но в этот момент к ним подошла темноволосая девушка с новой воспитанницей Сары. Изабель Грейндж, старшая дочь хозяев, рассматривала его с доброжелательным любопытством. Они познакомились, обменялись парой учтивых, подходящих случаю фраз. Он отпустил комплимент их саду, она пригласила его бывать у них.
Когда девушки удалялись по направлению к дому, Изабель весело щебетала и смеялась, и этот смех почему-то отзывался в нём теплом, которого он не чувствовал со смерти Екатерины.
Александр стоял в саду, слушая, как шелестят листья, и пытаясь понять, что означали слова Сары и что только что произошло.
Он не уехал в тот же день. Остановился в местной гостинице, сказав себе, что лошадям нужен отдых. На следующий день снова пришёл к поместью — якобы прогуляться.
Изабель сидела на скамейке с книгой. Увидев его, покраснела и встала.
— Ваша светлость? Вы ещё здесь?
— Да. — Он чувствовал себя мальчишкой. — Красивое место. Решил задержаться.
— Сара говорила, вы из Лондона?
— Из Эшфорда. Это в другом графстве.
— Я знаю. — Она теребила край книги. — Я читала о вашем поместье. Там, говорят, чудесный парк.
— Приезжайте посмотреть, — вырвалось у него.
Она подняла глаза, удивлённые, сияющие.
— Я? Но... это бы выглядело странно. К вам ездят люди из высшего общества, а мы…
Мы просто обычные мелкие дворяне, до ужаса провинциальные.
— А я просто человек, которому надоело общество, где все кого-то изображают. — Он улыбнулся. — Приезжайте. С братом, с матерью и отцом. Я буду рад таким гостям и с удовольствием покажу вам парк.
Она не ответила, но щёки её горели, и Александр вдруг понял, что, возможно, история, которую непостижимая Сара рассказала этой девушке, отличалась от той, что она доверила суровой экономке.
Месяц спустя Изабель Грейндж приехала в Эшфорд с визитом. Официально, с матерью, по приглашению герцога.
Дети приняли её настороженно. Эмма пряталась за юбку новой няни, Джеймс хмурился. Но Изабель не пыталась их завоевать. Она просто села к окну и начала рисовать в своём альбоме, якобы вовсе не обращая на них внимания. Через час Джеймс подошёл посмотреть рисунки. К вечеру Эмма уже сидела у неё на коленях.
— Ты останешься? — спросила девочка.
— Этого никто не знает, — улыбнулась Изабель.
Александр смотрел на них из коридора и чувствовал, как в груди разливается тепло. Иное, чем то, что он испытывал к Саре. Спокойное. Надёжное. Несколько домашнее.
Чем больше он узнавал Изабель, тем сильнее и увереннее становилось это чувство. Им было на удивление просто говорить о многих вещах, они смеялись над одними и теми же шутками, любили похожие книги. Всё остальное довершило время. Во время одного из ответных визитов к Грейнджам герцог сделал их дочери предложение.
В Лондоне, когда весть о помолвке герцога Эшфорда с дочерью провинциального сквайра достигла высшего света, поднялся такой вой, будто началась война. Его сестра писала истерические письма. Некоторые из знакомых предпочитали не узнавать Александра на улицах. Не последнюю роль в распространении злословия и пересудов играла леди Констанс Пембертон, но Александр лишь улыбался и торопил день свадьбы.
— Мы не обязаны им ничего доказывать, — говорил он Изабель. — Только себе. И детям.
Свадьба была тихой. В деревенской церкви, без помпы, без сотен гостей. Присутствовали только семья Изабель, несколько верных слуг и двойняшки, которые всю церемонию простояли, вцепившись в подол её платья.
Когда священник произнёс последние слова, Эмма громко спросила:
— Теперь ты наша мама?
Изабель опустилась перед ней на колени.
— Если ты позволишь.
Эмма кинулась ей на шею. Джеймс, поколебавшись, шагнул следом.
Александр смотрел на них и думал о Саре. О том, как мудро она поступила, уйдя тогда. О том, что настоящая любовь — это не всегда обладание. Иногда это умение отпустить, чтобы другой мог найти своё счастье.
Месяц спустя он получил от неё письмо. Без обратного адреса, короткое, всего несколько строк:
«Ваша светлость, я слышала, вы женились и хочу вас поздравить. Изабель — чудесная девушка. Она будет вам хорошей женой, а детям — матерью. Я рада, что всё сложилось именно так. У меня всё хорошо. Через пару дней отплываю на корабле в Америку. Давно хотела начать полностью новую жизнь и думаю, это место мне вполне подойдёт. Спасибо вам за всё. Поцелуйте от меня Джеймса и Эмму. Сара».
Он перечитал письмо три раза, потом сжёг в камине.
— Кто это? — спросила Изабель, входя в комнату.
— Старый друг. Сообщает, что у него всё хорошо.
Она не стала расспрашивать. Просто подошла и положила голову ему на плечо.
В саду за окном двойняшки гонялись за бабочками. Джеймс что-то кричал, Эмма смеялась. Изабель улыбнулась, глядя на них.
— Знаешь, — тихо сказала она, — иногда мне кажется, что Сара была ангелом. Пришла, помогла нам найти друг друга и улетела.
— Возможно, — ответил Александр, целуя её в висок. — Возможно, так оно и было.
За окнами Эшфорд-мэнора опускался вечер. В доме зажигали свечи, пахло яблочным пирогом и детским смехом. Герцог смотрел на свою жену, на своих детей и думал, что иногда, чтобы обрести настоящее счастье, нужно сначала научиться отпускать.
Сара научила его этому. Изабель помогла это принять.
В одной из гостиных, в самом дальнем углу, в рамке под стеклом хранилось незамысловатое рукоделие — трогательный цветок, вышитый когда-то маленькой Эммой. Рядом лежала ленточка, которую Джеймс сжимал в кулаке в день, когда Сара ушла.
Изабель каждый вечер зажигала свечу перед этим маленьким алтарём памяти.
— Чтобы она знала, — говорила она, — что мы её помним.
Александр молча кивал. Он помнил. И всегда будет помнить женщину, которая отказалась от него, чтобы подарить ему свободу. И другую, которая эту свободу приняла и наполнила светом.