Февраль в небольшом приморском городке всегда пахнет мокрой хвоей и несбывшимися надеждами. Елена стояла у окна, кутаясь в кашемировый кардиган цвета овсяного печенья, и смотрела, как тяжелые серые волны разбиваются о берег. В её доме всегда царил идеальный порядок: накрахмаленные салфетки, тиканье старинных часов и тот особенный уют, который возможен только при полном отсутствии посторонних людей.
Она любила эту тишину. После тридцати лет работы в городской библиотеке тишина была её заслуженной наградой. В холодильнике у Елены всегда стояла баночка натурального йогурта, половинка авокадо и пара тонких ломтиков сыра — ровно столько, сколько нужно для поддержания сил и душевного равновесия.
Звонок в дверь разрезал полуденную дрему дома, как острый нож — спелый персик.
На пороге стоял мужчина в необъятной дубленке, обложенный чемоданами так плотно, будто он собирался колонизировать Марс. Это был Аркадий — троюродный брат покойного мужа Елены, человек-стихия, чьё появление всегда предвещало либо ремонт, либо катастрофу.
— Леночка! Голубушка! — взревел он, обдавая прихожую запахом морозного воздуха и дешёвого одеколона. — Не ждала? А я к тебе! Решил, понимаешь, подлечить нервы у моря. Сказали мне: «Аркаша, у Ленки там рай земной, сервис — высший пилотаж!»
Елена застыла, прижав руку к груди.
— Аркадий... Но я не получала телеграммы. И у меня... у меня не совсем отель.
— Да брось ты! — Аркадий уже втискивал свой первый чемодан в узкий коридор, задевая антикварную вешалку. — Родная кровь — лучший отель. Я человек неприхотливый. Мне главное — питание хорошее, чтобы «всё включено», как в лучших домах. Ты же знаешь, у меня желудок — как скрипка Страдивари, требует настройки и частого поклонения!
Он по-хозяйски проследовал на кухню, на ходу сбрасывая дубленку прямо на обеденный стол, где еще утром Елена пила свой изысканный чай с бергамотом. Она семенила следом, чувствуя, как мир вокруг начинает подозрительно качаться.
— Устал я с дороги, Леночка. Изголодался по домашнему теплу. Ну, показывай, чем бог послал? Где у нас тут шведский стол?
С этими словами Аркадий, не дожидаясь приглашения, решительно распахнул дверцу холодильника.
Тишина, воцарившаяся на кухне, была такой плотной, что её можно было резать ножницами. Аркадий замер. Его широкая спина в вязаном свитере мелко задрожала. Он медленно обернулся, и в его глазах Елена увидела не просто разочарование — там была экзистенциальная пустота.
— Это что? — шепотом спросил он, указывая пальцем на одинокую ветку петрушки и баночку обезжиренного творога.
— Это мой ужин, Аркадий, — тихо ответила Елена, стараясь сохранять достоинство. — Я придерживаюсь правильного питания.
— Ужин? — голос Аркадия сорвался на фальцет. — Лена, это не ужин! Это эскиз к натюрморту «Голодомор в Поволжье»! Где буженина? Где салат с майонезом, чтобы ложка стояла? Где, я тебя спрашиваю, кастрюля с борщом, в которой можно утопить печаль?
— Я не варю борщи, — Елена выпрямилась. — Для одного человека это нецелесообразно.
Аркадий тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Он закрыл лицо руками.
— Я ехал сюда восемь часов. Я мечтал о гостеприимстве. Я думал, здесь оазис... А здесь пустыня. Бесплодная, холодная ледяная пустыня. Лена, ты понимаешь, что вид этого пустого холодильника нанес мне душевную травму, которую не залечит ни один морской бриз?
Он выглядел так искренне несчастным, будто у него только что отобрали смысл жизни. Его губы дрожали, а взгляд снова и снова возвращался к белым стерильным полкам холодильника, которые в лучах заходящего солнца выглядели особенно зловеще.
— Это личная трагедия, — подытожил он. — Мой организм настроен на гостеприимство, а получил... творог.
Елена вздохнула. В ней боролись два чувства: возмущение от такой беспардонности и привычное женское желание утешить страждущего. Победило второе.
— Хорошо, Аркадий. Не надо драм. Сейчас я что-нибудь придумаю. У меня есть немного муки и... кажется, в морозилке завалялся кусочек сливочного масла.
— Мука и масло? — Аркадий поднял на неё полные надежды глаза. — Ты сделаешь пирожки? С мясом? С капустой? С картошкой и грибами?
— Я сделаю галеты, — отрезала Елена. — И, может быть, заварю травяной чай.
Аркадий снова поник.
— Травяной чай... Это как пить теплую воду, в которой мыли ноги святые угодники. Но ладно. Давай свою галету. Видимо, таков мой крест — страдать в этом «отеле».
Елена принялась за дело. Она двигалась грациозно, но внутри неё закипал праведный гнев. Этот человек разрушил её покой, обозвал её дом «пустыней» и теперь ждал кулинарных подвигов. Но пока она месила тесто, Аркадий начал рассказывать о своей жизни. О том, как ушла жена, как на заводе сократили премию, как он одинок в своей большой квартире, где даже кот смотрит на него с осуждением.
В его рассказе было столько наивной горечи и простого человеческого желания быть согретым, что сердце Елены понемногу оттаивало. Она поймала себя на мысли, что её безупречный порядок был лишь прикрытием для такой же пустоты, какая зияла в её холодильнике.
Когда аромат выпечки наполнил кухню, Аркадий заметно оживился. Он ходил за Еленой по пятам, заглядывал через плечо и комментировал каждое движение.
— Маслица, маслица не жалей, Леночка! Оно — душа теста. Без масла жизнь суха и безрадостна.
— Аркадий, сядьте на место! Вы мешаете процессу.
— Слушаюсь, шеф-повар! — он шутливо отдал честь и уселся, предвкушая.
Но когда галета была готова — тонкая, хрустящая, с ароматом прованских трав — Аркадий посмотрел на неё с глубоким подозрением.
— И это всё? Она же прозрачная! Сквозь неё можно смотреть на закат и изучать созвездия!
— Ешьте, что дают, — твердо сказала Елена, ставя перед ним тарелку.
Аркадий откусил кусочек. Сначала он жевал медленно, с видом мученика. Потом его брови поползли вверх. Потом он откусил еще.
— Слушай... — пробормотал он с набитым ртом. — А в этом что-то есть. Изысканно. Но мало! Лена, катастрофически мало! Моя душа требует продолжения банкета. Завтра же мы идем на рынок. Я покажу тебе, что такое настоящий «all inclusive» по-нашему!
Елена смотрела на него и понимала: её спокойная жизнь закончилась. Впереди был рынок, горы продуктов и этот невозможный человек, который решил, что её дом — это его личный санаторий.
— Завтра, Аркадий, — устало улыбнулась она. — Завтра мы решим, кто из нас здесь гость, а кто — администратор.
За окном окончательно стемнело. Море шумело, но теперь этот шум казался не тоскливым, а каким-то... многообещающим.
Утро Елены обычно начиналось с восходом солнца, чашки черного кофе без сахара и созерцания тумана, стелющегося над набережной. Но это утро было вероломно прервано в половине седьмого. Аркадий, облаченный в тренировочный костюм неопределенного возраста и бодрый, как майский жук, гремел на кухне пустыми кастрюлями.
— Леночка! Подъем! Труба зовет! — провозгласил он, когда она, заспанная и возмущенная, появилась на пороге. — Я провел инвентаризацию. Ситуация критическая. Твои запасы продовольствия напоминают диетический паек балерины перед премьерой. Мы идем на рынок. Я беру командование на себя!
Елена попыталась возразить, что рынок открывается позже, что она не привыкла к таким ранним прогулкам, но Аркадий был неумолим. Он уже вручил ей огромную плетеную корзину, которая годами пылилась на антресолях, и подталкивал к выходу.
Городской рынок встретил их какофонией звуков, запахов и красок. Для Елены это всегда было местом быстрого и функционального шоппинга: пучок зелени, десяток яиц, немного фермерского творога. Для Аркадия же рынок был храмом, сценой и полем для стратегических маневров.
— Смотри и учись, — прошептал он, поправляя воображаемые эполеты. — Здесь нельзя просто покупать. Здесь нужно вступать в контакт. Ты должна почувствовать душу продукта!
Он направился к мясному ряду с такой уверенностью, будто шел принимать парад. Остановившись у прилавка дородной женщины по имени Марья Степановна, Аркадий состроил мину великого знатока.
— Сударыня, — обратился он к продавщице, — этот край выглядит так, будто корова занималась йогой и слушала Моцарта. Но достаточно ли он нежен для гуляша, который заставит плакать от счастья мою привередливую родственницу?
Марья Степановна, привыкшая к суровым местным рыбакам, на мгновение опешила, но тут же расцвела под напором обаяния Аркадия.
— Мужчина, для такой дамы у меня есть вырезка, которая тает во рту быстрее, чем обещания депутатов!
Елена стояла в стороне, чувствуя, как краснеют её щеки. Ей казалось, что на них смотрит весь рынок. Но Аркадий только вошел во вкус. Он пробовал сало, жмурясь от удовольствия, торговался за каждую копейку с таким азартом, будто от этого зависела судьба мировой экономики, и умудрялся делать комплименты каждой женщине в радиусе пяти метров.
— Аркадий, это слишком много! — шептала Елена, глядя, как корзина наполняется увесистыми свертками. — Мы это не съедим и за месяц!
— Лена, не мелочись! «Всё включено» — это не просто еда, это философия! — вещал он, принимая от продавца пятый килограмм картофеля. — Мы сделаем жаркое. Мы сделаем холодец. Мы сделаем... О, боги, это что, домашняя сметана? Женщина, дайте две! Нет, три!
К моменту возвращения домой Елена чувствовала себя так, будто пробежала марафон. Аркадий же сиял. Его трагедия пустого холодильника была официально предотвращена. Теперь его личной трагедией стало отсутствие подходящей посуды.
— Леночка, у тебя все кастрюли — для игрушечных домиков! — возмущался он, расставляя покупки на её безупречно чистых поверхностях. — Где та кастрюля, в которой можно сварить обед на небольшую армию?
— У меня нет такой кастрюли, Аркадий, потому что у меня нет армии! — вспылила Елена. — Я живу одна! Тишина, покой, маленькая тарелочка салата — вот мой мир! Ты ворвался сюда, притащил гору мяса и овощей, и теперь требуешь от меня стать поваром в столовой?
Аркадий замер с куском буженины в руке. Его энтузиазм внезапно угас. Он медленно опустил мясо на стол и посмотрел на Елену долгим, печальным взглядом.
— Прости, — тихо сказал он. — Я опять всё испортил, да? Я ведь просто... я когда один дома сижу, я почти не ем. Не хочется. А тут — ты. Семья. Мне так хотелось, чтобы было как в детстве у бабушки. Чтобы на всю квартиру пахло пирогами, чтобы стол ломился, чтобы... чтобы не было этого ощущения, что ты никому не нужен. Я ведь этот холодильник твой пустой увидел и испугался.
Он присел на край стула, выглядя внезапно постаревшим и очень одиноким.
— Я думал, если я всё это куплю, если мы вместе что-то приготовим, то эта пустота внутри меня заполнится. Но я забыл, что это твой дом. И твой покой.
В кухне воцарилась тишина. Елена смотрела на него, и гнев улетучивался, сменяясь щемящим чувством жалости и узнавания. Она ведь тоже заполняла свою внутреннюю пустоту идеальным порядком и тишиной. Она пряталась в своём уютном коконе от жизни, которая казалась ей слишком громкой и грубой.
— Ладно, — вздохнула она, подходя к столу. — Не надо этих траурных речей. Раз уж мы притащили сюда половину рынка, глупо давать продуктам пропадать. У соседки, кажется, была большая жаровня. Я схожу за ней.
Аркадий вскинул голову. Глаза его снова заблестели.
— Ты серьезно? Мы будем готовить?
— Мы будем готовить, — подтвердила Елена. — Но чур — я шеф-повар, а ты — на подхвате. Чистка картошки, мойка посуды и никаких советов про «душу продукта», договорились?
— Есть, мой генерал! — Аркадий вскочил и лихо щелкнул каблуками домашних тапочек.
Следующие три часа превратились в удивительный танец. Елена, которая раньше видела в готовке лишь досадную необходимость, вдруг поймала себя на том, что ей нравится резать овощи, смешивать специи и слушать, как шкварчит на сковороде мясо. Аркадий оказался на удивление исполнительным помощником. Он чистил картофель с точностью хирурга и пел старые советские песни, иногда фальшивя, но с такой душой, что Елена невольно начала подпевать.
Аромат жаркого — густой, пряный, домашний — начал пропитывать стены дома, вытесняя запах мокрой хвои и одиночества. Это был запах жизни.
Когда они наконец сели за стол, Аркадий торжественно разлил по тарелкам дымящееся варево.
— Ну, Леночка... за гостеприимство?
Елена попробовала. Это было не просто вкусно. Это было тепло. Это было так, будто кто-то укутал её душу в мягкий плед.
— Вкусно, Аркадий. Очень вкусно.
— Видишь! — он победно вскинул ложку. — А ты боялась. Это и есть настоящий сервис. «Всё включено»: и еда, и компания, и... — он замялся, — и смысл.
Они ели долго, разговаривая обо всем на свете. О детстве, о глупых обидах, о том, как страшно порой бывает признаться в собственной уязвимости. Холодильник за их спинами теперь был полон, но Елена поняла: дело было вовсе не в еде.
— Знаешь, — сказала она, глядя на Аркадия, который с аппетитом доедал добавку, — я, пожалуй, привыкну к этому шуму.
— Конечно привыкнешь! — бодро отозвался он. — Кстати, я там видел на рынке отличные саженцы роз. Твой сад выглядит слишком академично, Лена. Ему не хватает... страсти! Завтра займемся ландшафтным дизайном!
Елена только рассмеялась. Она поняла, что её «отель» закрыт навсегда, а вместо него открывается что-то гораздо более сложное и интересное.
Однако их идиллия была нарушена резким, требовательным стуком в дверь.
— Это еще кто? — удивился Аркадий. — Неужели еще постояльцы?
Елена пошла открывать. На пороге стояла эффектная женщина в дорогом пальто, с чемоданом у ног.
— Елена Николаевна? Здравствуйте. А мне сказали, что здесь лучший пансион на побережье. Мне нужно уединение и... полноценный рацион. Могу я войти?
Елена обернулась на Аркадия. Тот виновато шмыгнул носом и спрятался за кастрюлей. Кажется, его реклама «отеля» в поезде зашла слишком далеко.
Женщину на пороге звали Изольда. Имя это подходило ей так же идеально, как и её безупречное пальто цвета «пыльной розы». Она вошла в прихожую Елены, не дожидаясь официального приглашения, и окинула интерьер взглядом искусствоведа, обнаружившего подделку в Лувре.
— Специфично, — вынесла она вердикт, снимая кожаные перчатки. — Но чисто. Аркадий Петрович уверял меня, что здесь восстанавливают душевные силы с помощью уникальной диетотерапии.
Елена медленно повернулась к Аркадию, который в этот момент пытался слиться с обоями за вешалкой.
— Аркадий Петрович, — ледяным тоном произнесла она, — не соизволите ли вы объяснить, когда именно мой скромный дом получил лицензию на медицинскую деятельность и статус санатория?
Аркадий вышел на свет, виновато потирая переносицу.
— Леночка, ну пойми ты... Мы в поезде разговорились. Изольда Марковна — человек тонкой душевной организации, пережила творческий кризис и... э-э... гастрономическое выгорание. Я просто сказал, что еду в место, где хозяйка — ангел, а стол — как в лучших домах Парижа и Жмеринки одновременно.
Изольда Марковна тем временем уже прошла в гостиную и присела на край кресла, которое Елена берегла для чтения мемуаров.
— У меня депрессия, — сообщила гостья, подпирая щеку ладонью. — Мой психоаналитик сказал, что мне нужно заземлиться. А что может быть приземленнее, чем провинциальный быт и простая еда? Надеюсь, у вас в холодильнике нет ничего... вызывающего?
Аркадий тут же оживился, забыв о чувстве вины.
— У нас там трагедия, Изольда Марковна! Личная драма в трех актах! Вчера там была пустыня Сахара, сегодня — рог изобилия. Пойдемте, я покажу вам наш «all inclusive».
Елена стояла в коридоре, чувствуя, как её жизнь, еще неделю назад напоминавшая ровную гладь пруда, превращается в бушующий океан. Она хотела возмутиться, выставить обоих за дверь и снова остаться наедине со своим авокадо. Но что-то её остановило. Возможно, это был тот самый аромат жаркого, который всё еще витал в воздухе, или непривычный блеск в глазах Аркадия, который вдруг почувствовал себя нужным.
На кухне разыгралась сцена, достойная лучших театров. Изольда, увидев горы продуктов, которые они с Аркадием притащили с рынка, картинно прижала руку ко лбу.
— Мясо? Тяжелые углеводы? Сало? — она смотрела на кусок буженины так, будто это был ядовитый паук. — Аркадий, вы обещали мне очищение, а предлагаете... холестериновый апокалипсис!
— Это не холестерин, Изольда Марковна, это жизненные соки! — азартно возразил Аркадий. — Вы посмотрите на этот помидор. Он же как сердце влюбленного юноши — брызжет страстью!
— Моё сердце больше не брызжет страстью, — сухо ответила Изольда. — Оно напоминает сухарик. И я требую чего-нибудь легкого. Например, консоме из спаржи или хотя бы... — она взглянула на Елену, — ...овсяный кисель на меду.
Елена, до этого молча наблюдавшая за этим цирком, вдруг почувствовала азарт. В ней проснулась та самая хозяйка, которая когда-то, в далекой молодости, могла накрыть стол на тридцать человек за час.
— Консоме не обещаю, — твердо сказала она, проходя к плите. — Но если вы приехали за «заземлением», Изольда Марковна, то садитесь и не мешайте. Мы с Аркадием Петровичем сейчас покажем вам, что такое настоящая терапия.
Аркадий засиял так ярко, что, казалось, в кухне стало светлее.
— Леночка, командуй! Я в твоем полном распоряжении!
Вечер прошел в суете. Елена, вооружившись жаровней соседки, создавала нечто среднее между французским рататуем и южнорусским овощным рагу. Она добавляла травы с таким видом, будто это были магические зелья. Аркадий, чувствуя смену настроения хозяйки, крутился рядом, вовремя подавая соль, нарезая хлеб и травя бесконечные байки о своей работе на заводе, которые теперь казались Изольде экзотическими сказаниями.
— И вот тогда директор говорит: «Аркаша, если ты этот станок не починишь, мы все останемся без премии на Новый год!» — вещал Аркадий, размахивая половником. — А я ему: «Петр Иваныч, станок — он как женщина. С ним нельзя силой. К нему подход нужен, ласка и капля машинного масла в нужном месте!»
Изольда, поначалу сидевшая с видом мученицы, незаметно для самой себя начала прислушиваться. На её бледных щеках появился слабый румянец — то ли от жара плиты, то ли от смеха.
Когда ужин был подан, в кухне воцарилась тишина. На этот раз это была не тишина пустоты, а тишина ожидания. Елена поставила перед Изольдой тарелку с овощами, тушенными в собственном соку, украшенными веточкой базилика и капелькой домашней сметаны.
Изольда осторожно попробовала. Её глаза округлились.
— Это... это удивительно. В этом есть какая-то... честность.
— Это вкус дома, — тихо сказала Елена, присаживаясь рядом. — Когда в холодильнике пусто — в душе тоже холодно. Я это только сейчас поняла. Мы ведь все прячемся за диетами, за этикетом, за красивыми словами, а на самом деле просто хотим, чтобы нас кто-то накормил и выслушал.
Аркадий, который уже вовсю уплетал свое жаркое, согласно закивал.
— Золотые слова, Леночка! Вот представьте, Изольда Марковна, еду я в поезде, вижу — сидит женщина, красивая, но грустная. Думаю: «Ну как так? У человека, небось, холодильник дома только для шампанского и масок из огурцов предназначен». А ведь человеку нужен борщ! Эмоциональный борщ!
Изольда впервые за вечер искренне улыбнулась.
— «Эмоциональный борщ»... Это гениально, Аркадий. Я, пожалуй, напишу об этом статью.
Позже, когда гостью устроили в комнате для гостей (той самой, где раньше Елена хранила коробки со старыми журналами), Елена и Аркадий остались вдвоем на кухне. Они мыли посуду в четыре руки — слаженно и молчаливо.
— Прости меня, Лена, — вдруг сказал Аркадий, вытирая тарелку. — Я ведь действительно превратил твой дом в проходной двор. Если хочешь, я завтра же найду нам с Изольдой гостиницу. Я не хотел тебя стеснять.
Елена посмотрела на него. На его доброе, чуть нелепое лицо, на руки, которые так старательно помогали ей весь день. Она вспомнила вчерашний пустой холодильник и ту звенящую тишину, которая была её единственным спутником.
— Знаешь, Аркадий, — медленно произнесла она. — Я сегодня поймала себя на мысли, что мне совсем не хочется, чтобы вы уезжали. Изольда, конечно, дама с претензиями, но ей явно нужно, чтобы её кто-то встряхнул. А мне... мне, кажется, нужно, чтобы кто-то постоянно хлопал дверцей моего холодильника и возмущался отсутствием буженины.
Аркадий замер, боясь спугнуть момент.
— Значит... «всё включено» продолжается?
— Продолжается, — улыбнулась Елена. — Но завтра на рынок идем вместе. И никаких консоме из спаржи! Будем учить Изольду Марковну лепить пельмени. Это лучший антидепрессант, я проверяла.
За окном шумело море, и этот шум теперь казался Елене похожим на аплодисменты. В её маленьком доме у моря начиналась совсем другая жизнь — шумная, непредсказуемая и очень вкусная. Трагедия пустого холодильника превратилась в комедию положений, а одиночество... одиночество просто не выдержало конкуренции с ароматом свежеиспеченного хлеба и теплом человеческого общения.
