Цвета зимнего города
В мастерской на Патриарших, где пахло скипидаром, кофе и застарелым холодом, Никита Кузнецов стоял перед мольбертом. Его руки были испачканы маслом, в волосах запуталась льняная нить, а глаза, усталые и воспаленные, смотрели куда-то сквозь холст.
— Ты опять не спал, — голос был мягким, но с ноткой упрека.
На пороге стояла Лена, его модель и соседка по коммуналке, закутанная в объемный пуховик.
— А когда спать? — Никита отмахнулся, делая еще один мазок. — У меня через три дня открытие. Если я не продам хоть одну вещь, мы с тобой будем питаться одним художественным восприятием действительности.
Лена вздохнула, поправляя шарф.
— Вчера какая-то девушка спрашивала тебя. Говорит, что заказывала портрет.
— Какая девушка? Я не беру заказы сейчас. У меня свой закон, Лена, ты знаешь. Я не машу руками ради денег.
— Она не похожа на тех, кто обычно просит нарисовать котика или няню с детьми. Она... другая. Богатая, — Лена покрутила головой. — Шуба до пола, глаза грустные, как у той собаки, что живет в подвале. Оставила визитку. На столе.
Никита нахмурился, оттирая пальцы тряпкой. Он подошел к столу, заваленному черновиками и пустыми кружками. Лежала визитная карточка из плотной, дорогой бумаги с тиснением. Ева Соколова. И номер телефона.
— Соколова? — переспросил он, прищурившись. — Из тех Соколовых? Отец — сенатор, мать — покровительница искусств?
— Не знаю, Кит. Она просто сказала, что ты единственный, кто может увидеть суть.
Никита хотел выбросить карточку в мусорку. Ему не нужны были заказы от "золотой молодежи". Его искусство было бунтом, криком, протестом против серости и фальши. Богатые люди покупали картины, чтобы они гармонировали с интерьером, заглушая совесть дорогими аксессуарами. Но что-то остановило его. Любопытство? Или интуиция художника, который чует интересную натуру?
Он набрал номер.
— Алло? — голос был тихим, музыкальным, но с холодком.
— Здравствуйте. Это Никита Кузнецов. Мне сказали, что вы искали меня.
— Господин Кузнецов, — в голосе появилось облегчение. — Ева Соколова. Извините, что вторгаюсь так внезапно. Я видела вашу выставку на "Винзаводе" прошлой осенью. "Расколотый мир".
Никита удивился. Та выставка прошла незамеченной критиками, затерявшись среди шумных показов современного искусства.
— Вы были там?
— Я была там. И мне кажется... мне кажется, вы единственный человек в этом городе, кто чувствует себя так же одиноко, как и я.
Слова прозвучали так драматично, что у Никиты должно было защемить в груди от фальши, но щемило от чего-то другого. От правды.
— Что вы хотите, Ева?
— Я хочу, чтобы вы нарисовали меня. Не такой, какая я есть в обществе. Не в платьях от Диора и не с дипломатичной улыбкой. А такой... какой я буду, когда сбегу.
— Сбежите? Откуда?
— Из своей жизни, — прошептала она. Повисла пауза.
Договорились встретиться в маленьком кафе на Тверской, куда Ева могла пробраться незамеченной, переодевшись. Никита пришел за полчаса. Заказал двойной эспрессо и нервно теребил край салфетки. Он ожидал увидеть капризную наследницу.
В дверь вошла девушка. Она была в простом черном пальто, кашемировом берете и темных очках, закрывающих половину лица. Сняв их, она открыла Никите глаза. Огромные, серо-голубые, в которых отражалась вся боль мира. Она была красива, но не той кричащей красотой, которую любят на обложках глянцевых журналов. Её красота была хрупкой, как лед весной.
— Никита? — она подошла неуверенно.
— Ева, — он встал, опрокинув стул. — Садитесь. Кофе? Чай?
— Просто воду, пожалуйста.
Они говорили три часа. Оставив в стороне искусство, они говорили о том, как душно в московских особняках, как ложны улыбки на светских раутах и как страшно просыпаться утром с мыслью, что твой день расписан по минутам секретарем отца.
— Меня собираются выдать замуж, — сказала она вдруг, глядя в свой стакан с водой. — За Алексея Воронцова. Сына губернатора. Это политический альянс, Никита. Слияние капиталов. Я — актив.
— А вы любите его? — спросил художник, хотя знал ответ.
Ева усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что Никита ахнул.
— Алексей — это красивая оболочка с пустотой внутри. Он говорит только о индексах на бирже и гольфе.
— И что же вы будете делать?
— Я не знаю, — Ева подняла на него глаза. В них блестели слезы. — Я чувствую, что задыхаюсь. И когда я увидела ваши картины... я поняла, что вы знаете, как дышать под водой.
В тот вечер Никита не сделал ни одного наброска. Но он понял, что влюбился. Безумно, безрассудно, смертельно.
Клетка из золота
Следующие две недели были для них похмельем от счастья. Они встречались в укромных уголках: в закутках библиотеки, в заброшенных парках, в его мастерской, пока Лена была на сменах. Никита рисовал её. Быстрые, лихорадочные наброски углем, акварельные этюды. Ева на его рисунках смеялась, кричала, плакала, распускала волосы. Она была живой.
Но реальность неумолимо стучалась в дверь.
Однажды вечером, когда они сидели на подоконнике его студии, слушая шум дождя, телефон Евы зазвенел. Разговор был коротким.
— Отец, — сказала она побледнев. — Он знает.
— Что именно?
— Всё. Или почти всё. У него свои глаза везде. Ему не нравится, что я пропадаю. Он сказал, что завтра к нам приедет Алексей с родителями для окончательного обсуждения свадьбы.
Ева сжала кулаки так, что костяшки побелели.
— Я не могу, Никита. Я не выйду за него. Я буду кричать, буду биться в истерике, что угодно.
— Тогда не выходи, — тихо сказал художник.
— А куда я пойду? У меня нет денег, которыми я могу распоряжаться. Все карты заблокированы. Отец держит меня на коротком поводке. Если я сбегу, он найдет меня. Он сделает твою жизнь невыносимой, Никита. Он уничтожит тебя. Он может убрать тебя с дороги художественно или... иначе.
В этот момент Никита понял, что стоит перед выбором. Он мог бы испугаться. Он мог бы сказать: "Ева, это безумие, давай прекратим это". Он был бедным художником, она — дочерью олигарха. Это была классическая история с трагическим финалом. Но глядя в её глаза, полные ужаса перед будущим, он почувствовал прилив ярости.
— Пусть пробует, — сказал он жестко. — Я не боюсь его денег, Ева. Я боюсь только того, что ты станешь куклой в его доме.
— Что мы сделаем?
— Мы уедем. Прямо сейчас. Соберем вещи.
— Куда? В ноль часов? Ни копейки в кармане?
— У меня есть старая "Нива". Есть друзья в Питере, есть дача в Тверской области. Мы поедем на юг. В Горячий Ключ, к морю. Мы будем думать по дороге. Главное — выйти из этой клетки.
Ева смотрела на него, словно он был пришельцем с другой планеты.
— Ты понял, что ты говоришь? Это не просто поездка. Это объявление войны моей семье. Мой отец, Виктор Соколов, не прощает предательства.
— А любовь — это не риск? — спросил он, склонившись к ней.
Она поцеловала его. Это был поцелуй отчаяния, соленый от слез и сладкий от свободы.
— Дай мне полчаса, — прошептала она. — Я соберу сумку. Я возьму драгоценности, которые мне дарила бабушка. Мы их продадим. Это будет наша стартовая капитализация.
Она ушла, исчезнув в темноте подъезда, как тень. Никита начал собирать свои вещи. Краски, кисти, блокноты. Немного одежды. Подарил Лене свои лучшие этюды с просьбой сохранить их, если что-то случится.
В три часа ночи "Нива" Никиты выехала со двора. На пассажирском сидении, свернувшись калачиком в огромном мужском пальто, лежала Ева. Её глаза были широко открыты.
— Поехали, — прошептала она, когда машина вырулила на Садовое кольцо.
— Поехали, — ответил Никита, выжимая сцепление.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
Дорогие мои читатели! Очень рада видеть вас вновь на моем канале. Спасибо за лайки, комментарии и подписки.