##
Пашка вышел из лондонской гостиницы, и солнце игриво блеснуло на его белозубой улыбке. На нем красовалась футболка с короткой, но выразительной надписью: "I (сердечко) IRА". Английским он владел сносно, этого было достаточно, чтобы понимать указатели и заказывать пиво в пабе. А вот политикой он не интересовался совершенно. Его мир был проще и красочней – музыка, девушки, новые знакомства. Кто подарил ему эту футболку, Пашка не помнил. Скорее всего, кто-то из многочисленных подруг. В тот период его очередной "любимой" была некая Ира, очаровательная студентка филфака с копной рыжих волос и заразительным смехом. Возможно, она и преподнесла ему этот забавный сувенир.
Он и не подозревал, что безобидная надпись на его груди вызовет такой ажиотаж. Уже через несколько минут после выхода из отеля к нему подошли двое мужчин в строгих костюмах и вежливо предложили проследовать с ними для короткой беседы. Пашка пожал плечами и согласился – ему было любопытно, что этим серьезным дядям от него нужно. Беседа затянулась на несколько часов. Вопросы сыпались один за другим: кто он, откуда, цель визита, его политические взгляды, знаком ли он с определенными организациями и лицами… Пашка искренне отвечал на все вопросы, но, казалось, его ответы только вызывали еще больше подозрений. Футболка с сердечком стала настоящей головной болью. Его брали чуть ли не всеми спецслужбами Англии. Дело чуть было не закончилось аннулированием визы и депортацией. Лишь благодаря вмешательству принимающей стороны, организаторов того самого "обмена", Пашке удалось избежать серьезных неприятностей. Но урок он усвоил – в чужой монастырь со своим уставом не ходят, и даже безобидная футболка может стать поводом для международного скандала.
* * *
Сегодня был День Победы. Пашка взял выходной, забрал деда из его однокомнатной квартирки на окраине города и привез к себе. Дед, Иван Петрович, фронтовик, ветеран, кладезь историй и мудрости. Каждый год в этот день он становился центром вселенной, рассказывая внукам и правнукам о войне, о товарищах, о Победе. Пашка любил слушать его рассказы, хотя многие из них знал наизусть. Но с каждым годом в дедовых глазах появлялась все большая грусть, все больше горечи. Он словно чувствовал, что его поколение уходит, а вместе с ним уходит и память о войне.
Целый день Иван Петрович вспоминал. Вспоминал молодость, войну, Победу. Вспоминал товарищей, не вернувшихся с полей сражений. Вспоминал радость и слезы 9 мая 1945 года. Вот одной историей он и поделился с Пашкой.
– День "Победы" 9-го Мая 1945-го… Да… – протянул дед, задумчиво глядя в окно. – Все мы говорим: День Победы! 9-е Мая! Праздник! И это, конечно, так. Но почему-то большинство благополучно забывает, что еще была война с Японией. Были еще десятки сражений, тысячи погибших, десятки тысяч раненых советских солдат и офицеров. Мне кажется, было бы намного правильней справлять День Победы в сентябре, когда капитулировала Япония. А то как-то получается, что праздник праздником, но он не совсем полный. Несправедливо это по отношению к тем, кто воевал на Дальнем Востоке.
Дед замолчал, словно погрузившись в воспоминания. Пашка не стал его перебивать, зная, что сейчас польется поток воспоминаний, связанных с тем памятным днем.
– Я встретил 9-е Мая в Новосибирске, – начал Иван Петрович после небольшой паузы. – Эшелон за эшелоном шли на восток, на еще не объявленную, но уже запланированную войну с Японией. Настроение в эшелоне было… знаешь, таким двояким. С одной стороны, приподнятое – Победа! Конец войне! Но с другой стороны – совсем неважное. Да и как оно могло быть иначе? Солдаты и офицеры, которые за четыре года повидали тысячи смертей, чудом уцелели, ехали опять воевать, на этот раз с очень опасным и жестоким врагом. Японцы воевали отчаянно, до последнего солдата. И никто не знал, вернется ли он домой живым.
Иван Петрович вздохнул и потер переносицу.
– У меня настроение было именно такое, – продолжил дед. – Уцелел в Крыму в 41-м, на Кавказе в 42-м, под Смоленском в 43-м, в Белоруссии и Польше в 44-м, в Восточной Пруссии в начале 45-го. Очень хотелось пожить после войны, пожить нормальной жизнью. А вот удастся ли? Хотя быть Ванькой-взводным тогда, а теперь командиром переправочного парка (это примерно как комбат) – две большие разницы. Чувствовал себя более защищенным, более уверенным. Но ведь и комбаты тоже не заколдованные, их тоже убивают. Война есть война.
За окном шумел город, гудели машины, кричали дети. А в комнате царила тишина, нарушаемая лишь тихим голосом деда, рассказывающего о далеких военных годах.
– Эшелон идет долго, там скучно, – снова заговорил Иван Петрович. – И, естественно, офицеры (да и солдаты иногда) нарочно отставали. Например, эшелон пришел в Свердловск, отстал от эшелона, навестил сестру. Потом на следующий день на станции спросил, куда ушел эшелон номер такой-то. А какой поезд туда идет? Вот товарняк, вот пассажирский. Так и догонял. Рисковали, конечно, но желание увидеть родных перевешивало страх.
Пашка представил себе эту картину: забитый людьми товарный вагон, грохочущий по рельсам, лица солдат, уставшие, измученные, но полные надежды на скорую Победу и возвращение домой.
– А в Новосибирске с раннего утра 9-го Мая пошла весть о Победе, – продолжал дед. – И народ ломанул из эшелона праздновать. И я с другом опять отстал. Ну, как тут было удержаться? Весь Новосибирск вышел на улицы, незнакомые целовались, обнимались, все фронтовиков тянули к себе домой. На столы ставили скромные припасы, которых не было вкусней, и самогон, которого не было пьяней. Его с друзьями затащили к себе какие-то старушки. "Старушки", – смеется он. – Мне, 23-летнему пацану, они тогда казались старушками. А теперь-то я понимаю, что им, может, еле-еле 40 лет и исполнилось. Вареные яйца, хлеб, горячая картошка и самогон. Весь день гуляли, и было чувство огромного счастья. Чувство, что все закончилось, что мы победили. А эшелон, естественно, тем временем – тю-тю на Восток.
Иван Петрович замолчал, вспоминая тот день. Его лицо посветлело, на нем появилась улыбка. Пашка видел, как оживают глаза деда, как молодеет он в своих воспоминаниях.
– Надо опять догонять, – продолжил он после паузы. – Товарняком медленно, предпочитали пассажирским. Запрыгнули в один вагон. Обычно проводники были нормальными, видели, что офицеры едут. Ну, спросят: куда едешь? Ну, отвечали: с японцами воевать. Те место находили, чаю давали, байки травили. А тут нарвались. То ли проводник принципиальный был, то ли проверка какая, но весь поезд шерстили и набрали с дюжину таких офицеров, которые на пассажирском свои эшелоны догоняли. "Ах вы без билета, сволочи, всех в комендатуру сдадим. Трибунал вам будет!" – грозятся.
Согнали их в тамбур, заперли. Мужики приуныли. Конечно, дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут, но чем черт не шутит. Лишь дед мой не унывал. У него был один маленький секрет. Удивительное дело, но менялись цари, генсеки, режимы, названия городов, и лишь одно оставалось неизменным (может быть, даже и по сей день) – это замки в поездах. Все замки открываются одним стандартным ключом. И моему прадеду, который был кузнецом, сделал такой ключ-отмычку.
Пашка слушал деда, затаив дыхание. Он уже слышал эту историю много раз, но каждый раз она звучала по-новому, каждый раз он открывал в ней что-то новое для себя.
– Дед всех и успокоил, – продолжал Иван Петрович. – Располагайтесь, говорит, хоть и тесновато, но попытайтесь поспать. Прибыли на станцию, он дверь открыл, все офицеры вышли спокойно, он дверь обратно закрыл. Они веселой толпой спрятались за соседним составом и видят шоу. Приходит проводник, начальник поезда, какие-то еще строгие дядьки, открывают дверь и видят пустой тамбур. Проводник вопит: "Как же, я их тут сам закрывал!"
И тут дед с товарищами не выдержали, они высунулись между вагонами и дружно захохотали, показали языки. Грозные дядьки обернулись, и 21-летние взводные, 22-летние ротные, и 23-летние комбаты, звеня орденами и медалями, со смехом разбежались и помчались искать свои эшелоны. Ищите ветра в поле.
Иван Петрович снова улыбнулся, вспоминая тот забавный случай. Пашка тоже засмеялся, представив себе эту картину: молодые офицеры, только что вернувшиеся с фронта, звеня наградами, убегают от разгневанного проводника.
– А до окончательного Дня Победы оставалось еще долгих четыре месяца, – закончил дед свой рассказ. – Четыре месяца тяжелых боев на Дальнем Востоке. Но мы знали, что победим. Мы верили в это. И мы победили.
Иван Петрович замолчал, откинувшись на спинку кресла. Его глаза были закрыты, на лице играла легкая улыбка. Пашка смотрел на него и думал о том, что его дед – настоящий герой. Герой, который прошел через ад войны и выжил. Герой, который не сломался под тяжестью испытаний. Герой, который сохранил в себе веру в добро и справедливость.
Пашка понимал, что его поколению трудно понять, что такое война. Они живут в мирное время, они не знают голода, холода, страха. Они видят войну только в кино и в компьютерных играх. Но благодаря таким рассказам, как рассказ его деда, они могут хоть немного прикоснуться к истории, почувствовать ту боль и ту радость, которую пережили их деды и прадеды. И помнить о том, какой ценой была завоевана Победа.
Вечером Пашка увез деда домой. Перед тем как попрощаться, Иван Петрович крепко обнял внука и сказал:
– Помни, Пашка, о войне. Помни о Победе. И не забывай тех, кто за нее воевал.
Пашка кивнул. Он никогда не забудет.
