«Лучше бы она угасла», - сказала однажды Анна Григорьевна Достоевская о собственной дочери.
Это не злая свекровь из романа, и не мачеха из сказки. Это вдова Фёдора Михайловича, женщина, которую сам Достоевский называл своим ангелом-хранителем, говорила так о родном ребёнке.
Что же натворила Любовь Фёдоровна, чтобы довести мать до такого?
Осенью 1869 года в Дрездене (семья тогда жила за границей, спасаясь от кредиторов) у Достоевских родилась дочь, которую назвали Любовью. Первая их девочка, Софья, не прожила и трёх месяцев и умерла годом раньше в Женеве от простуды.
Достоевский был безутешен, он не мог сдержать рыданий, не отходил от дочери до последнего мгновения. Анна Григорьевна боялась, что муж не сможет больше полюбить детей.
Она ошиблась. Счастливый Фёдор Михайлович сам купал новорождённую, убаюкивал и носил на руках. Через три месяца он писал племяннице Софье Ивановой.
«Не могу вам выразить, как я её люблю. Девочка здоровая, весёлая, развитая не по летам, всё поёт со мной, когда я запою, и всё смеётся; довольно тихий некапризный ребёнок. На меня похожа до смешного, до малейших черт».
Написано это было 14 декабря 1869 года, в счастливейший, пожалуй, период его жизни.
В семье девочку звали Люба и Лиля. Отец читал ей и брату Феде вслух Пушкина с Лермонтовым, Шиллера, Диккенса и Вальтера Скотта. Достоевский считал, что нет ничего полезнее для детского ума, чем хорошая литература.
Люба писала папе записочки (сохранилось целых одиннадцать штук), а он отвечал ей из поездок. Два таких письма-ответа дошли до нас, из Москвы и из немецкого Эмса.
Добавлю от себя, что были в этой идиллии и тени.
В 1875 году родился младшенький, Алексей, и мгновенно стал любимцем отца. Любе и Феде нельзя было заходить в кабинет писателя без спроса, а Лёша заходил когда хотел. Любовь Фёдоровна потом вспоминала об этом неравенстве, и без обиды в её словах не обходилось.
Но Лёша не дожил и до трёх лет, его унёс приступ эпилепсии в мае 1878-го. Достоевский едва не сошёл с ума от горя.
А через два с половиной года не стало и самого Фёдора Михайловича. Случилось это 28 января 1881 года, когда Любе шёл двенадцатый год.
Вот тут-то и случилось то, что перевернуло её жизнь.
Читатель, вероятно, слышал о проводах Достоевского, но едва ли представляет себе их масштаб.
Философ и критик Николай Страхов назвал происходившее «явлением, которое всех поразило». По подсчётам газет, за гробом шло до шестидесяти тысяч человек. Шестьдесят семь венков несли на шестах. Пятнадцать хоров пели погребальные песнопения.
Процессия двигалась от Кузнечного переулка до Александро-Невской лавры три часа. Студенты, взявшись за руки, образовали живую цепь вокруг всего шествия, и ни одного городового, ни одного конного полицейского рядом не было. Невский проспект стоял запруженный народом от тротуара до тротуара.
Одиннадцатилетняя Люба шла, пока хватало сил. Потом друзья семьи посадили детей в экипаж и повезли вдоль бесконечной толпы. Позже Любовь Фёдоровна вспоминала, как взрослые, подсаживая детей в экипаж, говорили им:
— Никогда не забывайте прекрасные проводы, устроенные Россией вашему отцу!
Когда процессия достигла ворот лавры, навстречу вышли монахи. Люба стояла и смотрела, как её отца уносят в ту же землю, где покоились Ломоносов и Крылов, Жуковский и Карамзин.
Достоевист Наседкин потом напишет, что грандиозные проводы чрезвычайно сильно подействовали на впечатлительную Любу, помогли ей окончательно осознать, ЧЬЯ она дочь, КТО был её отец.
«Это не лучшим образом сказалось на её характере»,- заключил он.
А характер уже и без того был непростой. Болезненная, впечатлительная, с обострённым самолюбием. После похорон к болезненности прибавилась гордыня особого рода.
Она теперь знала, что носит фамилию, перед которой склоняется вся Россия. Государь пожаловал вдове пенсию в две тысячи рублей ежегодно. Обер-прокурор Победоносцев был назначен опекуном осиротевших детей. Всё вокруг напоминало Любе, что она дочь Достоевского, а это обязывает.
Между тем, читатель, брат Фёдор с годами стал человеком дельным и спокойным, получил два высших образования, занялся коневодством и жил без претензий на отцовскую славу.
А вот Люба... Люба решила, что она тоже писательница.
В 1890-е она попробовала сочинять пьесы, потом перешла на прозу. В 1911 году вышел сборник рассказов «Больные девушки». Годом позже появился роман «Эмигрантка», ещё через год «Адвокатка». Все три книги были отчасти автобиографическими, с изломанными героинями и тоской по Европе. Героиня «Больных девушек», Ляля, восклицает:
— Милая, милая Италия! Вот страна, где нельзя быть несчастной!
Критики не разгромили эти книги. Хуже того, они их просто не заметили. Ни одной рецензии, ни единого отклика. Для дочери Достоевского это было, пожалуй, больнее любого разгрома.
Личная жизнь тоже не складывалась. Был у Любови жених, некто Кушинников. По каким причинам до свадьбы дело не дошло, мы уже не узнаем. Замуж Любовь Фёдоровна так и не вышла, детей у неё не было.
Кстати, у Любови имелся друг, прекрасно её понимавший. Лев Львович Толстой, сын другого русского гения. Его тоже давила отцовская слава. Они часто встречались, и, надо думать, находили утешение в этом странном родстве судеб.
А с матерью отношения становились всё тяжелее. Анна Григорьевна после смерти мужа посвятила себя целиком его наследию. Собрала архив из тысяч предметов, создала Музей памяти Достоевского при Историческом музее, составила библиографический указатель его сочинений. Женщина практичная и неутомимая, она работала с утра до ночи и ждала от дочери помощи.
— Ты носишь его фамилию,- могла бы сказать Анна Григорьевна (и, вероятно, говорила). - Помоги мне сохранить его память.
Не дождалась. Любовь Фёдоровна к музею и архиву не прикоснулась, создавая вместо этого свой собственный образ «дочери гения». По воспоминаниям знавших её, была с матерью резка, осыпала упрёками, требовала денег. Повзрослев, уехала из родительского дома и разъехалась с Анной Григорьевной окончательно.
Но почему? Что за яд разъедал эти отношения?
Пусть читатель не думает, что Любовь была от природы злым человеком. Дело, скорее, в ином. Тень отца легла на её жизнь, как каменная плита.
Всё, что она писала, невольно сравнивали с Достоевским, и сравнение выходило не в её пользу. Всё, чего она добивалась, воспринималось как должное, ведь она дочь ЕГО.
А мать олицетворяла именно эту тень. Анна Григорьевна была живым памятником Достоевскому, хранительницей храма его славы, и дочь в этом храме оставалась лишь прихожанкой.
В 1913 году Любовь Фёдоровна уехала за границу. Официально на лечение (здоровье и впрямь было скверное). На деле она просто сбежала от матери, от несостоявшейся литературной карьеры, от фамилии, ставшей приговором. Россию она покинула навсегда, хотя тогда ещё этого не знала.
Грянула мировая война, а следом и революция. Большевики конфисковали все капиталы семьи, все гонорары за книги Достоевского. Любовь Фёдоровна (а она теперь подписывалась на французский манер «Aimée», что тоже переводится как «Любовь», только звучит для европейского уха приятнее) оказалась в Европе практически без средств.
Писала знаменитому итальянскому писателю Габриэле д'Аннунцио, что большевики отняли всё, и просила о помощи. В одном из русских писем вставила по-английски «это my home», давая понять, что в Россию возвращаться не собирается.
Не скрою от читателя то, что она не сдалась. В 1920 году, готовясь к предстоящему столетию отца, выпустила книгу о нём на немецком языке, в Мюнхене. В предисловии написала.
«Раз уж это невозможно в России, мне хотелось бы, чтобы столетие Достоевского было отпраздновано в Европе, ибо Достоевский давно уже стал писателем мирового значения».
Книга разошлась в Германии и Швейцарии, потом вышла на английском и французском. В России появилась в 1922 году, сокращённая вдвое, с вырезанной критикой советской власти.
Достоеведы потом нашли в этой книге немало ошибок. Наседкин написал, что представление мемуаров как «записок очевидца», учитывая возраст Любови Фёдоровны в год смерти отца, следует считать недоразумением. Ей было одиннадцать, когда он умер. Какие уж тут записки очевидца. И всё же книга осталась единственным, что принесло ей хоть какую-то известность. Единственное, за что мир запомнил Любовь Достоевскую, это рассказ об отце. Вновь и опять об отце.
А мать? В июне 1918 года Анна Григорьевна скончалась в Ялте, посреди Гражданской войны, голода и хаоса. Любовь не приехала проститься.
Подруга семьи свидетельствовала, что разлад между матерью и дочерью дошёл до крайности. Однажды Анна Григорьевна увидела, как из церкви выносят девичий гроб, и воскликнула:
— Зачем не мою дочь это хоронят!
Вот так. Годы упрёков и ссор, годы глухого отчуждения довели добрейшую женщину (ту, что терпела игорную горячку Достоевского и вытащила его из долгов, посвятив ему всю жизнь до последнего вздоха) до слов, которым нет названия.
Внук писателя Андрей Достоевский, когда его попросили написать предисловие к переизданию книги Любови Фёдоровны, отказался наотрез и покачал головой.
— Она слишком много боли причинила моей бабушке, - сказал он. - Чтобы о ней вспоминать по-доброму.
Последние два года жизни Эме Достоевская (так она просила себя называть) провела на севере Италии, в Южном Тироле. Скиталась между курортными городками, жила бедно.
Десятого ноября 1926 года в маленькой клинике доктора Фрица Рёсслера, в местечке Гриес (пригород Больцано), наступил конец.
Историк Талалай писал, что доктор Рёсслер, понимая, что конец близок, позвал местного священника.
«В пять часов пополудни Любовь Достоевская скончалась».
Через два дня к кладбищу Ольтризарко двинулась процессия. Шли четверо. Доктор Рёсслер с женой, медсестра и католический священник. Ни одного родственника, ни одного русского человека.
Дочь Достоевского, того самого, за чьим гробом шло шестьдесят тысяч, хоронили по католическому обряду, потому что православных на городских кладбищах хоронить не дозволялось.
Спустя несколько месяцев из Флоренции приехал православный священник, отец Иоанн Лелюхин, и отслужил панихиду, а в последнем письме в Россию, адресованном племяннику Андрею, Любовь Фёдоровна просила об одном. Отслужить панихиду о бабушке и дедушке Достоевских. О себе она не просила ни слова, только о родителях, о тех, с кем при жизни не сумела ужиться.
На центральном кладбище Больцано (старое упразднили в пятидесятых, прах перенесли) стоит памятник с мраморной вазой. Его поставили в декабре 1931 года итальянские фашисты, потому что больше было некому.
Первоначально памятник украшали герб города и ликторские пучки, но впоследствии их заменили на простую доску с надписью. На эпитафии значится «Эме Достоевская». Имя «Любовь» на надгробии так и не появилось.