Меня зовут Аня. Два года назад я вышла замуж за Сергея и переехала в его дом. Дом этот стоял в хорошем районе, кирпичный, на два хозяина, с большими окнами и металлическими воротами. Для меня, выросшей в деревне у бабушки, а после её смерти мыкавшейся по общагам, это был настоящий дворец.
Сергей работал менеджером в какой-то фирме, носил дорогие часы и любил повторять, что он меня «сделал», вытащив из нищеты. Я не спорила. Я правда была ему благодарна. Поначалу.
Его мать, Раиса Петровна, встретила меня как врага народа. Она сидела на кухне, пила чай из фарфоровой чашки и с ног до головы окатила меня таким взглядом, будто я принесла в дом заразу.
– Это что за серая мышь? – спросила она сына, даже не поздоровавшись со мной.
– Мам, это Аня, моя жена. Мы же говорили.
– Говорили, – фыркнула она. – Я думала, ты пошутил. Ладно, живи пока. Комната в конце коридора. Вещи свои в подвал не тащи, там порядок.
Я тогда проглотила обиду. Думала, заслужу уважение. Буду готовить, убирать, улыбаться. Но чем больше я старалась, тем сильнее меня унижали.
Прошло два года. Я превратилась в прислугу, которая ещё и спит с хозяйским сыном. Раиса Петровна звала меня не иначе как «деревенщина» или «сирота казанская». Свекровь, Иван Иванович, всегда молчал. Он был тихим, болезненным мужчиной, работал бухгалтером на полставки и боялся жену до дрожи в коленях. Когда Раиса Петровна начинала орать, он уходил в гараж и сидел там часами.
Мой муж Сергей со временем тоже охладел. Если в первый год он иногда заступался, то потом привык к маминой модели поведения. Ему было проще сделать вид, что ничего не происходит.
Утро, с которого всё началось, было обычным, серым и промозглым. За окном моросил дождь. Я встала в шесть, чтобы убрать на кухне, помыть посуду после вчерашнего ужина и приготовить завтрак.
На завтрак Раиса Петровна велела сделать оладьи. Я старалась. Прожарка золотистая, масло слила, сметану поставила в розетке. Сергей уехал на работу рано, даже не позавтракав, сославшись на срочную встречу.
Я накрыла на стол. Раиса Петровна вышла в халате, с бигуди на голове, пахнущая дорогим кремом. Следом выполз Иван Иванович в мятой рубашке.
– Ну, что там настряпала? – спросила свекровь, усаживаясь во главу стола.
Я поставила перед ней тарелку с горкой оладий.
– Оладьи, Раиса Петровна. По вашему рецепту.
Она отломила кусочек, пожевала и скривилась.
– Маслом воняет. Пережарила, деревенщина. Тебе лишь бы сэкономить. Иван, ешь давай быстрее, мне ещё в салон красоты.
Она подвинула тарелку мужу. Иван Иванович послушно взял оладью, обмакнул в сметану и принялся жевать, не поднимая глаз.
Я стояла у плиты, ждала, пока закипит чайник. Есть мне ещё не разрешали. В этом доме был негласный закон: сначала едят хозяева, потом, если что-то останется, можно и прислуге.
Так и жила.
Раиса Петровна доела три оладьи, отодвинула тарелку и встала.
– Сбегай в магазин, – бросила она мне. – К чаю купи зефиру, только без шоколада, тот, что я люблю. И хлеба белого возьми, батон. Деньги на столе.
Она ушла переодеваться.
Я взяла мелкую купюру, накинула куртку и выскочила в дождь. В магазине я старалась выбирать быстро, но всё равно промокла до нитки.
Вернулась я через двадцать минут. В прихожей стоял запах её духов. Раиса Петровна уже оделась, крутилась перед зеркалом. Я прошла на кухню, положила продукты на стол.
– Положи нормально, не кидай! – крикнула она из коридора. – Сумку протри, мокрую не ставь.
Я молча вытерла сумку бумажным полотенцем.
Иван Иванович сидел за столом и пил чай. Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на жалость. Или мне показалось.
– Садись, Аня, – тихо сказал он. – Чайку налей.
Я посмотрела на дверь, боясь, что сейчас влетит свекровь.
– Да ничего, я потом.
– Садись, говорю. Я разрешаю.
Я села на краешек стула, налила себе кипятку. Заварка в чайнике была уже жидкая, но я не жаловалась. Достала из пакета батон, отломила горбушку.
В этот момент на кухню влетела Раиса Петровна. Она уже была в пальто, с сумочкой через плечо. Увидела меня с куском хлеба, и её глаза сузились.
– Это что ещё такое?
– Я чай пью, – тихо ответила я.
– Я вижу, что ты жрёшь! Ты батон мой лопаешь? Тот, который я к чаю просила?
– Я только горбушку, Раиса Петровна. Я сейчас новый...
Она подлетела ко мне, выхватила из рук горбушку и швырнула её обратно в пакет.
– Не смей жрать мою еду! Ты кто такая? Тебя кто за стол звал? Сидишь тут, развалилась, как хозяйка. Для тебя еда в холодильнике стоит, в кастрюле, вчерашняя. Жри, что дают.
Она схватила со стола тарелку, где лежали остатки моей стряпни – пара надкусанных оладий, которые она же и оставила, и кусок хлеба, к которому она прикасалась. Сгребла всё это в одну миску, добавила туда огрызок яблока, огрызок сыра и остатки салата из хлебницы.
– Вот. Жуй, деревенщина! – она с размаху поставила эту тарелку передо мной, так что ложка звякнула. – Нечего тут нос воротить. Будешь доброй – может, настоящей еды дадим.
Она засмеялась, глядя на меня сверху вниз. Смех был громкий, каркающий.
Я сидела ни жива ни мертва. В горле стоял ком.
– Мам, ну зачем ты так? – вдруг раздался голос.
Я обернулась. В дверях стоял Сергей. Оказывается, он не уехал, вернулся за забытым телефоном. Стоял и смотрел на эту сцену.
– А что я? – Раиса Петровна даже не смутилась. – Я её уважаю! Кормлю, пою, в дом пустила. Пусть спасибо скажет, что за такого парня замуж вышла! Пусть знает своё место.
Сергей поморщился, махнул рукой.
– Ладно, разбирайтесь сами. Я побежал.
Он развернулся и ушёл.
Я смотрела ему вслед, и что-то во мне оборвалось. Не больно даже, а как-то пусто стало. Мой муж, который должен был защищать, просто слился, чтобы не связываться.
Раиса Петровна поправила шарф, довольно хмыкнула и ушла, громко цокая каблуками по плитке.
Я осталась одна на кухне. Передо мной стояла тарелка с объедками. За окном моросил дождь. Я сидела и смотрела на эту кучу, и слёзы капали прямо в салат.
И вдруг я почувствовала на себе взгляд.
Я подняла голову. Иван Иванович сидел на своём месте. Он не ушёл вслед за женой. Он смотрел на меня. Не с жалостью даже, а как-то странно. Пристально. Изучающе.
– Аня, – тихо сказал он. – Ты не плачь. Она того не стоит.
Я вытерла слёзы рукавом.
– Всё нормально, Иван Иванович. Привыкла.
– Не надо привыкать к плохому, – он помолчал. – Ты главное помни. Всё в этом мире возвращается. Рано или поздно.
Он встал, тяжело опираясь на стол, и вышел из кухни.
А я осталась сидеть, глядя на эту тарелку с объедками и думая о его словах. Что они значат? Просто утешение? Или что-то большее?
В тот момент я ещё не знала, что очень скоро роли действительно сменятся. Что эти объедки станут для свекрови не наказанием, а милостью. И что тот самый тихий, забитый Иван Иванович, который сейчас жалел меня, окажется моим единственным союзником.
Но это будет потом. А пока я взяла ложку, подвинула к себе тарелку и заставила себя есть. Потому что сил готовить себе отдельно уже не было. А голод сильнее гордости.
После того утра с объедками прошла неделя. Я старалась не думать о том, как Раиса Петровна поставила меня на место. Просто жила дальше: вставала в шесть, мыла, чистила, готовила, слушала оскорбления и молчала. Сергей приходил поздно, часто пахнущий чужими духами, но я боялась спросить. Мне казалось, если я начну выяснять отношения, он просто выставит меня за дверь. А идти мне было некуда.
Иван Иванович в те дни почти не выходил из своей комнаты. Раиса Петровна гоняла его то в аптеку, то в магазин, но он возвращался быстро и снова прятался. Я иногда ловила на себе его взгляд, но стоило мне обернуться, как он отводил глаза.
В пятницу утром Раиса Петровна объявила, что уезжает к сестре на дачу до воскресенья.
– Ты смотри мне, деревенщина, – сказала она, наматывая шарф. – Чтобы дом блестел. Я вернусь – проверю. Если хоть пылинку найду – вылетишь отсюда быстрее, чем залетела.
Я кивнула.
– И за мужем моим присмотри. Чтоб не голодал. Свари ему борщ, он любит.
Она уехала на такси. Я выдохнула. Два дня без её криков – уже счастье.
В субботу утром я встала позже обычного, в восемь. На кухне уже сидел Иван Иванович. Он пил чай и читал газету, что было странно – обычно он читал в комнате.
– Доброе утро, Аня, – сказал он тихо.
– Доброе, Иван Иванович. Борщ сварить?
– Не надо. Давай лучше позавтракаем вместе. Я яичницу сделаю.
Я удивилась. Никогда он не предлагал готовить.
– Я сама, вы сидите.
– Сидеть надоело. Давай помогу.
Он встал, достал сковороду, яйца, масло. Я молча наблюдала, как он разбивает яйца, стараясь не повредить желтки.
– Ты на работу сегодня? – спросил он.
Я работала продавцом в хозяйственном магазине через дорогу. Смены по графику.
– Сегодня выходной.
– Ну и хорошо. Погода вроде ничего. Может, прогуляемся?
Я опешила.
– Прогуляемся? Куда?
– В парк. Или просто по улице. Я редко выхожу. А с тобой, может, и выйду.
Мне стало неловко. Но отказать я не могла – он же старший в доме.
– Хорошо, – ответила я.
Мы позавтракали, я помыла посуду, оделась и вышла. Иван Иванович ждал у подъезда в старом пальто.
Мы пошли вдоль улицы к небольшому скверу. Я молчала, не зная, о чём говорить. Он тоже молчал, но молчание было не тяжёлым.
– Тяжело тебе с нами, – вдруг сказал он.
– Ничего, привыкла.
– Не надо привыкать. Она злая, это правда. Я когда женился, думал, переделаю. А куда там. Чем дальше, тем хуже.
Я не знала, что ответить.
– А Серёжа? – спросил он. – Он хоть защищает?
Я горько усмехнулась.
– Серёжа занят.
– Я вижу, – вздохнул Иван Иванович. – Сын у меня... не мужик. Прости, что так говорю.
Мы дошли до лавочки, сели. Солнце пыталось пробиться сквозь тучи.
– Ань, я тебе помочь хочу, – сказал он. – Ты не думай, я не со зла. Просто вижу, как ты маешься. И молчишь.
– А чем поможешь?
– Не знаю пока. Но ты знай: если что – я за тебя заступлюсь.
Я посмотрела на него. Он выглядел старым, уставшим, но глаза были добрыми.
– Спасибо, Иван Иванович.
В воскресенье вечером вернулась Раиса Петровна. Она влетела в дом, как ураган, швырнула сумку в прихожей и сразу прошла на кухню, где я мыла посуду.
– Ну, показывай, что тут без меня делала?
– Всё чисто, Раиса Петровна.
Она прошлась пальцем по подоконнику, по полкам, заглянула в духовку.
– Ну, допустим. А борщ?
– Сварила. В холодильнике.
Она открыла холодильник, понюхала кастрюлю.
– Нормально. Ладно, живи пока.
Она ушла в комнату. А я перевела дух.
Но через полчаса началось.
– Иван! – заорала она. – Ты где шлялся в субботу?
Я замерла.
– В сквер ходил, – ответил он спокойно.
– С кем?
– С Аней.
Тишина. А потом визг:
– С кем?! С этой деревенщиной? Ты что, с ума сошёл? Люди увидят – что подумают? Старый дурак!
Я прижалась к стене в коридоре.
– Она нормальная девка, – тихо сказал Иван Иванович. – Мы просто погуляли.
– Ах, погуляли! – Раиса Петровна вылетела в коридор и увидела меня. – Ты! Что ты к моему мужу лезешь? Мужиков своих нет? Так я тебе сейчас устрою!
– Я не лезла, – пролепетала я. – Он сам предложил.
– Сам он! Совсем охренел старый! А ну марш в комнату! – это уже мужу.
Иван Иванович покорно поплёлся в комнату. А свекровь подступила ко мне:
– Ещё раз увижу, что ты с ним разговариваешь – выгоню к чёртовой матери! Поняла? Молчать и обслуживать. Место своё знай!
Я кивнула и убежала в свою комнату.
Ночью я не спала. Думала о том, что сказал Иван Иванович. О его глазах. О том, как он заступился. И о том, как свекровь его унизила. Мне стало его жалко. Но и страшно тоже – вдруг она и правда выгонит?
На следующий день Сергей пришёл домой рано. Я обрадовалась, думала, может, побудем вместе. Но он прошёл на кухню, взял пиво и включил телевизор.
– Серёж, – сказала я тихо, – твоя мама опять кричала на меня.
– Ну и что? – не оборачиваясь. – Привыкай. Она пожилая, у неё нервы.
– Она сказала, что выгонит меня.
– Не выгонит. Куда ты пойдёшь?
Он даже не посмотрел на меня. Я поняла: ему всё равно.
Через пару дней Иван Иванович опять подошёл ко мне. Я мыла пол в прихожей, он вышел из комнаты.
– Аня, – шепнул он, – не бойся. Я с ней поговорю.
– Не надо, Иван Иванович. Ещё хуже будет.
Он покачал головой и ушёл.
А в пятницу произошло то, чего я совсем не ожидала.
Я собиралась на работу, уже оделась, выходила из подъезда. И вдруг увидела Ивана Ивановича. Он стоял у машины – старенькой «Нивы».
– Садись, подвезу, – сказал он.
– Да вы что? Я пешком дойду, тут близко.
– Садись, говорю. Дождь собирается.
И правда, небо затянуло. Я села.
По дороге он достал из бардачка коробочку и протянул мне.
– Это тебе. Не подумай ничего плохого. Просто шарф. Я заметил, ты мёрзнешь.
Я открыла коробку. Там лежал красивый шерстяной шарф, не новый, но дорогой.
– Откуда?
– У меня от контрагента остался, когда я ещё работал. Жене такой не нужен, она только норку носит. А тебе к лицу.
Я растерялась.
– Спасибо, но… Раиса Петровна увидит – убьёт меня.
– Не увидит. Спрячь в сумку.
Я спрятала. Он довёз меня до магазина, и я вышла, чувствуя, как сердце колотится.
Вечером я вернулась, и всё было тихо. Шарф я спрятала под подушку. Но Раиса Петровна, видно, что-то заподозрила. Она зашла в мою комнату, когда я была в душе. Не знаю, искала ли что-то, но шарф не нашла – я его хорошо спрятала.
Зато устроила скандал на ужин.
– Ты чего это мужикам моим глазки строишь? – набросилась она на меня. – Мужу моему, сыну?
Я опешила.
– Я никому не строю.
– А он чего тебя возит? Я видела, как ты с ним из машины выходила!
– Дождь пошёл, он подвёз.
– Ага, подвёз! А шарф ему зачем? Ты думаешь, я не знаю, что он в магазин ходил, шарф покупал? Мне продавщица знакомая сказала!
Я похолодела. Значит, он его купил, а не от контрагента.
– Он просто пожалел меня, – прошептала я.
– Пожалел?! – заорала она. – Мой муж будет жалеть какую-то шалаву? Да я тебя!..
Она схватила тарелку со стола и швырнула в стену. Тарелка разбилась, осколки полетели в меня. Я зажмурилась.
– Успокойся! – вдруг рявкнул Иван Иванович. Он встал из-за стола, чего раньше никогда не делал. – Что ты на девку кидаешься? Я купил шарф, я и виноват. Хочешь – на меня кричи.
Раиса Петровна замерла. Она смотрела на мужа круглыми глазами. Он никогда не повышал на неё голос.
– Ты… ты что? – выдохнула она.
– То. Хватит людей мучить.
Он повернулся и ушёл в комнату.
Свекровь несколько секунд стояла, потом плюнула в мою сторону и ушла за ним. Я слышала крики, визги, но осталась на кухне, собирая осколки.
Сергей в это время сидел в своей комнате в наушниках.
Ночью я не спала. В голове крутились слова Ивана Ивановича. Он заступился. По-настоящему. Ради меня.
На следующий день Раиса Петровна ходила чёрная туча. Она не разговаривала ни со мной, ни с мужем. Иван Иванович тоже молчал. Но когда мы остались вдвоём на кухне, он подошёл и тихо сказал:
– Ты не бойся. Я всё решил. Скоро всё изменится.
Я посмотрела на него с надеждой и страхом.
– Что вы задумали?
– Увидишь. Потерпи немного.
Он вышел. А я осталась гадать, что он имел в виду. Неужели он решил развестись? Или что-то другое?
Вечером, когда я мыла посуду, ко мне на кухню зашёл Сергей. Впервые за долгое время он заговорил сам:
– Слушай, Ань, мать просила тебя… ну, чтобы ты от отца подальше держалась. А то она психанёт и нас выгонит.
– Нас? – переспросила я. – Это ты про себя?
– Ну, я тут живу. Квартира её, сама знаешь.
Я горько усмехнулась.
– Значит, ты боишься, что из-за меня вылетишь?
– Да нет, просто…
– Просто ты трус, Серёжа.
Он обиделся и ушёл.
А я поняла окончательно: мужа у меня нет. Есть только я и этот странный, тихий свёкор, который смотрит на меня с непонятной нежностью. И что из этого выйдет, я не знала. Но что-то подсказывало: скоро всё перевернётся.
После того скандала с шарфом в доме наступило затишье. Такое бывает перед бурей. Раиса Петровна со мной не разговаривала, только цедила сквозь зубы, если нужно было что-то приказать. С Иваном Ивановичем она тоже не общалась. Они жили в одной комнате, как чужие.
Я старалась попадаться свекрови на глаза как можно реже. Вставала ещё раньше, чтобы сделать уборку до её пробуждения, ела на ходу, пряталась в своей комнате. Но полностью избежать встреч не получалось.
Прошло две недели. За это время Иван Иванович несколько раз пытался со мной заговорить, но я уходила от разговора. Боялась. Боялась, что свекровь увидит, снова устроит скандал и тогда уже точно выгонит. А мне идти было некуда. Совсем.
Сергей окончательно отдалился. Он приходил домой за полночь, пахнущий чужими духами и перегаром. Иногда он вообще не ночевал дома. Я пробовала заговорить с ним, но он отмахивался:
– Не лезь, Ань. У меня работа, свои проблемы. Мать достаёт, ты ноешь. Отстань.
Я отставала.
В ту субботу утром я проснулась от странного звука. Сначала подумала, что показалось. Но звук повторился. Глухой стук, потом что-то упало.
Я выскочила в коридор. В коридоре никого. Звук доносился из комнаты свекрови и свекра. Я подошла ближе, прислушалась. Тишина. А потом вдруг шум, будто упало тело.
Я постучала.
– Раиса Петровна? Иван Иванович?
Тишина. Я толкнула дверь. Она была не заперта.
То, что я увидела, заставило меня замереть. Иван Иванович лежал на полу возле кровати. Лицо белое, глаза открыты, но смотрят в одну точку. Губы шевелятся, но звука нет. Левая рука неестественно вывернута.
Раисы Петровны в комнате не было.
Я кинулась к нему.
– Иван Иванович! Иван Иванович, вы слышите меня?
Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Я поняла: инсульт. Или что-то похожее. Сердце колотилось где-то в горле.
Я выбежала в коридор, заметалась. Где телефон? В кармане халата. Набрала скорую, продиктовала адрес, объяснила, что случилось. Диспетчер сказала ждать и ничего не трогать.
Я вернулась к Ивану Ивановичу, села рядом на пол, взяла его за здоровую руку.
– Всё будет хорошо, – шептала я. – Скорая едет. Вы держитесь.
Он смотрел на меня. В его глазах стоял ужас. И благодарность. Он сжимал мою руку, насколько хватало сил.
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Раиса Петровна вернулась из магазина. Я услышала, как она шуршит пакетами, потом зовёт:
– Иван! Помоги сумки донести!
Я выбежала к ней.
– Раиса Петровна, там Иван Иванович... Ему плохо. Я скорую вызвала.
Она посмотрела на меня, не понимая.
– Чего? Что ты опять придумала?
– Правда плохо! Он на полу лежит, не двигается!
Она отодвинула меня плечом и пошла в комнату. Заглянула, и я увидела, как её лицо меняется. Сначала испуг, потом раздражение.
– О господи, придурок старый! Вечно с ним что-то случается. Чего ты его на пол положила? Поднять не могла?
– Я побоялась трогать. Врачи сказали ждать.
– Врачи! – передразнила она. – Понавыдумывали. Сейчас очухается.
Она подошла к мужу, наклонилась.
– Иван! Вань! Ты чего разлёгся? Вставай давай!
Он смотрел на неё, но не двигался.
– Да ёлки-палки, – Раиса Петровна выпрямилась. – Ладно, сама справлюсь. Ты, – она ткнула в меня пальцем, – иди на кухню, борщ там помешай, чтоб не пригорел.
Я опешила.
– Раиса Петровна, сейчас скорая приедет. Надо документы приготовить, паспорт, полис.
– Сама знаю, что надо. Иди, сказала.
Я не пошла. Осталась стоять в дверях.
Приехала скорая через десять минут, хотя мне показалось – вечность. Врачи быстро осмотрели Ивана Ивановича, задавали вопросы, сделали укол. Потом погрузили на носилки и понесли к машине.
– Кто поедет? – спросил врач.
Я шагнула вперёд, но Раиса Петровна оттеснила меня локтем.
– Я поеду. Я жена.
– Садитесь.
Она накинула пальто прямо на халат и вышла. Я осталась стоять в прихожей. Сердце колотилось, руки дрожали.
Дом suddenly стал пустым и тихим.
Я вернулась в комнату свекрови, чтобы убрать. На полу валялась скомканная простыня, подушка упала с кровати. Я подняла всё, расправила постель. На тумбочке заметила открытую аптечку. Таблетки разбросаны. Видно, Иван Иванович пытался достать лекарство, когда почувствовал себя плохо. А Раиса Петровна в это время была в магазине.
Я собрала таблетки, закрыла аптечку. И тут увидела на полу маленькую иконку. Наверное, упала с полки, когда Иван Иванович падал. Я подняла её, перекрестилась и поставила на место.
Пришёл Сергей через час. Я услышала, как хлопнула дверь, и вышла. Он был сонный, помятый.
– Чего случилось? – спросил он, увидев моё лицо.
– Отец в больнице. Инсульт, наверное. Скорую вызывали.
Он поморщился.
– Опять? У него давление скачет постоянно. Мать где?
– С ним уехала.
– Ладно, потом разберёмся.
Он пошёл в свою комнату и лёг спать дальше.
Я смотрела ему вслед и думала: как можно быть таким равнодушным? Его отец лежит в больнице, а он спит.
Весь день я не находила себе места. Убиралась, готовила, но мысли были там, в больнице. Позвонить я не могла – телефона Ивана Ивановича у меня не было, а у Раисы Петровны я номер не знала.
Вечером вернулась свекровь. Она вошла усталая, злая, швырнула сумку на пол.
– Ну что? – спросила я робко.
– Что-что. Жить будет, – буркнула она. – Инсульт, правая сторона плохо работает, говорить тяжело. Но врачи говорят, выкарабкается, если ухаживать хорошо.
– Слава богу, – выдохнула я.
– Слава богу, – передразнила она. – Только теперь с ним возиться. В больнице полежит неделю, потом домой. А мне что, в сиделки наниматься?
Я молчала.
– Ладно, кормить будешь. Твоя работа.
Она ушла в комнату.
Ночью я не спала. Думала об Иване Ивановиче. О том, как он сжимал мою руку. О том, что он говорил про перемены. И о том, что сейчас он лежит один в больничной палате, а родная жена думает только о том, как ей неудобно.
На следующий день я попросила у Раисы Петровны адрес больницы.
– Зачем тебе?
– Навестить хочу. Передать что-нибудь.
Она скривилась.
– Ишь, какая заботливая. Ну сходи, раз такая добрая. Мне всё равно некогда.
Она дала адрес, и я поехала.
Больница была старая, с облупленными стенами и длинными коридорами. Я нашла отделение, долго уговаривала медсестру пропустить. Наконец она сжалилась:
– Пятнадцать минут. Только тихо.
Я вошла в палату. Иван Иванович лежал на койке у окна. Бледный, осунувшийся. Рядом с кроватью стояла капельница. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но получилась гримаса.
– Аня, – выдохнул он. Голос был тихий, невнятный.
– Я пришла, Иван Иванович. Как вы?
Он пожал плечами здоровой рукой.
– Живой.
Я села на стул рядом, достала из сумки мандарины и сок.
– Я принесла. Тут, наверное, кормят плохо.
– Спасибо, – он смотрел на меня, и в глазах стояли слёзы. – Ты одна пришла.
– А Раиса Петровна?
– Была утром. Пять минут постояла, сказала, что дел много, и ушла. Сын вообще не появлялся.
Я вздохнула.
– Сергей... Он занят.
– Занят, – горько повторил Иван Иванович. – Все заняты. А ты пришла.
Мы помолчали.
– Аня, – сказал он вдруг. – Ты не бросай меня. Ладно?
– Что вы, Иван Иванович. Я буду приходить.
– Я не про больницу. Я вообще. Ты единственный человек... который по-человечески ко мне относится.
Мне стало неловко.
– Вы тоже ко мне по-человечески. Шарф подарили, заступились. Я не забуду.
Он сжал мою руку.
– Я тебя не забуду. И сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Обещаю.
Медсестра заглянула в палату:
– Время вышло.
Я встала.
– Я приду завтра, – пообещала я.
– Приходи, – прошептал он.
Я ушла, а на душе было тепло и тревожно одновременно.
Следующие две недели я ездила в больницу каждый день после работы. Раиса Петровна сначала ворчала, потом махнула рукой – её устраивало, что кто-то берёт на себя эту обузу. Сергей вообще не интересовался.
Я кормила Ивана Ивановича с ложечки, читала ему газеты, просто сидела рядом. Потихоньку он оживал. Начал двигать правой рукой, речь становилась лучше. Врачи говорили, что прогресс удивительный.
– Это ваша дочь? – спросила как-то медсестра.
Я засмущалась, а Иван Иванович ответил:
– Лучше дочери. Добрая душа.
Когда Ивана Ивановича выписали, Раиса Петровна даже не приехала. Сказала, что занята. Я взяла отгул на работе, встретила его на такси, помогла дойти до дома, устроила в комнате.
Он огляделся, вздохнул.
– Дом родной. Только радости мало.
В этот момент в комнату влетела свекровь.
– Явился, больной! – вместо приветствия. – Ну что, теперь на шею сядешь? Ухаживай за тобой?
– Я сам, – тихо ответил он.
– Сам он! Вон, нанял уже сиделку, – она кивнула на меня. – Ладно, пусть пашет. А мне некогда.
Она ушла, даже не спросив, как он себя чувствует.
Иван Иванович посмотрел на меня.
– Видишь? И это жена. Тридцать лет вместе.
Я не знала, что сказать.
Вечером, когда свекровь уехала к подруге, а Сергей опять где-то пропадал, Иван Иванович позвал меня в свою комнату.
– Аня, закрой дверь.
Я закрыла.
Он сидел в кресле, укутанный пледом, но глаза были живые, ясные.
– Слушай меня внимательно. Я много думал в больнице. О жизни, о смерти, о нас. Я не хочу больше так жить. И тебя не дам в обиду.
– Что вы задумали?
Он помолчал.
– У меня есть сбережения. Немного, но есть. И квартира. Квартира оформлена на меня. Давно, ещё до женитьбы. Раиса тут только прописана.
Я удивилась. Я думала, квартира принадлежит свекрови.
– Я хочу переписать всё на тебя, – сказал он.
Я опешила.
– Что? Иван Иванович, вы с ума сошли! Это ваша квартира, ваши деньги. Я чужая.
– Ты не чужая. Ты единственная, кто проявил ко мне человечность. А она... – он махнул рукой в сторону двери. – Она меня похоронила заживо. Двадцать лет пилила, унижала. И сейчас, когда я чуть не умер, ей плевать.
– Но как же Сергей? Ваш сын?
– Сын, – горько усмехнулся Иван Иванович. – Сын даже не навестил меня. Ему плевать на отца. И на тебя ему плевать. Так почему я должен оставлять всё им?
Я молчала. Мысли путались.
– Я не знаю, – прошептала я. – Это слишком.
– Ты подумай. Я не тороплю. Но знай: моё решение твёрдое. Я выпишусь, пойду к нотариусу, как только смогу ходить. И оформлю дарственную. А пока... – он достал из-под подушки ключи. – Это от моего сейфа в гараже. Там документы и немного денег. Спрячь. На всякий случай.
Я взяла ключи, дрожащей рукой.
– Я не подведу вас, Иван Иванович.
– Я знаю, – сказал он. – Ты никогда не подводила.
Я вышла из комнаты, спрятала ключи в надёжное место. Сердце колотилось.
Через два дня я снова поехала с Иваном Ивановичем к нотариусу. Он сказал жене, что едет в поликлинику, и она даже не вызвалась сопровождать. Я взяла отгул.
Нотариус долго смотрела на нас, проверяла документы, задавала вопросы. Убедившись, что Иван Иванович в здравом уме и отдаёт отчёт своим действиям, оформила дарственную на квартиру. И завещание заодно.
Когда мы вышли на улицу, у меня подкашивались ноги.
– Иван Иванович, – сказала я. – Я не знаю, как вас благодарить.
– Не надо благодарить, – ответил он. – Ты это заслужила.
Мы вернулись домой, и всё было как обычно. Раиса Петровна сидела на кухне, пила чай, грызла печенье. Увидела нас, скривилась.
– Ну что, нагулялись? А ну марш по местам. Аня, ужин готовь.
Я молча пошла на кухню. А Иван Иванович, проходя мимо жены, вдруг остановился и посмотрел на неё долгим взглядом.
– Чего уставился? – огрызнулась она.
– Ничего, – тихо ответил он. – Просто смотрю.
И ушёл в комнату.
Я готовила ужин и думала о том, что теперь у меня есть ключи от квартиры. В прямом и переносном смысле. Скоро всё изменится. Совсем скоро. И я не знала, радоваться мне или бояться. Но одно знала точно: обратной дороги нет.
Прошёл месяц после того, как мы с Иваном Ивановичем сходили к нотариусу. Месяц тишины и ожидания. Я носила в себе эту тайну, как бомбу замедленного действия. Иногда мне казалось, что вот-вот всё откроется, и тогда случится что-то страшное. Но ничего не происходило. Жизнь текла своим чередом.
Раиса Петровна по-прежнему командовала, унижала, тыкала меня носом в каждую мелочь. Иван Иванович медленно поправлялся. Он уже ходил по квартире без палочки, хотя правая рука всё ещё слушалась плохо. Говорил он теперь чище, но иногда запинался на сложных словах.
Сергей окончательно пропал. Он появлялся раз в неделю, брал деньги из тумбочки, куда Раиса Петровна складывала наличные, и снова исчезал. Мне он не говорил ни слова. Я перестала быть для него женой. Стала просто прислугой, которую терпят в доме.
В то утро я встала, как обычно, в шесть. Сварила кашу, напекла блинов, накрыла на стол. Раиса Петровна вышла к завтраку в хорошем настроении. Она собиралась в гости к подруге и пребывала в предвкушении.
– Ну, что там у тебя? – спросила она, усаживаясь.
– Каша рисовая, блины с творогом, – ответила я. – Чай заварила свежий.
Она попробовала кашу, скривилась.
– Пересолила, деревенщина. Вечно всё испортишь.
Я молчала. Привыкла уже.
Иван Иванович вышел позже. Он сел за стол, взял блин, аккуратно откусил. Посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.
– Хорошие блины, Аня. Спасибо.
– Тебе лишь бы похвалить эту дармоедку, – фыркнула Раиса Петровна. – Сидит на нашей шее, жрёт нашу еду, ещё и спасибо ей говори.
Иван Иванович промолчал. Он теперь часто молчал в ответ на её выпады. Но молчал как-то по-новому. Не как раньше, когда опускал глаза и уходил в себя. А спокойно, с лёгкой усмешкой.
Раиса Петровна доела, встала, прошлась по кухне, глядя на меня.
– Ты чего это без дела стоишь? Полы помыла?
– Вчера мыла, Раиса Петровна.
– А сегодня? Пыль вытирала?
– Ещё нет. Сейчас пойду.
– Сейчас она пойдёт, – передразнила она. – Сидит тут, прохлаждается. А ну марш за тряпкой!
Я пошла в ванную за тряпкой. Когда вернулась, Раиса Петровна стояла у холодильника и что-то жевала. Увидела меня, хмыкнула.
– Смотри, чтобы к моему приходу всё блестело. Я вернусь к вечеру.
Она накинула пальто, поправила причёску и ушла, громко хлопнув дверью.
Я выдохнула. Иван Иванович сидел за столом, допивал чай.
– Отдохни, – сказал он. – Не надо полы мыть. И так чисто.
– А если она вернётся и проверит?
– Не вернётся быстро. Она к Любке идёт, та её до ночи не отпустит.
Я присела на стул напротив него.
– Иван Иванович, мне страшно, – призналась я. – Вдруг она узнает про дарственную?
– Не узнает. Документы у тебя. Я молчу. Ты молчишь. Откуда узнает?
– Но когда-то же придётся сказать.
– Придётся, – согласился он. – Но я хочу сам. В нужный момент. Потерпи ещё немного.
Я кивнула.
День прошёл спокойно. Я сделала уборку, сварила суп, постирала бельё. Иван Иванович сидел в своей комнате, смотрел телевизор. К вечеру я собралась в магазин за продуктами.
– Я быстро, – сказала я ему. – Вам ничего не нужно?
– Возьми сок, какой ты любишь. И печенье.
Я улыбнулась. Он всегда помнил, что я люблю.
В магазине я встретила соседку, тётю Зину с третьего этажа. Она была добрая женщина, всегда здоровалась, иногда угощала пирожками.
– Анечка, здравствуй! – замахала она. – Как ты там? Как свекровь?
– Здравствуйте, тёть Зин. Нормально всё.
– А я слышала, Иван Иванович болел? Поправляется?
– Да, уже лучше.
– Ну и хорошо. А то Раиса Петровна такая нервная стала, прямо страшно. Вчера на лестнице на меня наорала ни за что.
Я промолчала. Что тут скажешь.
Вернулась я домой уже в сумерках. В прихожей горел свет. Я разулась, прошла на кухню, поставила пакеты на стол. И тут из комнаты свекрови донёсся голос Раисы Петровны. Она уже вернулась. И была не одна.
– Нет, ты представляешь? – говорила она кому-то. – Этот старый пень совсем из ума выжил! Сидит целыми днями, смотрит на неё, как пёс на кость. А она, шалава, глазки строит.
Я замерла. Голос был незнакомый, женский.
– Да что ты говоришь! – ответил гостья. – А Серёжа что?
– А Серёже вообще плевать. Он где-то шастает, домой не ночует. Мне одной всё тащить. И за мужем следи, и за этой дармоедкой приглядывай. Устала я, Нина.
– Выгони её, и делов, – посоветовала гостья.
– Выгоню, – зло сказала Раиса Петровна. – Вот найду момент – и выгоню к чёртовой матери. Пусть идёт, откуда пришла, в свою деревню.
Я стояла в коридоре, прижавшись к стене. В груди кипело. Не больно даже, а злость. Тупая, тяжёлая злость.
Я тихо прошла на кухню, включила чайник, чтобы они слышали, что я тут. Разговор в комнате стих. А потом дверь открылась, и вышла Раиса Петровна с какой-то тёткой. Увидели меня.
– Явилась, – скривилась свекровь. – Где шлялась?
– В магазин ходила, – я кивнула на пакеты. – Продукты купила.
– Ага, продукты. Деньги мои небось тратила?
– Ваши, Раиса Петровна. Вы же даёте.
– Даю, потому что добрая. А ты небось думаешь, что так и должно быть? Сидишь на всём готовом, ещё и недовольная ходишь.
Я молчала. Гостья разглядывала меня с интересом.
– Ну ладно, – сказала Раиса Петровна. – Нина, я провожу тебя. А ты, – она ткнула в меня пальцем, – чтобы ужин был готов. И не вздумай кормить Ивана чем попало, ему диета нужна.
Они ушли. Я осталась одна на кухне, сжимая край стола. Руки дрожали.
Через час вернулась свекровь. Прошла на кухню, села за стол, вытянула ноги.
– Ну, давай свой ужин. Накорми, чем богата.
Я поставила перед ней тарелку супа, положила хлеб, налила чай. Она ела молча, только чавкала. Потом отодвинула тарелку.
– Плохо солила. И мясо жёсткое. Не умеешь готовить, деревенщина.
Я убирала посуду и молчала.
В этот момент в кухню вошёл Иван Иванович. Он медленно, опираясь о стены, дошёл до стола и сел.
– Ты чего припёрся? – набросилась на него Раиса Петровна. – Сидел бы в комнате, не маячил.
– Я есть хочу, – тихо ответил он.
– Сейчас Аня тебе принесёт. Аня, накорми его.
Я налила суп в другую тарелку, поставила перед Иваном Ивановичем. Он взял ложку, попробовал.
– Хороший суп, – сказал он. – Вкусный.
Раиса Петровна фыркнула.
– Ты бы помалкивал, калека. Сидишь тут, всех раздражаешь.
Иван Иванович посмотрел на неё. Долго, пристально. Потом сказал:
– Рая, я давно хотел тебе сказать.
– Чего ещё?
– Я переписал квартиру.
Она замерла с чашкой в руке.
– Что? Что ты сказал?
– Квартиру, говорю, переписал. На Аню.
Тишина повисла в воздухе, плотная, как вата. Раиса Петровна смотрела на мужа, не моргая. Потом перевела взгляд на меня.
– Что он несёт? – голос её дрогнул. – Что ты сделала с ним, сука? Обработала старика?
Я молчала. Язык присох к нёбу.
– Ты ничего не путай, – спокойно сказал Иван Иванович. – Я сам решил. Сходил к нотариусу, оформил дарственную. Квартира теперь Анина. И завещание на неё же. Всё по закону.
Раиса Петровна вскочила. Чашка упала на пол и разбилась. Чай разлился по линолеуму.
– Ты… ты старый дурак! – закричала она. – Ты что наделал? Тридцать лет я с тобой жила, тридцать лет терпела твою нищету, твои болячки, а ты ей? Этой проходимке?
– Не кричи, – оборвал её Иван Иванович. – Ты тридцать лет меня пилила. А когда я в больнице лежал, ты даже не пришла. Аня приходила. Аня кормила с ложки. Аня ночами сидела. Ты где была? В салонах красоты?
– Да я… да как ты смеешь! – она металась по кухне, хватая то одно, то другое. – Я тебя с того света вытащила! Я тебя лечила!
– Ты меня в интернат хотела сплавить, – спокойно сказал он. – Я слышал, как ты по телефону говорила. Пока Аня в магазин выходила.
Раиса Петровна замерла. Лицо её пошло красными пятнами.
– Всё, – сказала она вдруг. – Всё, хватит. Завтра же иду к адвокату. Я докажу, что ты был невменяем. Что она тебя опоила чем-то, загипнотизировала. Я тебя, старая перечница, в психушку упеку!
Она вылетела из кухни. Я слышала, как она гремит в прихожей, потом хлопает дверью своей комнаты.
Я сидела ни жива ни мертва. Иван Иванович спокойно доедал суп.
– Не бойся, – сказал он. – Ничего она не докажет. Я был у нотариуса, меня спрашивали, смотрели документы, беседовали. Всё по закону.
– Она же нас убьёт, – прошептала я.
– Не убьёт. Покричит и успокоится.
Я не верила. Я знала свекровь. Она не успокоится.
Ночь прошла ужасно. Я не спала, прислушиваясь к каждому шороху. Раиса Петровна тоже не спала. Я слышала, как она ходит по комнате, как разговаривает сама с собой, как звонит кому-то и опять кричит.
Утром я вышла на кухню. Раиса Петровна сидела за столом. Лицо опухшее, глаза красные. Увидела меня, и в них вспыхнула ненависть.
– А, явилась, хозяйка, – прошипела она. – Ну что, довольна? Дождалась? Обработала старика, получила квартирку?
– Раиса Петровна, я ничего не обрабатывала. Иван Иванович сам решил.
– Сам! – передразнила она. – Да он без тебя шагу ступить не мог! Ты ему мозги запудрила, шалава подзаборная!
Она вскочила, схватила со стола тарелку с остатками вчерашнего ужина – картошка, кусок рыбы, огрызок хлеба – и швырнула её на пол. Тарелка разбилась вдребезги, еда разлетелась.
– Вот, жри! – заорала она. – Как собака, с пола! Ты этого достойна, деревенщина!
Я смотрела на неё и вдруг почувствовала не страх, не боль, а спокойствие. Странное, ледяное спокойствие.
Я медленно подошла к столу, где лежала моя сумка. Достала из внутреннего кармана документы. Дарственную. Свидетельство о праве собственности. Развернула и положила перед ней на стол.
– Раиса Петровна, – сказала я тихо, но твёрдо. – Вот документы на квартиру. Теперь это моя квартира. И моя еда. Хотите есть – попросите вежливо. Или можете подобрать с пола. Вон она, картошка.
Она замерла, уставившись на бумаги. Прочитала. Перечитала ещё раз. Лицо её менялось – от красного к белому, от белого к серому.
– Это подделка, – прохрипела она. – Это фальшивка.
– Это нотариально заверенный документ, – ответила я. – Можете проверить. Хотите, вместе сходим в реестр?
Она замахнулась на меня, но я не отшатнулась.
– Бейте, – сказала я. – Ударите – вызову полицию. И тогда вас отсюда точно выселят. Скандальная старуха, которая нападает на законную владелицу.
Она опустила руку. В глазах стояли слёзы. Впервые я видела её плачущей.
– Ты... ты не имеешь права, – прошептала она. – Это мой дом. Я здесь тридцать лет.
– Тридцать лет, – кивнула я. – И все тридцать лет вы здесь командовали. Унижали мужа, пилили сына, а меня называли деревенщиной и кормили объедками. Помните, как вы мне тарелку с огрызками ставили? Помните, как смеялись?
Она молчала.
– Я не злая, Раиса Петровна, – сказала я. – Я не выгоню вас на улицу. Живите пока. Но знайте своё место. Теперь я здесь хозяйка. А вы – гостья. И будете вести себя соответственно.
В этот момент в дверях появился Иван Иванович. Он стоял, опираясь о косяк, и смотрел на нас.
– Правильно, Аня, – сказал он. – Всё правильно.
Раиса Петровна обернулась к нему.
– И ты... ты, старый пень... ты с ней заодно? Ты предал меня!
– Я не предавал, – устало ответил он. – Я просто решил, что справедливость должна восторжествовать. Ты получила то, что заслужила.
Она зарыдала в голос, закрыла лицо руками и выбежала из кухни.
Я осталась стоять над осколками и разбросанной едой. Руки дрожали.
– Садись, – сказал Иван Иванович. – Чай попей. Успокойся.
Я села. Налила себе чай, обхватила кружку ладонями.
– Что теперь будет? – спросила я.
– Теперь она будет бушевать, – ответил он. – Неделю, может, две. Потом поймёт, что ничего не сделать, и смирится.
– А если она действительно к адвокату пойдёт?
– Пусть идёт. Я у нотариуса был в здравом уме и твёрдой памяти. Врач меня осматривал, справка есть. Ничего она не докажет.
Я кивнула. Но на душе было тревожно.
Весь день Раиса Петровна просидела в своей комнате. Я слышала, как она говорит по телефону, то плачет, то кричит. К вечеру она вышла. Подошла ко мне на кухне, остановилась в дверях.
– Я есть хочу, – сказала она глухо.
Я молча встала, достала тарелку, положила ей ужин. Поставила на стол.
– Спасибо, – буркнула она и села есть.
Я смотрела на неё и думала: неужели это та самая женщина, которая ещё вчера орала на меня и швырялась посудой? Она выглядела маленькой, постаревшей, жалкой.
Но жалости я не чувствовала. Только усталость.
Вечером пришёл Сергей. Он был пьяный, злой. Влетел в кухню, где я мыла посуду, и сразу набросился:
– Ты что тут устроила, дура? Мать рыдает, отец молчит. Квартиру отжала, да?
Я вытерла руки полотенцем и посмотрела на него.
– Я ничего не отжимала. Твой отец сам мне её подарил.
– Ага, сам! Ты ему голову заморочила, старая ты...
Он замахнулся, но не ударил. Опустил руку.
– Слушай, Аня, – сказал он уже спокойнее. – Давай по-хорошему. Ты отказываешься от квартиры, я тебе денег дам. Уедешь, начнёшь новую жизнь.
Я усмехнулась.
– Денег? Ты же сам у матери из тумбочки таскаешь. Какие у тебя деньги?
– Найду.
– Не надо, Серёжа. Поздно. Всё уже решено.
Он посмотрел на меня с ненавистью.
– Ну смотри. Пожалеешь.
Он ушёл, хлопнув дверью.
Ночью я долго не спала. Смотрела в потолок и думала о том, как изменилась моя жизнь за один день. Из прислуги я превратилась в хозяйку. Из жертвы – в ту, кто диктует условия. И это было странно, непривычно, но... правильно.
После той ночи, когда я показала свекрови документы, прошла неделя. Неделя, которая показалась мне вечностью. Раиса Петровна ходила по дому, как тень. Она почти не разговаривала со мной, только цедила сквозь зубы, если нужно было что-то попросить. Но просила она теперь по-другому. Не приказывала, а именно просила. Сквозь зубы, с ненавистью в глазах, но просила.
– Аня, сходи в магазин, – буркала она, кидая деньги на стол.
– Аня, суп свари.
– Аня, постель поменяй.
Я делала. Не потому, что боялась, а потому что привыкла. И ещё потому, что Иван Иванович просил меня не обострять.
– Пусть привыкает, – говорил он. – Тяжело ей. Тридцать лет командовала, а теперь на вторых ролях. Время нужно.
Я слушалась. Но внутри у меня всё кипело. Каждый раз, глядя на неё, я вспоминала те объедки, те унижения, те бессонные ночи, когда я плакала в подушку. И хотелось сказать: «А теперь ты попляши, старая». Но я молчала.
Сергей после того разговора на кухне исчез. Он не ночевал дома уже пять дней. Раиса Петровна звонила ему, но он не брал трубку. Она нервничала, но виду не показывала.
В субботу утром раздался звонок в дверь. Я открыла. На пороге стоял Сергей. Но не один. Рядом с ним стояла молодая девушка, ярко накрашенная, в короткой юбке, с огромными серьгами. Она нагло разглядывала меня.
– Чего встала? – буркнул Сергей. – Пропусти.
Я отошла. Они вошли. Девушка прошла по коридору, заглянула в комнаты.
– Ничё так хата, – сказала она. – Твоя, говоришь?
– Пока да, – ответил Сергей.
Из своей комнаты вышла Раиса Петровна. Увидела сына, потом девушку, и лицо её вытянулось.
– Серёжа, это кто?
– Мам, это Лена. Моя девушка. Мы поживём пока у вас.
– Поживём? – переспросила Раиса Петровна. – У нас?
– Ну да. А что? Квартира большая. Анечку спросить надо? – он усмехнулся, глядя на меня. – Она теперь хозяйка, пусть решает.
Я молчала. Лена разглядывала меня с явным презрением.
– Эта что ли? – спросила она Сергея. – Жена твоя бывшая?
– Она самая, – кивнул Сергей.
Лена хмыкнула.
– Ничё такая, симпатичная. Только одета как бабка.
Я посмотрела на себя. Обычные джинсы, свитер, волосы в хвост. Да, не как у неё – в блёстках и на каблуках.
Раиса Петровна суетилась.
– Серёжа, ну хоть предупредил бы. У нас не прибрано, еды нет.
– Анька приготовит, – махнул рукой Сергей. – Она у нас мастерица. Правда, Ань?
Я сжала зубы.
– Конечно, – ответила я спокойно. – Проходите, располагайтесь. Комната свободная есть, напротив моей.
Лена фыркнула и пошла в ту комнату. Сергей пошёл за ней.
Раиса Петровна подошла ко мне, зашептала:
– Ты это... не выступай. Пусть живут. Может, хоть Серёжа остепенится.
Я посмотрела на неё.
– Раиса Петровна, я не против. Квартира большая. Пусть живут.
Она удивлённо подняла брови. Наверное, ждала скандала.
Вечером я накрыла ужин. Приготовила всё, как любят – котлеты, пюре, салат. Иван Иванович вышел к столу. Увидел Лену, поздоровался. Она едва кивнула, уткнувшись в телефон.
За столом сидели молча. Лена ковырялась в тарелке, отодвинула котлету.
– Фу, жирно, – сказала она. – Серёжа, а почему у вас нет нормальной еды? Я люблю суши.
Сергей пожал плечами.
– Закажем.
Раиса Петровна засуетилась:
– Леночка, а что вы любите? Я могу завтра приготовить.
– Да ладно, не парьтесь, – Лена встала. – Мы в кафе сходим. Серёжа, пошли.
Они ушли. Раиса Петровна осталась сидеть, растерянная. Иван Иванович покачал головой.
– Ну и сынок, – сказал он. – Ну и выбор.
– Молчи, – огрызнулась свекровь. – Сам-то хорош.
Она встала и ушла в свою комнату.
Я начала убирать со стола. Иван Иванович сидел, смотрел на меня.
– Аня, ты как? Держишься?
– Держусь, – ответила я. – А что мне ещё остаётся.
– Ты сильная, – сказал он. – Я знал, что не ошибся в тебе.
Я улыбнулась ему. Он был единственным, кто меня поддерживал.
Прошла ещё неделя. Сергей с Леной жили в доме, но вели себя как в гостинице. Приходили поздно, уходили рано, ели только то, что приносили с собой, на кухне почти не появлялись. Лена смотрела на меня как на пустое место, Сергей вообще перестал замечать.
Раиса Петровна маялась. Ей хотелось общаться с сыном, с его девушкой, но они её игнорировали. Она пыталась подольститься к Лене, покупала ей сладости, предлагала помощь, но та только отмахивалась.
– Отстаньте, – говорила она. – Мы сами.
И свекровь отступала, обиженная, злая. И всю злость она срывала на мне.
– Это ты во всём виновата! – шипела она, когда мы оставались одни. – Если бы не ты, Серёжа бы не ушёл! Он всегда слушался меня, пока ты не появилась!
– Раиса Петровна, – отвечала я устало. – Ваш сын ушёл не из-за меня. Он просто нашёл себе другую. Это жизнь.
– Заткнись! – кричала она. – Ты ничего не понимаешь!
Я замолкала. Спорить было бесполезно.
Иван Иванович чувствовал себя всё хуже. Он почти не выходил из комнаты, жаловался на сердце, на слабость. Я вызвала врача. Тот осмотрел его, покачал головой.
– Сердце изношено, – сказал он мне тихо, в коридоре. – Инсульт дал осложнения. Ему нужен покой, уход, лекарства. И никаких стрессов.
Я кивнула.
Стрессов. В этом доме стресс был каждый день.
Лекарства стоили дорого. Я отдавала почти всю свою зарплату. Раиса Петровна не предлагала помощь. Она вообще делала вид, что мужа не существует. Иногда заходила к нему, стояла у двери, смотрела, вздыхала и уходила.
В один из вечеров Лена устроила скандал. Она влетела на кухню, где я мыла посуду, и заорала:
– Где мои серёжки? Золотые, с камушками! Я их в ванной оставила!
Я обернулась.
– Я не видела.
– А кто видел? Ты тут всё моешь, везде лазишь!
Из комнаты вышла Раиса Петровна.
– Что случилось, Леночка?
– Серёжки пропали! Дорогие, между прочим! – Лена метала взглядом молнии. – Эта ваша прислуга спёрла, больше некому!
Я сжала полотенце.
– Я ничего не брала.
– Ага, рассказывай! – Лена подскочила ко мне. – А ну покажи сумку!
– Не покажу, – ответила я твёрдо. – У вас нет обыска.
– Ах ты! – Лена замахнулась, но я перехватила её руку.
– Руки убрала, – сказала я тихо, но жёстко.
Тут из коридора появился Сергей.
– Чего орёте? – спросил он сонно.
– Она серёжки мои украла! – завопила Лена. – Вызови ментов!
Сергей посмотрел на меня.
– Ань, отдай, если взяла. Не доводи до греха.
Я посмотрела на него. На этого человека, который был моим мужем. Который когда-то говорил, что любит меня.
– Я не брала, Серёжа, – сказала я. – И ты это знаешь.
Он отвёл глаза.
– Лен, может, сама куда задевала?
– Я ничего не задевала! – заорала она. – Обыщите её!
В этот момент дверь комнаты Ивана Ивановича открылась. Он вышел, бледный, держась за стену.
– Что за шум? – спросил он слабым голосом.
– Серёжки у неё пропали, – кивнула на Лену Раиса Петровна. – Аньку обвиняют.
Иван Иванович посмотрел на Лену, на Сергея, на меня.
– Аня ничего не брала, – сказал он. – Я ручаюсь.
– А вы кто такой? – нагло спросила Лена. – Старик больной, вам бы молчать.
– Я её отец, – сказал Иван Иванович. – Точнее, свёкор бывший. И я знаю, что она честный человек.
Лена закатила глаза.
– Ой, да что вы знаете! Серёжа, вызывай ментов.
Сергей мялся. Ему явно не хотелось вызывать полицию.
– Лен, может, не надо?
– Надо! – топнула она ногой.
Я стояла и смотрела на всё это как в кино. Мне было смешно и противно одновременно.
– Вызывайте, – сказала я. – Пусть приедут, посмотрят. Только потом, если ничего не найдут, вы у меня извиняться будете. И не на словах, а официально. За клевету.
Лена опешила.
– Чего?
– Того, – ответила я. – Я законная владелица этой квартиры. И я не потерплю, чтобы меня обвиняли в воровстве. Вызывайте полицию. Я сама позвоню.
Я достала телефон. Лена замерла. Сергей шагнул ко мне.
– Аня, не надо.
– А что не надо? – спросила я. – Твоя девушка обвиняет меня в краже. Пусть доказывает.
В этот момент Лена вдруг хлопнула себя по лбу.
– Ой, – сказала она. – Я вспомнила. Я их в сумку положила, когда переодевалась. Точно.
Она выбежала из кухни. Мы остались стоять. Сергей смотрел в пол. Раиса Петровна кусала губы. Иван Иванович тяжело дышал, опираясь о косяк.
Я подошла к нему.
– Идите в комнату, Иван Иванович. Вам нельзя волноваться.
Он кивнул и ушёл.
Лена вернулась через минуту. В руках у неё были серёжки.
– Нашлись, – буркнула она. – Извините.
Она сказала это так, будто ничего не случилось. Повернулась и ушла в свою комнату. Сергей поплёлся за ней.
Раиса Петровна постояла, потом подошла ко мне.
– Ты это... не злись на неё, – сказала она. – Молодая, глупая.
Я посмотрела на свекровь.
– А вы за неё заступаетесь? Которая меня воровкой назвала? А меня вы никогда не защищали.
Она отвела глаза.
– Так то другое.
– Ничего не другое, – ответила я. – Всё то же самое. Просто теперь я не прислуга, а хозяйка. И вам придётся с этим смириться.
Я ушла в свою комнату, оставив её стоять в коридоре.
Ночью я не спала. Думала об Иване Ивановиче, о его здоровье. Думала о том, что будет дальше. Сергей с Леной явно не собирались съезжать. Раиса Петровна тихо ненавидела меня. И только Иван Иванович был на моей стороне. Но он был слаб, болен. И я боялась, что его сердце не выдержит всего этого.
Утром я пошла к нему. Он сидел в кресле, бледный, но смотрел бодро.
– Аня, – сказал он. – Я хочу тебя попросить.
– О чём?
– Если со мной что-то случится... ты обещай, что не выгонишь Раису на улицу. Как бы она ни была виновата.
Я удивилась.
– Почему вы просите об этом?
Он вздохнул.
– Тридцать лет вместе. Плохого много было, но и хорошее было. Когда-то. Она просто сломалась со временем. Озлобилась. Но она человек. И она старая. Не бросай её.
Я помолчала. Потом кивнула.
– Хорошо, Иван Иванович. Обещаю.
Он улыбнулся.
– Спасибо. Ты добрая. Добрее, чем думаешь.
Я вышла от него с тяжёлым сердцем.
Через два дня случилось то, чего я боялась.
Утром я зашла к Ивану Ивановичу с завтраком. Он лежал на кровати, бледный, дышал тяжело.
– Иван Иванович, – позвала я. – Вам плохо?
Он открыл глаза, посмотрел на меня.
– Аня... – прошептал он. – Сердце... вызови...
Я кинулась к телефону. Вызвала скорую, потом побежала к Раисе Петровне.
– Иван Иванович плохо! Скорая едет!
Она выскочила в коридор, замерла.
– Что? Опять?
Мы вбежали в комнату. Иван Иванович лежал без сознания. Я попыталась нащупать пульс. Пульс был, слабый, нитевидный.
Скорая приехала быстро. Врачи засуетились, сделали укол, подключили аппараты.
– В больницу срочно, – сказал врач. – Кто поедет?
– Я, – сказала я.
– И я, – вдруг сказала Раиса Петровна.
Врач кивнул.
– Садитесь.
Всю дорогу до больницы я держала Ивана Ивановича за руку. Он был без сознания. Раиса Петровна сидела напротив, смотрела в окно. Лицо у неё было серое.
В больнице нас встретили, забрали его в реанимацию. Мы остались в коридоре. Сидели на жёстких стульях, молчали.
Прошёл час. Два. Три.
Потом вышел врач. Посмотрел на нас устало.
– Инфаркт. Обширный. Мы сделали всё, что могли. Он жив, но состояние тяжёлое. Ближайшие сутки решающие.
Я закрыла лицо руками. Раиса Петровна сидела, глядя в одну точку.
– Можно к нему? – спросила я.
– Только на пять минут. И лучше по одному.
Я вошла первой. Иван Иванович лежал весь в трубках, опутанный проводами. Глаза закрыты. Я взяла его за руку, тёплую, живую.
– Иван Иванович, – прошептала я. – Вы держитесь. Вы сильный. Вы нужны мне. Пожалуйста.
Он не открывал глаз. Но пальцы чуть сжали мою руку. Или мне показалось.
Я вышла. Зашла Раиса Петровна. Я осталась в коридоре, смотрела на дверь. В голове было пусто.
Она вышла через пять минут. Глаза красные.
– Он меня узнал, – сказала она тихо. – Сказал: "Не плачь, Рая".
Я удивилась. Неужели он правда её простил?
Мы сидели в больнице до вечера. Потом врач сказал, что состояние стабильное, можно ехать домой, завтра прийти.
Дома нас встретил пустой холодильник, грязная посуда и Сергей с Леной, которые смотрели телевизор в гостиной.
– Где были? – спросил Сергей, не выключая звук.
– В больнице, – ответила я. – У отца инфаркт.
Он на секунду замер, потом пожал плечами.
– Выживет.
Я посмотрела на него. На своего мужа, на человека, который когда-то обещал любить и защищать.
– Знаешь, Серёжа, – сказала я. – Ты хуже своей матери. Она хоть злая, но живая. А ты – пустота.
Он не ответил. Только отвернулся к телевизору.
Раиса Петровна прошла на кухню, села на табурет. Я подошла к ней.
– Хотите чаю?
Она кивнула.
Я заварила чай, поставила перед ней. Она взяла чашку, грела руки.
– Аня, – сказала она вдруг. – Прости меня.
Я замерла.
– За всё прости, – продолжала она. – Я дура была. Злая дура. А ты единственная, кто с ним сейчас рядом. И со мной тоже.
Я села напротив.
– Раиса Петровна, я зла не держу. Но и забыть не могу. Вы меня слишком сильно унижали.
– Знаю, – вздохнула она. – И не прошу забыть. Просто... давай жить как-то дальше.
Я посмотрела на неё. Постаревшую, уставшую, жалкую. И вдруг поняла, что Иван Иванович был прав. Она просто сломленный человек. Не оправдание, но объяснение.
– Хорошо, – сказала я. – Будем жить дальше. Ради него.
Она кивнула, уткнулась в чашку и заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут старые люди, которые уже не умеют плакать громко.
А я сидела и думала: неужели это конец войны? Или просто затишье перед новым боем?
Иван Иванович пролежал в реанимации трое суток. Все эти дни мы с Раисой Петровной практически жили в больнице. Сменяли друг друга, дежурили в коридоре, ловили каждое слово врачей. Она изменилась до неузнаваемости. От той громогласной, уверенной в себе женщины не осталось и следа. Передо мной сидела старая, испуганная старуха, которая боялась остаться одна.
На четвёртый день врачи разрешили забрать его домой. Сказали, что острый период позади, но теперь нужен постоянный уход. Сердце работало еле-еле, правую сторону парализовало сильнее, чем после первого инсульта. Иван Иванович почти не говорил, только смотрел на нас и иногда сжимал руку.
Мы привезли его домой. Я оборудовала комнату, поставила кровать поближе к окну, купила специальный матрас, чтобы не было пролежней. Раиса Петровна суетилась рядом, подавала лекарства, меняла бельё, варила бульоны. Впервые за два года я видела, чтобы она что-то делала своими руками для мужа.
Сергей с Леной вели себя как чужие. Они заходили к Ивану Ивановичу один раз, постояли у двери минуту и ушли. Лена морщила нос, говорила, что в комнате плохо пахнет. Сергей молчал. Я смотрела на них и думала: как можно быть такими равнодушными? Это же отец.
Через неделю после возвращения из больницы Иван Иванович позвал меня. Он лежал, глядя в потолок. Я подошла, села рядом.
– Аня, – прошептал он. Голос был тихий, почти неслышный. – Спасибо.
– За что, Иван Иванович?
– За всё. За жизнь. За то, что не бросила. Я знаю... я скоро уйду.
– Не говорите так, – я сжала его руку. – Вам ещё жить и жить.
Он покачал головой.
– Я чувствую. Ты обещай мне... обещай, что присмотришь за Раисой. Она без меня пропадёт.
– Обещала уже. Помню.
– И ещё... – он закашлялся. – Ты прости её. Она не со зла. Она просто несчастная. Всю жизнь боялась, что её бросят, вот и командовала. Чтобы не бросили.
Я кивнула.
– Хорошо. Я поняла.
Он закрыл глаза и уснул. Я посидела ещё немного, потом вышла.
В коридоре стояла Раиса Петровна. Она смотрела на меня вопросительно.
– Что он сказал?
– Сказал, чтобы я за вами присмотрела, – ответила я честно.
Она отвернулась, но я успела заметить, как дрогнули её губы.
Через три дня Ивана Ивановича не стало. Он умер тихо, во сне. Утром я зашла к нему с завтраком, а он уже не дышал. Лежал с закрытыми глазами, спокойный, будто просто спал.
Я позвала Раису Петровну. Она вошла, посмотрела, подошла к кровати, села рядом. И заплакала. Не так, как в больнице, а навзрыд, по-настоящему, как плачут по самому родному человеку.
– Ваня, – причитала она. – Ванечка, прости меня, дуру. Прости, если сможешь. Я же тебя любила. Всегда любила. А ты ушёл. И даже не попрощался.
Я вышла, оставив её одну. Позвонила в морг, вызвала ритуальные услуги. Потом набрала Сергея.
– Приезжай, – сказала я. – Отец умер.
Он молчал несколько секунд.
– Ладно, – ответил он и положил трубку.
Приехал он через два часа, один. Лена не пошла. Сказала, что боится покойников. Сергей зашёл в комнату, постоял над телом, потом вышел.
– Похороны организуешь? – спросил он меня.
– Организую.
– Деньги есть?
– Найду.
Он кивнул и ушёл в свою комнату.
Похороны были скромные. Пришли соседи, несколько знакомых Ивана Ивановича с его прежней работы. Раиса Петровна стояла у гроба, не отходя, всё время гладила его по руке. Я смотрела на неё и не узнавала. Куда делась та властная женщина, которая орала на меня и швырялась объедками? Осталась только убитая горем вдова.
После похорон, когда все разошлись, мы остались втроём – я, Раиса Петровна и Сергей. Лена уехала к подруге, сказала, что здесь «тоскливо».
Мы сидели на кухне. Я налила чай. Молчали.
– Что дальше будет? – спросил вдруг Сергей.
Я посмотрела на него.
– В каком смысле?
– В смысле квартиры. Ты теперь хозяйка. Нас выгонишь?
Раиса Петровна подняла голову, посмотрела на меня с тревогой.
– Не выгоню, – сказала я. – Обещала Ивану Ивановичу. Живите пока.
– Пока? – переспросил Сергей. – А потом?
Я помолчала.
– Потом видно будет. Ты, Серёжа, сам подумай. Тебе уже тридцать, а ты живёшь с матерью и с девушкой, которую привёл неизвестно откуда. Работы нормальной нет, денег нет. Может, пора взрослеть?
Он усмехнулся.
– Умная стала? Квартиру отжала и поучаешь?
– Я не отжимала, – устало ответила я. – Мне её подарили. И не за красивые глаза, а за то, что я единственная, кто за твоим отцом ухаживал, пока ты шлялся неизвестно где.
Сергей вскочил, хотел что-то сказать, но Раиса Петровна вдруг стукнула ладонью по столу.
– Сядь! – крикнула она.
Сергей опешил. Он не привык, чтобы мать на него кричала.
– Сядь, я сказала! – повторила она. – Она правду говорит. Ты где был, когда отец умирал? Где ты был, когда он в больнице лежал? Аня с ним сидела. Аня его кормила. Аня его похоронила. А ты? Ты даже цветов не купил!
Сергей смотрел на мать, открыв рот.
– Мам, ты чего?
– Того! – она встала, подошла ко мне. – Аня, прости меня. За всё прости. И за Серёжу прости – дурака выросшего. Я одна виновата. Избаловала его, воспитала эгоистом. Теперь расхлёбывай.
Я смотрела на неё и не верила своим глазам. Неужели это та самая женщина, которая два года пилила меня?
– Раиса Петровна, – сказала я. – Садитесь. Чай остынет.
Она села. Сергей постоял, потом тоже опустился на стул.
– Я съеду, – вдруг сказал он. – Надоело всё. Лена нашла квартиру, будем снимать.
Раиса Петровна вздохнула.
– Снимать? А деньги где?
– Заработаю, – буркнул он. – Не маленький.
Он встал и вышел. Мы остались вдвоём.
– Правильно он делает, – сказала Раиса Петровна. – Пусть живёт своей жизнью. А я... я, наверное, тоже съеду.
Я удивилась.
– Куда?
– У сестры в деревне дом есть. Она давно зовёт. Там воздух, тишина. Может, поживу, отойду от всего.
Я молчала. Предложение было неожиданным.
– А квартира? – спросила я. – Она же ваша была. Я могу вернуть. Юридически, наверное, можно как-то оформить обратно.
Она покачала головой.
– Не надо. Иван тебе оставил – значит, так надо. Я заслужила. Тридцать лет командовала, а теперь пусть другие командуют. Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди. А мне уже поздно.
Я смотрела на неё и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад мы были врагами. А теперь сидим за одним столом, пьём чай и говорим о будущем.
Через неделю Сергей с Леной собрали вещи и уехали. Лена на прощание даже не посмотрела в мою сторону. Сергей протянул руку, я пожала.
– Бывай, Ань, – сказал он. – Не поминай лихом.
– И ты не болей, – ответила я.
Они ушли. В доме стало тихо. Даже слишком тихо.
Раиса Петровна собралась в деревню через две недели. Я помогала ей упаковывать вещи, перебирала старые фотографии, альбомы. Нашла снимок, где они с Иваном Ивановичем молодые, смеются, обнявшись.
– Красивые были, – сказала я.
Она взяла фото, долго смотрела.
– Дура я была, – прошептала она. – Совсем дура. Не ценила.
В день отъезда я вызвала такси. Мы стояли в прихожей, она уже в пальто, с сумками.
– Аня, – сказала она. – Если что... если трудно будет, приезжай. Места хватит.
Я улыбнулась.
– Спасибо, Раиса Петровна. Вы тоже... если что – звоните.
Она кивнула, потом вдруг шагнула ко мне и обняла. Крепко, по-матерински.
– Прости, дочка, – шепнула она. – Прости, если сможешь.
Я обняла её в ответ.
– Прощаю.
Она уехала. Я закрыла дверь и осталась одна в огромной квартире. Впервые за два с половиной года я была одна. Никто не кричал, не приказывал, не унижал. Тишина.
Я прошла по комнатам. Заглянула в комнату Ивана Ивановича. Там ещё пахло им, лекарствами, чем-то родным. Я постояла, потом закрыла дверь. Потом зашла в комнату свекрови. Пусто, только кровать и шкаф. Заглянула в комнату, где жили Сергей с Леной. Беспорядок, окурки, пустые бутылки. Я вздохнула и пошла за тряпкой.
Уборка заняла весь день. Я вымыла всё, выкинула мусор, проветрила. К вечеру квартира сияла чистотой. Я сварила себе ужин, села за стол одна. Странное чувство. Раньше я всегда ела на кухне, но на ходу, чтобы никто не увидел. А теперь я сижу за этим же столом, ем из красивой тарелки и никто не кричит, что я «жру их еду».
После ужина я вышла на балкон. Вечерело. Внизу шумел город, зажигались огни. Я смотрела на всё это и думала о том, как изменилась моя жизнь. Из нищей сироты, которую кормили объедками, я превратилась в хозяйку квартиры. Из жертвы – в свободного человека.
В кармане зазвонил телефон. Я посмотрела на экран. Незнакомый номер.
– Алло?
– Аня? Здравствуй, это Виктор. Помнишь меня? Мы вместе в магазине работали.
Я вспомнила. Виктор, высокий, тихий парень из отдела сантехники. Он уволился полгода назад. Мы иногда пили чай в обеденный перерыв.
– Здравствуй, Витя. Помню, конечно.
– Я слышал, у тебя муж умер? Соболезную.
– Спасибо, – ответила я.
– Слушай, – он замялся. – Может, встретимся как-нибудь? Посидим, поговорим? Я всё хотел спросить, как ты.
Я задумалась. А почему бы и нет? Я свободна. Я молода. Мне всего двадцать шесть.
– Давай, – сказала я. – В субботу, после работы.
– Отлично! – обрадовался он. – Я за тобой заеду. Адрес помню.
Мы попрощались. Я убрала телефон и снова посмотрела на город. В голове крутились мысли. А что, если это начало новой жизни? Настоящей, без унижений, без страха, без оглядки на свекровь и мужа-предателя?
Я вернулась в комнату, взяла документы на квартиру, перечитала их. Всё по-настоящему. Квартира моя. Жизнь моя.
Перед сном я зашла в комнату Ивана Ивановича. Постояла у порога.
– Спасибо вам, – сказала я тихо. – За всё спасибо. Я не подведу. Обещаю.
И вышла, прикрыв дверь.
Прошло полгода.
Я сижу на этом же балконе, пью кофе. За моей спиной в квартире играет музыка. Там Виктор готовит завтрак. Да, мы начали встречаться, а потом он переехал ко мне. Хороший, добрый, заботливый. Не то что Сергей.
Раиса Петровна звонит каждое воскресенье. Рассказывает про деревенскую жизнь, про то, как посадила огород, как завела кур. Голос у неё стал спокойный, добрый. Она просит прощения каждый раз, и я каждый раз говорю: «Проехали».
Сергей объявился однажды. Пришёл пьяный, просился обратно. Лена его бросила, с работы уволили. Я не пустила. Деньги дала, на первое время, но жить с собой не разрешила. Он обиделся, ушёл, хлопнув дверью. С тех пор не появлялся.
Я работаю в том же магазине, но теперь у меня другие планы. Хочу открыть своё дело, небольшой цветочный магазинчик. Виктор поддерживает. Говорит, что у меня всё получится.
Сегодня воскресенье. Солнечное, тёплое. Я смотрю на небо и вспоминаю тот день, когда Раиса Петровна швырнула мне тарелку с объедками и сказала: «Жуй, деревенщина!». Тогда мне казалось, что жизнь кончена. Что я никогда не вырвусь из этого ада.
А теперь я здесь. Свободная. Счастливая. Хозяйка своей жизни.
Я допиваю кофе и иду на кухню. Виктор стоит у плиты, жарит яичницу.
– Доброе утро, – говорит он, улыбаясь.
– Доброе.
Я обнимаю его со спины, утыкаюсь носом в плечо. Хорошо.
– О чём задумалась? – спрашивает он.
– О жизни, – отвечаю я. – О том, как всё изменилось.
– В лучшую сторону?
Я смотрю в окно. Солнце заливает кухню светом.
– В лучшую. Определённо в лучшую.
Виктор оборачивается, целует меня в лоб.
– Завтракать давай. Потом думать будешь.
Я сажусь за стол. Передо мной тарелка с яичницей, свежий хлеб, чашка кофе. Всё просто, обычно, по-домашнему. Но для меня это не просто завтрак. Это символ новой жизни. Жизни, где я сама решаю, что мне есть, где жить, с кем быть.
После завтрака мы идём гулять в парк. Тот самый, куда когда-то ходила с Иваном Ивановичем. Проходим мимо лавочки, где мы тогда сидели.
– Ты чего замерла? – спрашивает Виктор.
– Вспомнила одного хорошего человека, – отвечаю я. – Он мне очень помог.
– Расскажешь?
– Когда-нибудь обязательно.
Мы идём дальше. Впереди целая жизнь. Моя жизнь. И я сама буду её хозяйкой. Как и обещала Ивану Ивановичу. Как и заслужила.
Вечером, когда Виктор уснул, я вышла на балкон. Смотрю на звёзды. Где-то там сейчас Иван Иванович. Надеюсь, ему хорошо. Надеюсь, он видит, что я сдержала слово. Что не выгнала Раису Петровну, что простила её, что живу честно.
– Спасибо вам, – шепчу я в темноту. – За всё спасибо.
И захожу в дом. Завтра новый день. Новая жизнь. Моя жизнь.