26.02.26. Печать Авеля | глава 7
Крепость над водой
Шлиссельбургская крепость. Весна 1797 года.
Вода здесь была везде. Она плескалась у стен, точила камень, проникала в сырость подземелий. Нева была широкой, холодной, равнодушной. Она видела сотни узников. Одни кричали, другие молились, третьи сходили с ума. Авель не делал ничего из этого.
Он просто жил.
Камера номер три в секретном корпусе была сухой, насколько это возможно в крепости на острове. Узкое окно выходило на восток. Авель встречал рассветы стоя на коленях. Солнце всходило над ладожскими просторами, золотило воду, но до пола камеры не доставало. Свет обрывался на решетке.
Режим был строгим. Разговоры запрещены. Прогулки - только внутри камеры. Дверь открывали только для подачи еды и смены воды.
Но Авель нашел способ говорить.
______________________________________________________________________________________________________
Солдат Иван, приставленный к нему, был молодым, безусым, из крестьян. Поначалу он боялся смотреть узнику в глаза. Говорили, что этот монах заколдовал Императора. Говорили, что он видит смерть.
— Хлеб, — говорил Иван, протягивая миску через кормушку.
— Спасибо, брат, — отвечал Авель. Голос его был мягким, без тени обиды.
Однажды Иван задержался дольше обычного. Ключ застрял в замке. Солдат дергал его, ругался шепотом.
— Заклинило, — пробормотал он, краснея. — Старое железо.
— Не силой, а лаской, — сказал Авель из темноты. — Попробуй на вдохе. Мягко.
Иван удивленно посмотрел на кормушку. Попробовал. Ключ повернулся.
— Как ты узнал?
— Железо чувствует руку. Если рука злая - оно замирает. Если спокойная - открывается.
С тех пор Иван стал задерживаться. Приносил лишнюю ложку каши. Иногда - огрызок карандаша и клочок бумаги.
— Пиши, отец, — шептал он. — Мне читать нельзя, но я бумагу спрячу. Пусть будет.
Авель писал. Не жалобы. Не мольбы. Он писал о том, что видел. О пожарах. О войнах. О том, что Россия выживет, когда сменится много царей.
Иван прятал листки в голенище сапога. Он не понимал всего, но чувствовал: это важнее уставов, которые ему вбивали в голову на плацу.
________________________________________________________________________________________________________________________________
Санкт-Петербург. Михайловский замок. Осень 1799 года.
Время ускорялось. Для Авеля в крепости оно текло медленно, как густая смола. Для Павла во дворце оно неслось как бешеная тройка.
Император менял мундиры, парады, законы. Он строил Замок, чтобы спастись. Рвы, подъемные мосты, пушки на стенах. Он чувствовал себя осажденным.
Слухи об Авеле не утихали. Наоборот. Чем больше Павел запрещал говорить о монахе, тем больше шептались в казармах.
— Он в Шлиссельбурге? — спрашивал Павел у начальника тайной полиции.
— Так точно, Ваше Величество. Под строгим присмотром.
— Он пишет?
— Говорят, бумаги какие-то марает.
— Принести мне. Всё принести.
Павел читал записки Авеля по ночам. При свечах. Бумага шуршала в его дрожащих руках. Там не было лести. Там была холодная хроника будущего.
«Царь придет с запада… Москва сгорит…»
Павел ненавидел это. Он хотел видеть оправдание себе. А видел приговор.
— Он колдун, — шептал Павел камердинеру. — Он накликает беду самим словом.
— Может, он святой, Государь? — осторожно спросил камердинер.
Павел швырнул в него подсвечником.
— Вон!
Ночью Павлу снился Авель. Монах стоял у изножья кровати. Не двигался. Не говорил. Просто смотрел своими светлыми, выцветшими глазами.
Павел просыпался в холодном поту. Щупал пульс. Считал удары.
Сорок лет… Сорок месяцев…
Он знал: срок истекает.
________________________________________________________________________________________________________________________________________
-
Шлиссельбург. Зима 1800 года.
Зима выдалась суровой. Нева встала раньше обычного. Лед был толстым, черным.
Авель ослаб. Кашель мучил его по ночам. Сырость забралась в грудь. Но глаза горели тем же ровным огнем.
Иван пришел однажды вечером. Лицо его было бледным, испуганным.
— Отче, — прошептал он в кормушку. — Слухи идут.
— Какие?
— Император… Он себя не помнит. Говорят, хочет всех генералов под арест. Говорят, англичанам войну объявил без причины. Страх в городе.
Авель помолчал. Положил руку на холодную стену.
— Страх — это тень, Иван. Она кажется большой, пока стоишь к ней спиной. Повернись лицом — и увидишь, что она меньше тебя.
— Мне не страшно за себя, — Иван сглотнул. — Мне за вас страшно. Говорят, велено вас тише держать. Чтобы голоса не было.
Авель улыбнулся. Улыбка была слабой, но теплой.
— Голос не в горле, брат. Голос в камне. Стены запомнят. Вода запомнит.
Иван ушел. Авель остался один.
Он подошел к окну. Ночь была лунной. Крепость казалась мертвым кораблем, застрявшим во льду.
Где-то там, за горизонтом, в Петербурге, тиканье часов отсчитывали последние дни Павла.
Авель знал: скоро его выпустят.
Не потому, что Павел станет добрым. А потому, что Павел поймет: клетка не спасает. И если судьба решена, то пусть узник будет на свободе. Это будет последняя попытка Императора обмануть рок. «Я тебя отпустил, значит, твои слова не сбылись».
Авель вернулся к столу. Зажог огарок свечи.
Взял перо.
Написал на последнем листе: «Не бойся смерти. Бойся умереть, не начав жить».
Положил лист под камень в углу камеры. Пусть Иван найдет. Или следующий узник.
Слово должно остаться. Даже если человек уйдет.
Ветер за окном усилился. Засвистел в щелях решетки.
Авель погасил свечу. Лег на нары.
Закрыл глаза.
В темноте он увидел Михайловский замок. Спальню. Кровать. И тени людей в мундирах.
Тени были без лиц. Но руки их сжимали что-то тяжелое.
— Скоро, — прошептал Авель в подушку. — Уже скоро.
Он перекрестился.
— Господи, помилуй его. И нас грешных.
Сон пришел быстро. Тяжелый, без видений.
Крепость молчала. Вода под льдом текла медленно, равнодушно.
История затаила дыхание перед последним актом.
***
Сноска: —
- Исторические факты | Павел I (1796–1801) |
- Тюрьма | Шлиссельбургская крепость (Орешек). "Секретный корпус" | Факт.
Продолжение
Ссылки на предыдущие главы