В то утро небо над деревней Тихое было низким и тяжёлым, будто налитым свинцом. Моросил мелкий снег, который таял, едва коснувшись земли, превращая дорогу в чёрное месиво. Вера стояла у калитки бабушкиного дома и смотрела, как из соседних дворов выходят люди. Они шли неспешно, одетые по-деревенски скромно – тёмные пальто, пуховые платки, старые шапки. Шли молча, только снег поскрипывал под ногами. Вера вдруг остро осознала, что не знает почти никого из этих людей. Они были частью бабушкиной жизни, а значит, и частью её собственной, но чужой и незнакомой частью.
Она приехала только вчера, успела как раз к девятому дню. Гроб уже стоял в доме, и весь вчерашний вечер мимо неё вереницей проходили люди. Говорили слова соболезнования, смотрели с жалостью и любопытством. Вера кивала, благодарила, но почти не слышала, что ей говорят. Мысли путались, в ушах стоял звон. Только одна фраза зацепилась и не отпускала. Её сказала сухонькая старушка в чёрном платке, баба Нюра, которую Вера смутно помнила с детства: «Царствие небесное Марье Ивановне. Светлая была женщина. Много знала. Ох, много… Тебе бы, внученька, послушать, что она рассказать хотела. Да не успела, видно».
Вера хотела спросить, что именно бабушка хотела рассказать, но баба Нюра уже затерялась в толпе, оставив после себя запах нафталина и ладана.
Теперь, стоя у калитки и глядя, как гроб выносят из дома, Вера вспоминала эти слова. Много знала. Что именно? Какие тайны унесла с собой бабушка? И почему деревенские старушки смотрят на неё с таким странным выражением – будто ждут чего-то?
Похоронная процессия двинулась по главной улице. Вера шла сразу за гробом, держась за край крышки, и чувствовала себя не участницей, а зрительницей в странном, тягучем кино. Мимо проплывали такие знакомые и одновременно чужие пейзажи: вот покосившийся колодец, где они с бабушкой когда-то брали воду; вот магазин «Продукты» с выцветшей вывеской; вот школа, закрытая уже лет десять, с выбитыми стёклами. Жизнь теплилась в деревне, но еле-еле, как огонёк в коптилке.
На кладбище было ветрено. Старые кресты скрипели, голые ветви берёз хлестали по лицу. Вера смотрела, как гроб опускают в мёрзлую землю, и не могла заставить себя плакать. Было сухо в глазах и пусто в душе. Чувство нереальности происходящего не отпускало. Казалось, что это сон, что сейчас она проснётся в своей московской квартире, и всё будет по-прежнему. Но комья мёрзлой земли, глухо стучавшие по крышке гроба, возвращали к реальности с жестокой отчётливостью.
После похорон был поминальный обед в бабушкином доме. Стол ломился от простой, сытной еды: щи, картошка с тушёнкой, солёные огурцы, пирожки с капустой. Вера суетилась, подкладывала еду, наливала чай, но делала это механически. В голове пульсировала одна мысль: «Я никогда больше её не увижу. Никогда».
Гости расходились медленно, с чувством исполненного долга. Перед уходом многие подходили к Вере, говорили тёплые слова, приглашали заходить, если что нужно будет. Она кивала, записывала имена, понимая, что вряд ли когда-нибудь воспользуется этими приглашениями.
Осталась только баба Нюра. Она сидела в углу кухни, маленькая, сморщенная, похожая на лесной гриб, и пила чай с мёдом, прихлёбывая из блюдца.
– Садись, Веруня, – позвала она, когда Вера в очередной раз пробегала мимо с тарелками. – Не мельтеши. Всё уже сделано, чего надо. Посиди со мной.
Вера послушно села напротив. Тишина в доме стояла звенящая. Даже часы, казалось, тикали тише обычного.
– Хорошая у тебя бабка была, – начала баба Нюра, помешивая ложечкой чай. – Добрая. Всю жизнь людям помогала. Травами лечила, советы давала. И характер имела – железный. Ты в неё, поди.
– Не знаю, – честно ответила Вера. – Я её редко видела последние годы.
– Знаю, – кивнула баба Нюра без осуждения. – Она рассказывала. Работа у тебя, город, суета. Не осуждаю. Молодость – она всегда торопится. Только бабка твоя ждала. Всё ждала, что ты приедешь, чтобы рассказать…
– Что рассказать? – Вера подалась вперёд. – Баба Нюра, вы что-то знаете? Она писала мне о какой-то тайне, о кладе. Что это?
Баба Нюра долго молчала, глядя в окно, за которым уже сгущались ранние зимние сумерки. Потом перевела взгляд на Веру, и глаза у неё оказались совсем не старческие – цепкие, ясные, всё понимающие.
– Место тут особенное, Веруня, – заговорила она тихо. – Усадьба «Старый Клён» исстари зовётся. Ещё до революции здесь графская усадьба была. Графья Григорьевы жили. Богатые, знатные. А потом – грянуло. Революция, Гражданская. Разбежались все, кто убит, кто сгинул. А дом остался. И люди остались. Бабка твоя, Марья Ивановна, из тех, кто корнями в эту землю врос. Она хранительницей была.
– Хранительницей чего? – не поняла Вера.
– Истории, – просто ответила баба Нюра. – Памяти. Она знала всё про Григорьевых. Про то, как последний граф перед смертью в усадьбу тайно приходил. Про то, как дочь его, Лизавета, здесь после революции скрывалась. Про то, какие сокровища в землю зарыты.
– Сокровища? – Вера недоверчиво усмехнулась. – Баба Нюра, вы серьёзно? Клады, графья – это же сказки.
– Сказки не сказки, а люди находили, – назидательно подняла палец старушка. – Ты вот в доме-то приглядись. Он ведь не простой. Его строили с умом, с тайниками. Говорят, в подвалах ходы были подземные, к реке вели. А в стенах – ниши. Может, и твоя бабка что-то там прятала. Или от неё прятали. Ты ищи. Она велела – ищи.
– Она в письме так и написала: «ищи», – прошептала Вера, чувствуя, как по коже побежали мурашки. – Сердце подскажет.
– Ну вот, – удовлетворённо кивнула баба Нюра. – Значит, благословила. А что до кладов – не спеши смеяться. Время было лихое. Люди всё, что ценно, в землю прятали. И не только золото. Документы, письма, фотографии. Иной раз бумажка старая дороже злата.
Она допила чай, поставила чашку на блюдце и тяжело поднялась.
– Пойду я. Темнеет уже. А ты тут не бойся. Дом хороший, тёплый. Бабкин дух в нём добрый. Если что – приходи, я за околицей живу, крайний дом. Помогу, чем смогу.
Вера проводила бабу Нюру до калитки. На улице было уже совсем темно. Фонари в деревне не горели – только редкие огоньки в окнах. Вокруг – ни души. Тишина стояла такая, что звон в ушах появлялся.
Вернувшись в дом, Вера заперла дверь на крючок и долго стояла посреди комнаты, прислушиваясь к своим ощущениям. Дом и правда не казался чужим или страшным. Он был наполнен бабушкой – каждой вещью, каждым запахом. Старые настенные часы с кукушкой, которые бабушка заводила каждое воскресенье. Вязаные крючком салфетки на тумбочке. Герань на подоконнике. И фотографии, фотографии, фотографии – на стенах, на комоде, на полках.
Вера подошла к комоду и взяла в руки одну из них, в деревянной рамке. Бабушка молодая, в цветастом платье, стоит у крыльца и улыбается. Рядом – мужчина в военной форме, с усами. Дедушка? Вера почти не помнила его. Он умер, когда ей было года четыре. А вот ещё фотография – старая, совсем выцветшая, почти сепия. На ней – женщина в длинном тёмном платье, с высокой причёской, и двое детей. Женщина смотрит строго, даже сурово. Но что-то в её лице показалось Вере мучительно знакомым.
Она поднесла фотографию ближе к лампе и вдруг поняла что. Глаза. У женщины были точно такие же глаза, как у неё самой в зеркале. Тот же разрез, тот же оттенок серо-голубого, то же выражение – будто она видит что-то, чего не видят другие.
– Кто ты? – прошептала Вера, обращаясь к незнакомке с фотографии. – Ты – та самая Елизавета? О которой бабушка говорила?
Фотография молчала. Но Вере показалось, что в комнате что-то изменилось. Стало теплее, что ли. Или это просто печка надышала?
Она положила фотографию на место и огляделась. Если в доме есть тайник, то где его искать? В таких старых домах тайники часто делали за иконами. Вера посмотрела в красный угол – там висели три старые иконы, потемневшие от времени. Подошла, осторожно приподняла первую – за ней была только чистая стена. Вторую – то же самое. Третью…
Под третьей иконой стена была не такой, как везде. Вера провела рукой – обои здесь были чуть иного оттенка, будто их наклеили позже. Она постучала – звук показался подозрительно пустым.
Сердце забилось быстрее. Неужели?..
Вера огляделась в поисках чего-то острого. Нашла на кухне нож, вернулась и осторожно надрезала обои. Под ними оказалась ровная, гладкая поверхность – но не стена, а что-то другое. Похоже на дверцу. Маленькую, сантиметров двадцать на тридцать. Вера нажала – не поддаётся. Попробовала поддеть ножом – безрезультатно.
Значит, нужен ключ или хитрый механизм. Она опустилась на колени и стала внимательно разглядывать дверцу. По краям – едва заметная щель. В центре – маленькое углубление, будто для пальца. Вера сунула палец – ничего. Надавила сильнее – и вдруг что-то щёлкнуло.
Дверца приоткрылась.
Вера замерла, боясь дышать. Потом осторожно потянула её на себя. Внутри, в тёмной нише, лежало что-то, завёрнутое в холстину. Она достала свёрток дрожащими руками, развернула...
На колени ей выпал старый кожаный портфель, перевязанный бечёвкой.
✨Если шепот океана отозвался и в вашей душе— останьтесь с нами дольше. Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и помогите нам раскрыть все тайны глубин. Ваша поддержка — как маяк во тьме, который освещает путь для следующих глав.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/68e293e0c00ff21e7cccfd11