Что делать, если после семейной ссоры ваш чайник объявил забастовку? А за ним потянулась вся кухонная техника, включая тостер, который вообще-то всегда был на вашей стороне...
Ультиматум
Чайник щёлкнул и выключился на семнадцатой секунде.
Геннадий Аркадьевич попробовал воду. Холодная. Нажал кнопку снова. Чайник загудел, лампочка мигнула синим, и ровно через семнадцать секунд – щелчок. Тишина.
– Ты чего это? – Геннадий Аркадьевич обратился к чайнику тем самым голосом, каким обычно разговаривал с соседским лабрадором через забор на даче. Ласково и чуть снисходительно.
Чайник не ответил. Что, в общем-то, нормально для чайника.
Ненормальным было другое. Этот «Тефаль» исправно кипятил воду четырнадцать лет. Четырнадцать! Он пережил три ремонта, два переезда и один пожар (небольшой, локальный, связанный с неудачным опытом Геннадия Аркадьевича в области домашнего копчения скумбрии). Чайник работал всегда. Как часы. Как совесть. Как жена Людмила, которая тоже работала всегда и тоже, кстати, иногда закипала.
Людмила. Вот с неё всё и началось.
Два часа назад они поссорились. Причина была классическая, проверенная поколениями, отполированная до блеска, как медный пятак. Геннадий Аркадьевич купил удочку. Не какую-нибудь, а карбоновый спиннинг «Shimano Catana» за такие деньги, которые Людмила мысленно уже потратила на новые шторы в гостиную.
– Ты эгоист, – сказала Людмила. Не крикнула. Не прошипела. Сказала. Ровным голосом, от которого у Геннадия Аркадьевича всегда немели кончики пальцев.
– А ты... ты тоже, – ответил он, потому что за тридцать два года брака так и не научился достойно парировать.
Людмила ушла в спальню. Геннадий Аркадьевич ушёл на кухню. И вот теперь стоял перед чайником, как перед запертой дверью.
Он выдернул шнур из розетки, подождал, воткнул обратно. Чайник загудел с какой-то обречённой ноткой, будто делал одолжение, и выключился на двенадцатой секунде. Даже раньше, чем в прошлый раз.
– Ладно, – сказал Геннадий Аркадьевич. – Ладно.
Он достал из шкафа ковшик, налил воды, поставил на плиту. Газовую плиту не сломаешь. Газовая плита – это аналоговый мир, честный и понятный. Повернул ручку. Щёлк-щёлк-щёлк. Искра есть. Газа нет.
То есть газ был. Геннадий Аркадьевич чувствовал лёгкий запах. Но гореть он категорически отказывался. Искра высекалась, а пламени не было, словно конфорка задувала сама себя.
Геннадий Аркадьевич медленно выпрямился.
Он посмотрел на чайник. Посмотрел на плиту. Перевёл взгляд на тостер, который стоял в углу столешницы с таким видом, будто вообще ни при чём.
– Это что, заговор?
Тостер промолчал. Но Геннадию Аркадьевичу показалось (только показалось, конечно), что хромированный бок тостера как-то вызывающе блеснул. Дескать, думай что хочешь.
Он открыл холодильник, чтобы достать хотя бы кефир. Лампочка внутри не горела. Мотор работал, холод был, но света – как не бывало. Холодильник предлагал шарить в темноте, на ощупь, как в погребе у бабки в деревне.
Геннадий Аркадьевич закрыл холодильник. Постоял, глядя на свое отражение в его белой дверце. Отражение выглядело растерянным.
Из комнаты раздался голос Людмилы, приглушённый стеной, но отчётливый.
– Что ты там гремишь?
– Ничем не гремлю! – крикнул Геннадий Аркадьевич и тут же уронил ковшик в раковину.
Переговоры
К вечеру ситуация развернулась до масштабов кухонного бунта.
Микроволновка включалась, но не грела. Крутила тарелку внутри, гудела, светила лампочкой, а суп оставался ледяным, словно его достали из проруби. Стиральная машина набрала воду и замерла. Не отжимала, не сливала. Просто стояла, полная воды, как немой укор. Даже электрический консервный нож (подарок сына на юбилей, до этого дня использованный ровно два раза) отказался вскрывать банку тушёнки. Лезвие крутилось вхолостую, с тонким злорадным жужжанием.
Людмила вышла из спальни около семи.
– Почему свет на кухне мигает? – спросила она с порога. Не «как ты», не «давай поговорим». Людмила всегда начинала с главного.
– Потому что, – Геннадий Аркадьевич подбирал слова, – техника... она немного странно себя ведёт.
– Что значит «странно»?
Он показал. Включил чайник. Тот продержался одиннадцать секунд. Людмила наблюдала, скрестив руки на груди. Потом сама нажала кнопку. Чайник проработал девять секунд.
– Всё ясно. Сломался.
– Они все сломались. Одновременно.
Людмила посмотрела на него тем взглядом, каким обычно смотрят на человека, объясняющего, что опоздал на работу из-за инопланетян.
– Все?
Геннадий Аркадьевич провёл экскурсию. Плита без огня. Микроволновка без тепла. Стиральная машина, бульканье в недрах которой напоминало старческое ворчание. Холодильник без света. Людмила проверяла каждый прибор сама, с дотошностью аудитора. Щёлкала кнопками, крутила ручки, даже заглянула за стиральную машину (зачем, она и сама потом не могла объяснить).
– Вызывай мастера.
– В восемь вечера?
Людмила села за кухонный стол. Геннадий Аркадьевич сел напротив. Между ними стоял чайник, остывший и тихий, как посредник на переговорах.
Тишина была густая. За окном гудела вечерняя улица, а на кухне не работало ничего, кроме настенных часов. Часы шли исправно. Тикали с такой отчётливостью, что каждый «тик» ощущался щелчком по нервам.
Людмила заговорила первой.
– Удочка-то хоть хорошая?
Геннадий Аркадьевич вскинул глаза.
– Спиннинг, – поправил он машинально. И осёкся, потому что за тридцать два года точно усвоил, что поправлять Людмилу в момент перемирия – это как на минное поле выходить с магнитом.
– Спиннинг, удочка, палка с верёвкой, – Людмила вздохнула. – Я не про это. Мне шторы нужны, Гена. Соседка Валентина заходила на днях, посмотрела на наши и промолчала. Ты когда Валентина молчит, ты понимаешь, что это значит?
– Понимаю, – сказал Геннадий Аркадьевич. Он действительно понимал. Молчание Валентины было красноречивее любого крика.
– Ну вот.
– Но мне на Ахтубу в мае ехать...
– Ох, Ахтуба, – Людмила потёрла виски. – Каждый год Ахтуба. Там рыба-то есть ещё, или ты ездишь по привычке?
Геннадий Аркадьевич хотел обидеться. Он уже начал набирать воздух для обиды. Но тут чайник щёлкнул.
Сам.
Никто его не включал. Кнопка была в верхнем положении. А он щёлкнул и загудел. И гудел. Не семнадцать секунд. Не двенадцать. Он гудел, и вода в нём начала шуметь, набирать силу, и через три минуты чайник вскипел. По-настоящему вскипел, с паром и пузырями. Как раньше. Как всегда.
Людмила и Геннадий Аркадьевич смотрели на чайник, потом друг на друга.
– Совпадение, – сказала Людмила.
– Конечно, совпадение, – согласился Геннадий Аркадьевич.
Он встал, достал две кружки, бросил пакетики. Залил кипятком. Чай пах мятой. Людмила обхватила кружку ладонями.
– Я могу взять на Ахтубу старый спиннинг, – сказал Геннадий Аркадьевич в кружку. – А этот сдать. Шторы купим.
Людмила отпила чай.
– Не надо сдавать. Шторы подождут до зарплаты.
– Валентина опять будет молчать.
– Пускай молчит. Ей полезно.
Геннадий Аркадьевич фыркнул. Людмила фыркнула тоже. Это был их общий звук, третье десятилетие подряд заменявший слова «мир, дружба, жвачка».
За спиной ожила микроволновка. Просто включилась, подсветила нутро и выключилась. Будто подмигнула. Стиральная машина заурчала и начала отжим. Холодильник зажёг свет.
Геннадий Аркадьевич скосил глаза на тостер в углу. Тостер стоял как стоял. Хромированный, равнодушный, непроницаемый.
– Заметь, – сказал Геннадий Аркадьевич, – я ничего не говорю.
– И правильно, – ответила Людмила. – Пей чай.
Он пил чай. За окном темнело. Часы тикали ровно и спокойно, как сердце, которое наконец успокоилось. На подоконнике стоял фикус, единственный свидетель, которому было глубоко и растительно всё равно.
А чайник остывал между ними, довольный и тёплый. Как после хорошо проделанной работы.
Иногда для перемирия нужен посредник. И не обязательно живой. Главное, чтобы кипел вовремя.
📱 В Telegram у меня отдельная коллекция коротких историй - те самые байки, которые читают перед сном или в обеденный перерыв. А так же есть подарок для новых подписчиков. Перейти в Telegram.