Я стояла у калитки и не могла сделать вдох. Воздух застрял где-то в горле вместе с готовым вырваться криком. Передо мной, на том самом месте, где ещё в прошлые выходные зеленел идеальный, стриженный под ноль рулонный газон, теперь чернели четыре длинные, кривые грядки.
Земля была чёрная, вскопанная глубоко, с душой. Посреди этого великолепия, опираясь на лопату, стояла моя мама. На голове у неё была выцветшая панамка, которую я пыталась выбросить года три назад, а на ногах старые галоши моего покойного дедушки.
— Мам, — выдавила я, чувствуя, как начинает дёргаться веко. — Что это?
Мама вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, испачканной в чернозёме, и радостно улыбнулась:
— Ой, Маришка приехала! А я тут с утра пораньше, пока солнце не печёт. Смотри, как хорошо земля пошла! Тут у нас лучок будет, тут морковка, а вон там я уже редиску кинула. Своя будет, хрустящая, не то что эта твоя «пластмасса» из супермаркета.
Я перевела взгляд на кучу свёрнутого в рулоны дёрна, сваленную у забора, как строительный мусор. Тридцать тысяч рублей. Плюс укладка. Плюс система автополива, шланги которые теперь торчали из земли перерубленными змеями.
— Мама, — я старалась говорить тихо, чтобы не сорваться на визг. — Я просила тебя об одном. Об одном-единственном. Ничего. Не. Сажать.
— Да ладно тебе, доча! — отмахнулась она, втыкая лопату поглубже. — Земля же простаивает! Грех это. Ты деньги платила, дом купила, а у тебя тут пустошь. Стыдно перед людьми. Вон у соседей, у Петровых, уже теплица стоит, помидоры цветут. А мы что, рыжие?
Я купила этот дом два месяца назад. Не дачу, не участок под картошку, а именно дом для отдыха. Тридцать километров от города, лес, речка. Я мечтала: приеду в пятницу вечером, упаду в гамак, открою журнал и буду смотреть на зелёную траву. Никаких прополок, никаких колорадских жуков, никаких банок с закатками, которые потом взрываются по ночам.
Я — главный бухгалтер в крупной строительной фирме. У меня дёргается глаз, хронический недосып и ипотека. Мне нужна была тишина и газон.
— Я не просила морковку, — сказала я, проходя по дорожке и стараясь не смотреть на убитый полив. — Я хотела газон. Я заплатила за него деньги.
— Деньги, дело наживное, — философски заметила мама, наклоняясь, чтобы выдернуть какой-то невидимый сорняк. — А здоровье на грядках, это ж фитнес! Ты вон бледная какая, в офисе своём засиделась. А тут воздух, «наклончики». Я тебе ещё и кабачки посажу, место осталось у бани.
У бани у меня стоял шезлонг. Стоял. Теперь его не было видно.
Я зашла в дом, надеясь хотя бы там найти прохладу и покой. В нос ударил густой, влажный запах земли и перегноя. В моей гостиной, на новом ламинате, стояли ящики с рассадой помидоров. Они были везде: на подоконниках, на журнальном столике, даже на полу вдоль плинтусов. Окна были заклеены фольгой — «чтобы листики не погорели».
Вместо моего скандинавского минимализма я попала в филиал агрохолдинга.
На кухне что-то шкворчало. У плиты возилась тётя Люба, мамина сестра, которую я не приглашала.
— О, хозяйка явилась! — пробасила тётя Люба. — Садись, я оладьи жарю. Кабачковые, прошлогодние доедаем. Мать твоя молодец, такую деятельность развернула! Сказала, ты стесняешься сама начать, вот мы и приехали помочь.
— Помочь? — я опустилась на стул, так и не сняв сумку с плеча.
— Ну да. Тут работы — непочатый край. Забор надо бы сеткой затянуть, чтобы огурцы пустить. И навоз мы заказали, завтра машина придёт. ЗИЛ, три куба. Куда выгружать будем? Мать говорит, прямо у ворот, но там же твоя машина стоит.
Я представила ЗИЛ навоза у своих кованых ворот. Представила запах, который накроет весь посёлок в тридцатиградусную жару. Представила, как я в своих белых кроссовках прыгаю через кучи навоза, чтобы попасть домой.
— Никакого навоза, — сказала я твёрдо.
Тётя Люба замерла с поварёшкой.
— Это как? А удобрять чем? Химией травиться будешь?
В комнату вошла мама, сияющая и румяная.
— Марин, ты переодевайся. Там старые штаны отца в шкафу, я привезла. Пойдём, мне надо помочь плёнку натянуть, дуги я уже поставила.
Я встала. Медленно расстегнула сумку, достала кошелёк.
— Мама, тётя Люба. Собирайтесь.
— Куда? — не поняла мама. — В магазин? Так у нас всё есть, тушёнку я взяла...
— Домой. В город. Я вызываю такси.
Повисла тишина. Тётя Люба выключила газ под оладьями. Мама перестала улыбаться, её лицо обиженно вытянулось.
— Ты что, выгоняешь родную мать? — голос её дрогнул, переходя на привычные высокие ноты манипуляции. — Мы к ней со всей душой! Спины не разгибали! Я давление с утра не мерила, сразу в грядку! А она...
— Я не просила, — я чеканила каждое слово, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Я сто раз говорила: это место для отдыха. Не для грядок. Не для навоза. Не для рассады на ламинате. Это. Мой. Дом.
— Твой дом... — передразнила мама. — А кто тебя вырастил? Кто ночей не спал? Вот умру, тогда поймёшь, как без своих помидорчиков жить! Мы же для тебя стараемся! Ты же сама ничего не умеешь, только кнопки нажимать! Пропадёшь без нас!
— Такси будет через двадцать минут, — я посмотрела в телефон. — Класс «Комфорт плюс», чтобы вам было удобно. Рассаду забирайте.
— Да не поеду я никуда! — мама плюхнулась на диван, прямо рядом с ящиком помидоров. — У меня там полив вечерний! И навоз оплачен, задаток дали!
— Задаток я верну. Сейчас переведу тебе на карту. Собирай вещи.
— Люба, ты посмотри на неё! — мама театрально схватилась за сердце. — Вот вырастила эгоистку! Мы ей колхоз, видите ли, устроили! Да люди мечтают о таком участке!
Я молча вышла на веранду. Руки тряслись. Мне хотелось плакать, кричать, топать ногами, как в детстве. Но я знала: если дам слабину сейчас, если позволю оставить хотя бы одну грядку — «ну ладно, пусть растёт». Моему отдыху конец. Через месяц здесь будет теплица из старых рам, через два — курятник, а через год я буду проводить выходные, закатывая триста банок огурцов под маминым чутким руководством.
Я набрала номер местного разнорабочего, узбека Алима, который помогал мне с вывозом строительного мусора.
— Алим, здравствуйте. Есть работа на завтра. Срочная. Надо убрать четыре грядки, выровнять землю и, если сможете, найти где-то газон. Да, снова. И ещё... мне нужно сменить замок на калитке. Прямо завтра утром.
Потом я вернулась в дом. Тётя Люба уже собирала сумки, гремя кастрюлями и что-то сердито бубня под нос. Мама сидела на диване и демонстративно смотрела в стену, вытирая сухие глаза платочком.
— Рассаду, — напомнила я, указывая на ящики. — В такси большой багажник.
— Не возьму! — рявкнула мама. — Пусть тут дохнет! Как и твоя совесть! Выкидывай, раз такая богатая!
— Хорошо, я выставлю на улицу, может, соседи заберут.
Мы ехали молча. Я была в своей машине, а они — в такси следом. Я проводила их до подъезда городской квартиры. Мама вышла из машины, хлопнув дверью так, что таксист вздрогнул.
— Ключи, — сказала я, протягивая руку.
— Что? — мама опешила.
— Ключи от моего дома. Отдай, пожалуйста.
— Да подавись ты своими ключами! — она порылась в необъятной сумке, выудила связку и швырнула мне под ноги. — Ноги моей там больше не будет! Подыхай там со своим газоном!
Они скрылись в подъезде. Я подняла ключи. Серебристый брелок звякнул об асфальт.
Вернувшись на дачу, я сначала вынесла ящики с рассадой за ворота. Написала на картонке: «Бесплатно. Сорт „Бычье сердце“ и ещё что-то». Через полчаса их забрала соседка, та самая Петрова с теплицей, смотревшая на меня как на сумасшедшую.
Потом я взяла швабру и два часа отмывала пол от земли. Вода в ведре становилась чёрной мгновенно. Я тёрла и тёрла, пока не исчез последний след чернозёма, пока не выветрился запах влажной земли и оладий.
Вечером, когда стемнело, я вышла на крыльцо. Передо мной чернели четыре уродливых шрама‑грядки, уродующие мой двор. В углу сиротливо валялись остатки засохшего рулонного газона.
Было тихо. Никто не гремел посудой, не учил меня жить, не рассказывал про пользу навоза.
Я открыла бутылку виноградного сока, налила полный бокал и села прямо на ступеньки.
Телефон пискнул. Сообщение от мамы: «Навоз привезут в 10 утра, телефон водителя я дала. Не будь глупой, прими машину, деньги-то уплочены. И полей редиску, жарко завтра будет».
Я заблокировала номер водителя. Потом подумала и перевела маме на карту пять тысяч рублей с пометкой «За навоз и моральный ущерб».
На следующий день Алим с помощником за три часа сровняли грядки с землёй. Замки на калитке и входной двери были заменены к обеду.
Прошла неделя.
Мама звонила трижды. Первый раз — чтобы сказать, что у неё прихватило сердце. Я вызвала ей «Скорую» на домашний адрес, но сама не поехала. Врач перезвонил, сказал, что кардиограмма в норме, просто нервы. Второй раз — чтобы спросить, не стыдно ли мне. Я сказала, что нет, и положила трубку. Третий раз звонила сегодня утром, голос был уже не такой воинственный.
— Марин, — сказала она. — Там у тёти Любы кабачки лишние. Может, заедешь, возьмёшь?
— Нет, мам, — ответила я, глядя, как по моему новому, пусть пока ещё не идеально ровному газону ползёт робот-газонокосилка. — Я не ем кабачки. Я покупаю их в магазине, когда нужно.
— Ну, дело твоё, — сказала она после короткой паузы. — А мы тут думали... Может, в следующие выходные на шашлыки? Я мясо замариную. Без грядок, честное слово. Просто посидим.
Я помолчала, слушая жужжание робота.
— Приезжайте, — сказала я. — В воскресенье, к обеду. Но ключи я тебе не дам. И если увижу хоть одну лопату — разверну машину прямо у ворот.
— Да поняла я, поняла, — буркнула мама. — Больно надо твою целину копать. Но укроп-то хоть можно в уголочке посеять? Чуть-чуть?
— Нет, мам. Укроп я куплю.
Я отключилась и легла в гамак. Надо мной шумели сосны, где-то куковала кукушка. Было странно осознавать, что для того, чтобы просто лежать и смотреть в небо в собственном доме, мне пришлось выдержать целую войну. Но, глядя на ровную зелёную траву, я точно знала: оно того стоило.