Иссиня-бледный свет сквозь заляпанное окно, как призрак, скользил по ободранным стенам. Кажется, это было целую вечность назад, в мутном омуте девяностых. Сколько мне тогда стукнуло? Лет семь, наверное, может, восемь. Возраст, когда мир уже не кажется волшебной сказкой, но еще не успел придавить своей чугунной плитой. Я уже тогда нутром чуяла фальшь, видела изнанку жизни, жесткую и неприглядную.
Мы с Ленкой сидели на продавленном диване, обитом когда-то горчичной рогожей, а теперь истерзанном до дыр. Сестра моя, старше на два года, с копной вечно растрепанных каштановых волос, казалась воплощением стойкости – или просто лучше умела скрывать свой страх. В нашей квартире, пропитанной запахом табака и безнадеги, голод был третьим, негласным жильцом. Он скреб когтями в животе, высасывал остатки энергии, оставляя лишь липкую апатию.
Мать… Она, как перекати-поле, вечно в поисках лучшей доли. Где ее носило в этот раз? Опять у подруги заливала свои горести дешевым портвейном, или крутила шашни с очередным "бизнесменом", надеясь вырваться из нищеты. Мне было все равно. Я даже не злилась. Просто устала. Устала ждать, устала надеяться, устала от вечного голода.
Брат, Санька, на десять лет старше, наш рыцарь без страха и упрека, ушел на "заработки". Обещал принести хоть что-нибудь поесть. Санька всегда был добытчиком, умел вертеться. Только вот время тянулось мучительно медленно. Каждая минута казалась часом, каждый час – вечностью.
Мы с Ленкой обыскали всю квартиру. Перерыли шкафы, заглянули под диван, даже в старом комоде с отломанной ручкой покопались. Тщетно. Кроме пыли, пустых бутылок из-под "Боржоми" (наша мать любила делать вид, что живет лучше, чем есть на самом деле) и окурков "Беломора" – ничего. Даже завалящей сушки не нашлось.
Зато соли – хоть отбавляй. В трехлитровой банке, крупная, каменная, как слезы. Вот и сидели мы, две маленькие одичавшие волчицы, макали пальцы в соль и облизывали. Вкус противный, солоновато-горький, но хоть какая-то иллюзия сытости. Казалось, от соли во рту противнее.
Ленка молчала, смотрела в окно невидящим взглядом. О чем она думала? Наверное, о том же, о чем и я – о куске хлеба, о тарелке горячего супа, о чем-то, что утолит этот адский голод, грызущий изнутри.
Я вспомнила, как однажды, еще до наступления "этой" жизни, мать приготовила пирог с яблоками. Аромат стоял на всю квартиру, сладкий, дурманящий. Яблоки, корица, ваниль… Казалось, что вместе с пирогом в наш дом ворвалось само счастье. Но то было давно, в другой жизни. Должно быть, приснилось.
В животе заурчало так, что Ленка вздрогнула.
– Есть охота? – спросила я, хотя вопрос был риторическим.
Ленка кивнула, не отрывая взгляда от окна. За стеклом серел унылый пейзаж: обшарпанные дома, грязные дворы, кучи мусора, занесенные снегом. Картина нашей жизни, как на ладони.
Время ползло, как раненая змея. Сумерки сгущались, наполняя квартиру липким мраком. В животе урчало все сильнее, к голоду прибавилась тошнота. Я чувствовала, как слабею, как тело наливается ватной тяжестью. Казалось, еще немного, и я просто потеряю сознание.
Вдруг Ленка вскочила с дивана.
– Идет! – закричала она, прильнув к окну.
Я подскочила следом, толкаясь и спотыкаясь. И действительно, в тусклом свете фонаря я увидела Саньку. Он шел, ссутулившись под тяжестью огромного мешка, перекинутого через плечо. Лицо осунувшееся, под глазами залегли тени, но в глазах горел огонек надежды.
Мы выскочили в коридор, как две сорвавшиеся с цепи собаки. Захлопали дверью, чуть не сбили Саньку с ног.
– Что там? Что принес? – затараторила Ленка, дергая брата за рукав.
Санька молча скинул мешок на пол. С грохотом.
– Манка, – коротко бросил он, вытирая пот со лба. – Целый мешок манки выменял.
Манка. Обычная манная крупа. Но в тот момент она казалась нам сокровищем, несметным богатством.
Мы с Ленкой кинулись к мешку, жадно разглядывая содержимое. Белые крупинки, как маленькие жемчужины, пересыпались в грязном коридоре.
– Сейчас кашу сварю, – сказал Санька, отталкивая нас от мешка. – Будет вам пир на весь мир.
Он повозился у плиты, разводя манку водой в старой эмалированной кастрюле. Вода из крана текла тонкой струйкой, еле слышно журча. Санька ругался сквозь зубы, но продолжал колдовать над кашей.
Запах появился не сразу. Сначала просто пахло сырой мукой, но потом, постепенно, запах стал меняться, становиться более насыщенным, аппетитным. Запах надежды.
Каша получилась густая, комковатая, в середине чуть сырая. Санька переборщил с солью, но в тот момент это не имело никакого значения. Мы ели ее жадно, глотая большими ложками, обжигая языки. Каша казалась нам нектаром богов, самым вкусным блюдом на свете.
Я помню, как слезы текли по моим щекам, смешиваясь с соленым вкусом каши. Слезы облегчения, слезы благодарности, слезы счастья. В тот момент я чувствовала себя самой счастливой девочкой на свете.
После каши мы долго не могли уснуть. Животы были набиты до отказа, в голове кружились обрывки воспоминаний, фантазий, надежд. Ленка посапывала рядом, уткнувшись мне в плечо. Санька курил на кухне, тихонько кашляя.
Я лежала и смотрела в потолок, на котором плясали причудливые тени от уличного фонаря. Вспоминала вкус манки, соленой, переваренной, но такой желанной. Вкус детства, вкус выживания, вкус надежды.
За окном завывала зимняя вьюга, заметая грязные дворы, обшарпанные дома, кучи мусора. Но мне было не страшно. Я знала, что пока мы вместе, мы справимся. Мы выживем. Мы вырвемся из этой нищеты. Обязательно вырвемся.
Утром я проснулась от запаха табака. Санька уже ушел на "заработки". Ленка еще спала, свернувшись калачиком на краю дивана.
Я встала, подошла к окну. На улице было светло и морозно. Снег искрился под лучами солнца, словно россыпь бриллиантов. Мир казался чистым и новым.
Я вдохнула морозный воздух полной грудью. В животе было тепло и сытно. Впереди был новый день. День, полный надежд.
Я улыбнулась своему отражению в грязном стекле. И пообещала себе, что однажды я обязательно выберусь из этого болота. Стану врачом, или учительницей, или космонавтом. Не важно. Главное – вырваться. И никогда не забывать вкус манки. Манки цвета надежды.
Прошли годы. Я выучилась, получила хорошую работу, купила квартиру. У меня есть все, что нужно для счастливой жизни. Но я до сих пор помню вкус манки. И каждый раз, когда вижу манную крупу в магазине, я вспоминаю свое детство, голод, холод и Саньку, который принес нам целый мешок надежды.
Ленка тоже устроилась. Работает бухгалтером. Вышла замуж, родила двоих детей. У нее все хорошо. Иногда мы встречаемся, вспоминаем прошлое, смеемся и плачем. И каждый раз, когда мы прощаемся, мы говорим друг другу: "Помнишь манку?". И в ответ слышим: "Как же ее забудешь?".
Мать… Она так и не изменилась. Все так же ищет лучшей доли, все так же пропадает где-то. Но мы с Ленкой не держим на нее зла. Мы все понимаем. Просто она такая.
А Санька… Он спился. Не выдержал. Сломался. Мы пытались ему помочь, но он не захотел. Он так и остался в тех девяностых, в том грязном коридоре, с мешком манки за плечами.
Иногда я думаю о том, что было бы, если бы Санька не принес ту манку. Что было бы, если бы мы умерли от голода. Наверное, ничего. Мир бы не изменился. Просто нас бы не было.
Но мы есть. Мы выжили. Благодаря манке, санниной заботе и нашей вере в лучшее. И я благодарна судьбе за то, что она подарила мне такое детство. Детство, полное лишений и страданий, но в то же время – детство, полное любви и надежды.
Я часто думаю о Саньке. О том, что он сделал для нас. Он отдал нам все, что у него было. Он пожертвовал собой ради нас. И я никогда этого не забуду.
Я знаю, что он смотрит на нас сверху. И я надеюсь, что он гордится нами. Что он видит, что его жертва была не напрасной. Что мы выжили, что мы стали лучше.
Я до сих пор люблю манную кашу. Но ем ее редко. Только когда мне хочется вспомнить детство. Когда мне хочется почувствовать себя маленькой девочкой, сидящей на продавленном диване в грязной квартире, с ложкой соленой манной каши в руке.
Каждый раз, когда я ем манную кашу, я вспоминаю Саньку. И говорю ему спасибо. Спасибо за все. За то, что он был, за то, что он есть, за то, что он всегда будет в моем сердце.
И я верю, что однажды мы встретимся. Там, на небесах. И вместе съедим тарелку манной каши. Каши цвета надежды.
***
Тот вечер врезался в память навсегда. Кажется, будто я до сих пор чувствую шершавость манки на языке и соленый привкус слез. С тех пор утекло много воды, жизнь не раз испытывала на прочность, но я всегда помнила тот урок: даже в самой кромешной тьме можно найти крошечный лучик надежды, за который стоит уцепиться.
После манки, конечно, жизнь не превратилась в сказку. Были и другие голодные дни, и холодные ночи, и страх перед завтрашним днем. Но мы уже знали, что не одни. У нас была семья, пусть и странная, неполная, но семья. Мы держались друг за друга, делили последнее, поддерживали в трудную минуту.
Ленка всегда была более практичной, земной. Она умела находить выход из самых сложных ситуаций, экономить каждую копейку, договариваться с людьми. Я же была более мечтательной, витала в облаках, верила в чудеса. Но вместе мы составляли идеальную команду.
Санька, после того случая с манкой, стал еще более ответственным. Он старался заработать как можно больше денег, чтобы мы ни в чем не нуждались. Он работал на нескольких работах, брался за любую подработку. Часто приходил домой уставший, измученный, но всегда находил в себе силы улыбнуться нам и спросить: "Как дела?".
Мать… Она, как и прежде, продолжала искать свое счастье. То работала продавщицей на рынке, то уборщицей в магазине, то гадала на картах. Но она всегда любила нас, по-своему. Просто у нее никогда не получалось быть хорошей матерью.
Время шло, мы росли. Закончили школу, поступили в институты. Ленка выбрала экономический факультет, я – филологический. Санька так и не получил высшего образования, но он был очень умным и талантливым человеком. Он много читал, интересовался историей, политикой, искусством.
После окончания институтов мы разъехались. Ленка вышла замуж и уехала в другой город. Я осталась в родном городе, устроилась на работу в школу. Санька продолжал жить с матерью.
Мы старались поддерживать связь, созванивались, переписывались, иногда приезжали друг к другу в гости. Но жизнь постепенно разводила нас в разные стороны. У каждого из нас была своя жизнь, свои заботы, свои проблемы.
Я вышла замуж, родила сына. Ленка тоже родила двоих детей. Санька так и не обзавелся семьей. Он говорил, что не хочет обременять никого своей жизнью.
Несколько лет назад Санька умер. Он умер внезапно, от сердечного приступа. Ему было всего 45 лет. Мы очень тяжело переживали его смерть. Казалось, что вместе с ним ушла часть нашего детства.
На похоронах мы с Ленкой стояли рядом, держались за руки и плакали. Мы вспоминали детство, манку, Саньку. Мы вспоминали все хорошее, что было в нашей жизни.
После похорон мы решили, что будем чаще встречаться. Что будем поддерживать друг друга. Что будем помнить Саньку.
Теперь мы стараемся приезжать друг к другу хотя бы раз в год. Мы ходим в кино, в театр, в кафе. Мы гуляем по городу, вспоминаем прошлое, смеемся и плачем.
И каждый раз, когда мы прощаемся, мы говорим друг другу: "Помнишь манку?". И в ответ слышим: "Как же ее забудешь?".
Манка. Это не просто еда. Это символ нашей жизни. Символ нашей семьи. Символ нашей надежды.
Я часто думаю о том, что было бы, если бы мы не выжили. Что было бы, если бы мы не встретили друг друга. Наверное, ничего. Мир бы не изменился. Просто нас бы не было.
Но мы есть. Мы выжили. Благодаря друг другу. Благодаря нашей любви. Благодаря нашей надежде.
И я благодарна судьбе за то, что она подарила мне такую жизнь. Жизнь, полную лишений и страданий, но в то же время – жизнь, полную любви и надежды.
***
Вечер. За окном тихо падает снег. В комнате горит торшер, создавая уютный полумрак. Я сижу в кресле, укрывшись теплым пледом, и читаю книгу. На столе стоит чашка горячего чая с лимоном.
Вдруг я слышу звонок в дверь. Я встаю и иду открывать.
На пороге стоит Ленка. Она улыбается мне своей доброй, искренней улыбкой.
– Привет, – говорит она. – Я тут мимо проезжала, решила заглянуть.
– Проходи, – говорю я, обнимая ее. – Как раз собиралась чай пить.
Мы проходим в комнату, садимся в кресла. Ленка снимает пальто и садится поближе к камину.
– Что читаешь? – спрашивает она, глядя на книгу, лежащую у меня на коленях.
– Да так, – отвечаю я. – Сборник рассказов Чехова.
– Чехов? – улыбается Ленка. – Люблю Чехова.
Мы начинаем разговаривать. О жизни, о работе, о детях. Ленка рассказывает мне о своих проблемах, я рассказываю ей о своих. Мы делимся друг с другом своими радостями и горестями.
Вдруг Ленка замолкает и смотрит на меня долгим, пристальным взглядом.
– Помнишь манку? – спрашивает она.
Я улыбаюсь.
– Как же ее забудешь? – отвечаю я.
Мы молчим несколько минут. В комнате стоит тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.
– Знаешь, – говорит Ленка, – я недавно думала о том, что было бы, если бы мы не выжили. Если бы мы не встретили друг друга.
Я смотрю на нее, ожидая продолжения.
– Наверное, ничего, – говорит она. – Мир бы не изменился. Просто нас бы не было.
– Наверное, – соглашаюсь я.
– Но мы есть, – говорит Ленка. – Мы выжили. Благодаря друг другу. Благодаря нашей любви. Благодаря нашей надежде.
Я беру ее за руку и крепко сжимаю ее ладонь.
– Спасибо тебе, – говорю я. – Спасибо за то, что ты есть.
– Спасибо тебе, – говорит Ленка. – Спасибо за то, что ты тоже есть.
Мы сидим молча, глядя друг на друга. В наших глазах – слезы. Слезы радости, слезы благодарности, слезы любви.
Мы выжили. И мы вместе. И это – главное.