— Твой брат сожрал весь кейтеринг, который я заказала для фуршета с коллегами! Он открыл коробки и ел руками прямо из лотков! Я выгнала его взашей, пока гости не пришли! А ты смеешь тащить его обратно и говорить, что «мальчик просто проголодался»?! Ему тридцать лет! Ты готов опозорить меня перед начальством, лишь бы твой брат набил брюхо за мой счет?!
Татьяна стояла в дверном проеме, уперев руки в бока, и её аккуратная укладка, сделанная час назад в салоне, казалось, наэлектризовалась от гнева. Она преграждала путь в квартиру, как пограничник на посту, но силы были явно неравны. Перед ней возвышался Борис, её муж, а за его широкой спиной, шмыгая носом и переминаясь с ноги на ногу, прятался Вадим — виновник торжества.
— Тань, отойди, не позорься перед соседями, — процедил Борис, грубо оттесняя жену плечом. Он вошел в прихожую по-хозяйски уверенно, таща за собой брата за рукав куртки, словно нашкодившего, но любимого пса. — Устрола истерику из-за бутербродов. Вадим с работы ехал, устал, заскочил к нам, а ты его на лестницу выставила, как собаку. У человека сахар, может, упал.
— Сахар у него упал? — Татьяна задохнулась от возмущения, отступая на шаг назад, чтобы не соприкоснуться с засаленной ветровкой деверя. — Борис, ты вообще меня слышишь? Это не бутерброды с колбасой! Это канапе с инжиром и утиной грудкой, это тарталетки с камчатским крабом! Я заплатила за это тридцать тысяч! Это для совета директоров, они придут через сорок минут!
Вадим, уже оказавшись в безопасности прихожей, осмелел. Он стянул шапку, обнажая вспотевший лоб, и шумно втянул носом воздух, в котором всё еще витал аромат дорогих закусок. На его подбородке жирным пятном блестел след от соуса песто, который он даже не потрудился вытереть.
— Да ладно тебе, Танюх, чё ты начинаешь? — прогудел он своим тягучим, вечно обиженным басом. — Ну перекусил мальца. Там порции-то — кот наплакал. Для кого это вообще готовят? Для птиц? Я две коробки открыл, так, на один зуб. И вообще, суховато у тебя мясо, я б майонезика добавил.
От этой простоты Татьяну передернуло. Она посмотрела на свои руки — идеальный маникюр, строгое платье-футляр, готовая улыбка бизнес-леди, которая сползла с лица полчаса назад, когда она вошла в гостиную и увидела этот апокалипсис.
Картина всё еще стояла перед глазами. Вадим сидел на ее бежевом диване, развалившись, как паша. На коленях у него стоял вскрытый бокс с брускеттами. Он брал их своими толстыми пальцами, откусывал начинку, а хлеб швырял обратно в коробку. Рядом, прямо на полированном журнальном столике, валялись скомканные салфетки и пробки от бутылок с минеральной водой, которые предназначались для гостей.
— Ты дал ему ключи, — не спросила, а утвердила Татьяна, глядя на мужа ледяным взглядом. — Я просила тебя сто раз: забери у него дубликат. Он приходит, когда нас нет, и роется в холодильнике. Но сегодня... Борис, сегодня ты перешел черту.
— Я дал ключи, потому что он мой брат! — рявкнул Борис, начиная раздражаться. Он скинул ботинки, не заботясь о том, чтобы поставить их ровно, и пнул один из них в сторону обувницы. — Родная кровь, понимаешь? Или тебе в твоем офисе совсем мозги промыли этими корпоративными ценностями? Для тебя кусок рыбы важнее человека? Он пришел, а тебя нет. Что ему, под дверью сидеть?
— Меня не было, потому что я была в парикмахерской! Готовилась к приему! — Татьяна чувствовала, как кровь стучит в висках. — Я прихожу, а тут свинарник! Он испортил сервировку! Он перелапал половину еды! Ты понимаешь, что мне теперь нечего ставить на стол?
— Ой, да не ной, — отмахнулся Борис, вешая куртку. — Закажи пиццу. Или суши эти свои. Мужики твои с работы тоже люди, пожрут и пиццу, не развалятся. А Вадика я голодным не оставлю. Проходи, брат, мой руки. Сейчас разберемся. Танька просто не в духе, ПМС, наверное.
Это пренебрежительное «Танька» и списание её гнева на физиологию подействовало как удар хлыстом. Борис даже не пытался вникнуть в суть проблемы. Для него её карьера, этот важный вечер, от которого зависело повышение, были просто блажью, игрой в «начальницу». Реальным был только Вадим — тридцатилетний детина, который нигде не работал дольше трех месяцев и вечно «искал себя», попутно объедая родственников.
— Не смей, — тихо сказала Татьяна, когда Вадим двинулся в сторону ванной, задевая плечом зеркало. — Не смей пускать его в гостиную. Если он сейчас сядет за стол...
— И что ты сделаешь? — Борис развернулся к ней, и в его глазах блеснул недобрый огонек. Он был ниже жены на полголовы, но сейчас пытался давить массой, нависая над ней. — Милицию вызовешь? На брата мужа? Из-за еды? Совсем с катушек слетела со своими бабками? Вадим будет есть. И будет есть то, что захочет. А ты, если тебе так важны твои гости, метнись в магазин и купи колбасы.
— Я никуда не пойду, — отчеканила Татьяна. — И его кормить не буду. Пусть убирается.
— Ну, это мы еще посмотрим, кто в этом доме хозяин, — усмехнулся Борис и, демонстративно взяв Вадима под локоть, потащил его не в ванную, а прямиком в гостиную, где на разгромленном столе сиротливо жались остатки разрушенного великолепия. — Пойдем, Вадюха. Сейчас мы оценим, чем там моя благоверная хотела кормить своих толстосумов. А то ишь ты, «утиная грудка». Простым людям, значит, жрать нельзя, только элите?
Татьяна осталась в коридоре одна. Из комнаты донесся звук отодвигаемого стула и громкий, чавкающий смешок Вадима. Часы в прихожей показывали семь вечера. До прихода генерального директора оставалось тридцать пять минут.
Татьяна вошла в гостиную, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, словно палуба корабля в шторм. Зрелище, открывшееся ей, было не просто неприятным — оно было кощунственным. Её идеально сервированный стол, над которым она колдовала всё утро, вымеряя расстояние между приборами по линейке, теперь напоминал поле битвы, где варвары одержали верх над цивилизацией.
Вадим уже сидел, развалившись на стуле, предназначенном для главного гостя — генерального директора. Он подтянул к себе большое овальное блюдо с нарезкой из пармской ветчины и дыни, бесцеремонно сдвинув в сторону хрустальную вазу с цветами.
— Ну вот, другое дело, — прогудел он, запихивая в рот сразу два ломтика ветчины. — А то «уходи», «уходи». Танька, ты чего такая нервная? Мясо, кстати, ничего, соленое только. Пивка бы к нему. Борь, у нас пиво есть?
Борис, стоявший рядом и наблюдавший за братом с видом благодетеля, хмыкнул и направился к бару.
— Пива нет, Вадюха, зато есть вино. Дорогое, наверное. Танька для своих буржуев плохoго не купит.
Он взял бутылку «Бароло», которую Татьяна берегла специально для сегодняшнего вечера, и, даже не ища штопор, начал сдирать фольгу ногтем.
— Поставь на место! — голос Татьяны прозвучал резко, как выстрел. Она рванулась к столу, пытаясь спасти хотя бы алкоголь. — Это коллекционное вино! Борис, ты совсем ослеп? Через полчаса здесь будут люди, от которых зависит мое повышение! Это не просто посиделки, это деловой этикет!
Борис оттолкнул её руку, легко, но обидно, словно отмахиваясь от назойливого ребенка.
— Да плевать я хотел на твой этикет, — сказал он спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Мой брат хочет пить. А ты жалеешь для него бутылку перебродившего винограда? Ты себя слышишь, Тань? Ты стала мелочной, жадной бабой. Деньги тебе глаза застили.
— При чем тут деньги?! — Татьяна смотрела на мужа и не узнавала его. В его взгляде не было ни капли сочувствия, только глухое, застарелое раздражение. — Это моя работа! Я готовилась к этому две недели! Я заказала кейтеринг, я наняла уборку! А твой брат пришел и превратил всё в свинарник за десять минут! Посмотри на стол!
Вадим, услышав о себе, перестал жевать и обиженно надул губы, не выпуская вилку из рук.
— Чё сразу свинарник-то? — прошамкал он с набитым ртом. — Ну, крошки упали. Ну, капнул немного. Подумаешь, трагедия. Салфеткой протри и всё. Ты, Тань, слишком заморачиваешься. Будь проще, и люди к тебе потянутся. А то ходишь, как королева, нос воротишь.
Он вытер жирные пальцы о край скатерти — белоснежной, льняной скатерти, которую Татьяна привезла из Италии. На ткани остались отчетливые оранжевые полосы от специй.
У Татьяны перехватило дыхание. Она смотрела на это пятно, как на смертельный диагноз. Всё было кончено. Сервировка уничтожена. Восстановить стол за оставшееся время было физически невозможно.
— Ты вытер руки о скатерть... — прошептала она, чувствуя, как внутри поднимается холодная, тяжелая волна отчаяния. — Ты просто взял и вытер руки о скатерть за двести евро.
— Опять она про бабки! — взревел Борис, наконец откупорив бутылку и разливая вино по первым попавшимся бокалам — для воды. — Ты можешь хоть минуту не думать о ценниках? Вадим — мой родной брат! Мы с ним в одной комнате выросли, из одной тарелки ели! А ты мне тут про скатерти лечишь! Да пусть он хоть сморкается в эту скатерть, он мне роднее, чем вся твоя свора директоров!
Он сунул бокал Вадиму, расплескав вино на полированную столешницу.
— Пей, брат. Не слушай её. Она просто забыла, откуда вылезла. Думает, если должность получила, так теперь бога за бороду ухватила. А по факту — обычная стерва, которая забыла, что такое гостеприимство.
— Гостеприимство? — Татьяна горько усмехнулась. — Гостеприимство, Боря, это когда гость уважает хозяев. А это — нашествие саранчи. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты сейчас не меня унижаешь. Ты себя унижаешь. Ты показываешь, что тебе плевать на мой труд, на мои усилия. Ты готов растоптать всё, что я строю, ради того, чтобы этот великовозрастный лоботряс набил желудок халявной едой.
— Халявной?! — возмутился Вадим, поперхнувшись вином. — Слышь, Борь, она меня попрекает! Я, между прочим, смену отпахал! Я устал! Я к брату зашел!
— Вот именно! — подхватил Борис, садясь напротив брата и демонстративно беря с блюда тарталетку с икрой. Он закинул её в рот целиком, даже не жуя, всем своим видом показывая: «Смотри, я ем твои драгоценности, и мне всё равно». — Ты, Таня, должна была сама ему стол накрыть. Встретить, накормить, напоить. А ты его выгнала. Знаешь, как это называется? Предательство семьи.
Татьяна смотрела на них — двух мужчин, сидящих за её испорченным столом. Один чавкал, разбрасывая крошки, другой пил вино из стакана для воды, глядя на неё с вызовом. В этот момент она поняла: они не остановятся. Никакие уговоры, никакие аргументы о карьере не сработают. Для Бориса это был способ самоутвердиться, способ показать ей её «место». Он мстил ей за её успех, за то, что она зарабатывала больше, за то, что в этом доме всё было куплено на её деньги. И инструментом его мести был этот жующий, неопрятный Вадим.
— Хорошо, — тихо сказала Татьяна. — Значит, семья важнее всего? Значит, гостеприимство превыше всего?
— Наконец-то дошло, — хмыкнул Борис. — Садись, жена. Налей брату ещё вина. И неси горячее, ты говорила, там стейки есть. Вадик мясо любит.
— Мясо? — переспросила Татьяна, и в её голосе появилась странная, пугающая легкость. — Конечно. Будет вам мясо.
Она развернулась и пошла на кухню. Но пошла она не к духовке, где томились стейки из мраморной говядины. Она подошла к раковине, взяла большое мусорное ведро и вернулась в гостиную.
Татьяна поставила мусорное ведро прямо на стол, сдвинув локтем остатки сервировки. Тяжелый пластик глухо стукнул о столешницу, и этот звук прозвучал как погребальный колокол для всего вечера. В комнате повисла секунда тишины — той самой, перед взрывом, когда фитиль уже догорел, но порох еще не вспыхнул.
— Ты что творишь? — первым очнулся Борис. Его глаза округлились, когда он увидел, как жена берет за край большое блюдо с пармской ветчиной и дыней — то самое, с которого Вадим только что таскал куски.
— Угощайтесь, — ледяным тоном произнесла Татьяна.
Одним резким движением она перевернула блюдо над ведром. Ломтики нежнейшего мяса, сочные кубики дыни, веточки мяты — всё это с влажным шлепком полетело в черный полиэтиленовый мешок.
— Танька, ты дура?! — взвизгнул Вадим, подскочив на стуле так, будто его ударило током. Он смотрел на исчезающую еду с таким неподдельным ужасом, с каким дети смотрят на сломанную любимую игрушку. — Это ж ветчина! Она денег стоит! Я не доел!
— Доедай, — Татьяна не смотрела на него. Она методично взяла следующую тарелку — с брускеттами и паштетом из кролика. — Ешьте. Вы же хотели поесть? Вы же так страдали от голода, что не могли потерпеть полчаса? Пожалуйста. Ни в чем себе не отказывайте.
Брускетты последовали за ветчиной. Хруст французского багета, ломающегося о край ведра, резанул по ушам.
— Прекрати немедленно! — заорал Борис, вскакивая и хватая жену за руку. Его лицо пошло красными пятнами, пальцы больно впились в ее запястье. — Ты совсем сбрендила на своей работе? Это еда! Мой брат голодный! Ты выбрасываешь продукты, когда в стране кризис, ты, зажравшаяся...
Татьяна вырвала руку с такой силой, что Борис отшатнулся. В её глазах не было ни истерики, ни слез. Там была пустота. Страшная, выжженная пустота, в которой больше не было места ни любви, ни уважению, ни попыткам сохранить лицо.
— Это не еда, Боря, — тихо, но отчетливо сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Это объедки. Твой брат превратил мой труд, мои деньги и мою карьеру в объедки. А свиньям, как известно, накладывают в корыто. Вот ваше корыто. Жрите.
Она схватила бутылку «Бароло», которую Борис так небрежно открыл пять минут назад. Вино, густое и темное, как венозная кровь, полилось в мусорный мешок, заливая ветчину и хлеб, превращая всё в отвратительное месиво. Запах дорогого алкоголя смешался с запахом разрушения.
— Ты больная... — прошептал Вадим, глядя на уничтоженное вино. Он даже привстал, словно хотел выхватить бутылку, но наткнулся на взгляд Татьяны и сел обратно, вжав голову в плечи. — Борь, она реально психованная. Пойдем отсюда, а?
— Нет, мы никуда не пойдем! — рявкнул Борис, окончательно теряя человеческий облик. Уязвленное самолюбие жгло его сильнее, чем вид испорченных продуктов. Он чувствовал, как рушится его власть, его маленький мирок, где он был главным, а жена — удобной функцией по обеспечению комфорта. — Она сейчас всё уберет! Слышишь, ты? Ты сейчас же достанешь нормальную еду! Из холодильника! И накроешь стол заново! Ты передо мной извинишься, перед братом извинишься! Ты меня позоришь!
Он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули уцелевшие бокалы. Один из них, не удержав равновесия, упал и разбился. Осколки брызнули на пол, но никто даже не обратил внимания.
— Позорю? — Татьяна медленно выпрямилась, отставив пустую бутылку. Она взяла со стола льняную салфетку, испачканную жирными пальцами Вадима, и брезгливо бросила её туда же — в ведро. — Боря, позор — это то, что сидит сейчас напротив меня. Позор — это тридцатилетний мужик, который не может заработать себе на обед и приходит гадить в чужой дом. Позор — это ты, который готов смешать с грязью собственную жену, лишь бы потешить свое эго перед этим ничтожеством.
— Заткнись! — Борис замахнулся, но ударить не решился. Что-то в её позе, в том, как она стояла — прямая, несгибаемая, с мусорным ведром как щитом, — остановило его. — Ты забываешься! Это и моя квартира тоже! Я имею право приводить сюда кого хочу! И кормить кого хочу!
— Имеешь, — кивнула Татьяна. Она взяла последнюю уцелевшую тарелку — с деликатесными сырами. — Но только за свой счет. А пока за всё плачу я, правила устанавливаю я. И правило номер один: паразитов здесь не кормят.
Сыр полетел в ведро. Вадим издал сдавленный звук, похожий на стон умирающего животного. Его лицо выражало смесь обиды и искреннего непонимания: как можно так поступать с едой, когда он, Вадим, так хочет кушать? Он потянулся к столу, схватил единственный уцелевший кусочек колбасы, который упал мимо ведра, и быстро, пока не отобрали, сунул его в рот.
Это движение было настолько жалким, настолько животным, что Татьяну едва не вырвало.
— Господи, — выдохнула она, глядя, как деверь торопливо жует, косясь на мусорное ведро, словно прикидывая, нельзя ли достать что-то еще. — Вы даже не люди. Вы... функции пищеварения.
— Да пошла ты! — Вадим проглотил кусок, не разжевывая, и, почувствовав, что терять нечего, перешел в наступление. — Сама виновата! Наставила тут... выпендриваешься перед своими начальниками. А простым людям и сесть негде! Жадная баба! Борька, как ты с ней живешь вообще? Она ж тебя ни во что не ставит!
— Вот именно! — подхватил Борис, чувствуя поддержку. — Ты меня не уважаешь! Ты думаешь, если ты зарабатываешь, то можешь мной помыкать? Да я мужик! Я глава семьи!
— Глава семьи? — Татьяна горько усмехнулась. Она вытерла руки влажной салфеткой, словно касалась чего-то заразного. — Глава семьи, Боря, это тот, кто решает проблемы, а не создает их. Глава семьи защищает свой дом, а не тащит в него грязь. А ты... ты просто обслуживающий персонал для своего брата. Прислуга.
— Что?! — Борис побагровел. — Да я тебя...
В этот момент зазвонил телефон Татьяны. Мелодия, строгая и деловая, разрезала душный воздух скандала. На экране высветилось имя: «Секретарь Совета Директоров».
Татьяна посмотрела на телефон, потом на мужа, потом на гору испорченной еды в мусорном ведре. До прихода гостей оставалось семь минут.
— Ну что? — злорадно ухмыльнулся Борис, скрестив руки на груди. — Давай, отвечай. Скажи им, что ты истеричка. Что ты выкинула их ужин в помойку, потому что пожалела кусок хлеба родному человеку. Давай, позорься. Пусть знают, с кем имеют дело.
Татьяна медленно взяла телефон. Её палец завис над зеленой кнопкой. Она подняла глаза на мужа. В её взгляде больше не было ни гнева, ни боли. Только холодный расчет хирурга, который понял, что конечность спасти нельзя — придется ампутировать.
— Ты прав, Боря, — сказала она ровным голосом. — Им действительно стоит знать, с кем они имеют дело. И тебе тоже.
Она провела пальцем по экрану, принимая вызов.
— Алло, Елена Сергеевна? Да, добрый вечер. — Голос Татьяны звучал пугающе ровно, словно она диктовала список покупок, а не отменяла встречу года. Она даже улыбнулась своему отражению в темном окне — хищной, неестественной улыбкой. — У нас форс-мажор. В доме авария, прорвало канализацию. Да, запах ужасный, находиться невозможно. Переносим ужин в «Dr. Живаго». Я уже подтвердила бронь, вас там ждут через двадцать минут. Я подъеду. Извините за неудобства. До встречи.
Она нажала «отбой» и медленно опустила телефон в сумочку. В комнате повисла пауза, но она была не тяжелой, а звенящей от напряжения, как натянутая до предела струна.
— Ну вот, — самодовольно хмыкнул Борис, расплываясь в торжествующей ухмылке. Он решил, что победил. Жена сдалась, прогнулась, убрала своих «важных шишек» подальше, чтобы не мешать семейному отдыху. — Сразу бы так. И не пришлось бы цирк устраивать. Ресторан — это правильно. Там и накормят, и уберут, и нам мешать не будут. А мы с Вадюхой тут посидим, пообщаемся.
— Точно, — поддакнул Вадим, уже примериваясь к холодильнику взглядом. — Тань, ты только карточку оставь. Или налички дай. Мы пиццу закажем, раз уж ты всё в помойку выкинула. И пива. Стресс снять надо, ты нас довела.
Татьяна посмотрела на мужа, потом на деверя. В её взгляде было что-то от энтомолога, рассматривающего под микроскопом особо неприятных насекомых.
— Пиццу? — переспросила она мягко. — Посидите?
Она развернулась и пошла на кухню. Мужчины переглянулись, расслабляясь. Борис даже позволил себе шлепнуть брата по плечу: мол, учись, как надо баб воспитывать. Но Татьяна вернулась не с кошельком. В руке она сжимала большую синюю бутылку геля для чистки сантехники с красным колпачком.
— Что ты делаешь? — голос Бориса дрогнул, сменив торжество на тревогу.
Татьяна молча подошла к мусорному ведру, где вперемешку с деликатесами лежали остатки её уважения к мужу, и щедро, от души, плеснула густую едкую жижу прямо в центр. Резкий химический запах хлора мгновенно ударил в нос, перебивая ароматы сыра и вина.
— Ты чё творишь?! — взвизгнул Вадим, отшатываясь. — Воняет же!
Но Татьяна не остановилась. Она решительно шагнула к распахнутой двери в кухню.
— Нет! — заорал Борис, понимая, к чему идет дело. Он вскочил, опрокинув стул, но не успел.
Татьяна рванула дверцу холодильника. На полке стояла большая кастрюля с борщом, сваренным вчера. Она сорвала крышку и перевернула бутылку с химикатами прямо над кастрюлей. Густая синяя струя с бульканьем ушла в красный навар. Следующим был пакет молока. Потом — открытая пачка сосисок. Потом — контейнер с пловом. Она поливала продукты методично, холоднокровно, словно проводила дезинфекцию в чумном бараке.
— Ты сумасшедшая! — Вадим закрыл нос рукавом, его глаза слезились от едких паров. — Ты еду отравила! Борька, она психопатка! Вызывай дурку!
Татьяна швырнула пустую бутылку на пол. Пластик гулко ударился о плитку.
— В этом доме больше нет еды, — сказала она, вытирая руки влажной салфеткой. — И паразитов здесь кормить больше нечем. Вон отсюда. Оба.
— Ты не посмеешь! — Борис побагровел, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он шагнул к ней, нависая всей массой. — Это мой дом! Я здесь живу! Ты не выгонишь меня из собственной квартиры из-за какой-то жратвы!
— Твой дом? — Татьяна рассмеялась, и смех этот был страшнее крика. — Боря, у тебя здесь только зубная щетка и долги по кредитке, которые я закрываю. Квартира куплена до брака. Ипотека на мне. Ремонт на мне. Ты здесь — гость. Причем гость, который засиделся.
— Ах ты тварь меркантильная... — прошипел он, замахиваясь.
— Только попробуй, — тихо сказала Татьяна, не отступая ни на шаг. — Только тронь. Я сниму побои и посажу тебя. Ты знаешь, у меня хватит на это и денег, и связей. А теперь пошли вон. Я хочу проветрить помещение от вашего духа.
Она развернулась и пошла в прихожую. Схватив с вешалки куртку Бориса, она швырнула её на лестничную площадку, даже не открыв вторую дверь тамбура. Следом полетела засаленная, пахнущая потом ветровка Вадима.
— Одевайтесь. Или пойдете так.
Вадим, видя, что шутки кончились, и что еды здесь точно не будет, бочком протиснулся к выходу, стараясь не смотреть на разъяренную хозяйку. Ему было плевать на семейные разборки, ему было страшно и хотелось курить.
— Тань, ну ты чего, ну перебесилась и хватит, — забормотал он, натягивая ботинки. — Мы уйдем, уйдем. Борь, пошли, она не в себе.
— Я никуда не пойду! — уперся Борис. Его лицо перекосило от бессильной злобы. — Ты пожалеешь, Таня! Ты на коленях приползешь! Кому ты нужна будешь, старая грымза с карьерой? Одной подохнуть хочешь?
— Лучше одной, чем с глистами, — отрезала Татьяна. Она подошла к мужу вплотную, глядя ему в глаза с нескрываемым презрением. — Ты жалок, Боря. Ты выбрал брата? Вот и живи с ним. Пусть он тебя кормит. Пусть он тебе стирает. Пусть он тебя слушает. Вон!
Она толкнула его в грудь. Не сильно, но в этом толчке было столько решимости, что Борис отступил. Он споткнулся о порог, вываливаясь на лестничную клетку.
— Ключи! — вдруг спохватился он, шаря по карманам. — Отдай ключи, сука! Мы без ключей!
Татьяна увидела связку на тумбочке. Связку Бориса и тот самый дубликат, который лежал рядом с кепкой Вадима. Она сгребла металл в кулак.
— Ключи? — она взвесила связку в руке. — Зачем они вам? Сюда вы больше не вернетесь.
Она с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед носом мужа. Лязгнули замки. Один оборот. Второй. Верхний замок. Ночная задвижка.
С той стороны раздался глухой удар, потом еще один. Борис колотил в дверь ногами, орал матом, проклиная её, её работу, её деньги и её кейтеринг. Вадим что-то бубнил на заднем плане, требуя вызвать такси.
Татьяна прижалась спиной к холодной стали двери. Сердце колотилось где-то в горле, но слез не было. Было только ощущение невероятной, оглушительной легкости. Словно она сбросила с плеч мешок с гнилым мусором, который тащила годами.
В квартире воняло хлоркой, дорогим вином и разрушенной жизнью. До встречи в ресторане оставалось пятнадцать минут.
Она прошла в ванную, перешагнув через лужу соуса на паркете. Умылась ледяной водой, смывая с себя этот вечер. Поправила макияж. Взяла сумочку.
Выходить она будет через полчаса, когда они устанут орать и уйдут искать ночлег. Или вызовет охрану жилого комплекса, чтобы вышвырнули бродяг из подъезда. Это было уже неважно. Технические детали.
Главное она сделала. Дезинфекция проведена успешно.
Татьяна посмотрела на испорченный стол, на залитую химикатами кастрюлю и впервые за вечер искренне улыбнулась.
— Приятного аппетита, мальчики, — прошептала она в пустоту и начала вызывать такси бизнес-класса…