Письмо пришло под шум дождя, что стучал по крыше моей квартиры на Гороховой — конверт пах мокрой шерстью и дымом, будто его везли через весь Петербург в раскрытой коляске. Я сидел над старыми делами, перечитывая показания по делу о краже на Апраксином дворе, и чернила у меня с утра были особенно злобные — расплывались на бумаге, будто насмехаясь над моей попыткой навести порядок. Стук в дверь раздался как раз когда я решил отложить перо и налить себе чаю.
Впрочем, чай потом. Сначала — гость.
На пороге стоял письмоводитель из губернской канцелярии, мелкий чиновник с бегающим взглядом и воротником, который душил его сильнее, чем положено по чину. Звали его Семён Ильич Ковригин, и я его знал — дотошный, до противности, но честный. Честность в канцелярии — редкость, как сохранившиеся зубы у шестидесятилетнего.
— Егор Петрович, — он переступил порог, отряхивая капли с сюртука. — Дело одно… странное. Не по моей части, но велено к Вам.
Я кивнул на стул у окна. Дождь за стеклом превратил улицу в серое пятно, фонари едва светились сквозь туман — осень в Петербурге всегда пахнет сыростью и тайнами, которые лучше бы оставались невысказанными.
— Слушаю, Семён Ильич.
Ковригин сел, помяв в руках шапку. Он явно не знал, с чего начать, и я его не торопил. В мои годы торопиться — значит упустить деталь, а детали, как правило, и есть суть дела.
— Вдова коллежского асессора Воронцова, — наконец произнёс он. — Наталья Ильинична. Муж её, Алексей Петрович, в августе помер. Болезнь какая-то… лёгкие, кажется. Три месяца прошло.
Я ждал. Ковригин говорил отрывисто, будто выдавливал слова.
— А на прошлой неделе она письмо получила. Из Твери. От чьего-то имени — мол, сестра мужа пишет, беспокоится о здоровье тётушки. Просит приехать, пока не поздно.
— И что странного? — спросил я, хотя уже понимал: письмо — это только начало.
— Тётушки у Воронцова не было, Егор Петрович. Никакой. Родственников — кот наплакал, и все на виду. Сестры тоже не было. Вдова в канцелярию пришла, сама принесла письмо — говорит, страшно ей. И непонятно.
Я взял конверт, который Ковригин протянул мне дрожащей рукой. Бумага дешёвая, печать размыта от влаги. Адрес выведен аккуратным почерком, но без особых примет — обычная почтовая отправка, каких тысячи проходят через губернскую почту каждый месяц.
Внутри — листок, сложенный вчетверо. Я развернул. Текст короткий, написан тем же почерком:
«Дорогая Наталья Ильинична, пишу Вам с печальной вестью — здоровье тётушки ухудшается с каждым днём, особенно тревожит её кашель по ночам. Прошу Вас, не медлите с приездом, пока она ещё может узнать близких. С глубочайшим почтением, Екатерина Павловна.»
Я перечитал дважды. Кашель по ночам. Здоровье тётушки. Что-то в этой фразе царапнуло, но я пока не понимал — что.
— Вдова что говорит? — спросил я, откладывая письмо.
— Говорит, муж перед смертью что-то упоминал… о тётушке. Но она думала — бред от болезни. Он бредил, спрашивал, здорова ли тётушка. Она не понимала, о ком речь. А теперь вот письмо.
Стоп. Я забыл сказать — Ковригин принёс не только письмо. Была ещё одна бумага, тонкая, пожелтевшая по краям. Записка, которую вдова нашла среди вещей мужа после его смерти. На ней — всего несколько слов, выведенных дрожащей рукой:
«Если спросят о здоровье тётушки — не верь. Это знак.»
Теперь я понял, почему вдова испугалась. И почему пришла в канцелярию.
— Кто знал об этой записке? — спросил я.
— Только вдова. И теперь Вы, Егор Петрович. И я.
Ковригин посмотрел на меня с надеждой. Он хотел, чтобы я знал ответы. В мои годы люди ждут ответов, даже когда ты сам их не имеешь.
— Ладно, — сказал я, вставая. — Поедем к вдове. Но сначала — что Вы знаете о самом Воронцове? Чем занимался, с кем общался, были ли враги?
Ковригин замялся. Потом ответил:
— Казначеем был. В провиантской комиссии. Денежные суммы, отчёты… После смерти ревизию проводили — всё чисто. Ни копейки не найдено.
Чисто. Это слово в канцелярии значит многое и ничего одновременно. Ревизии бывают разные — одни ищут правду, другие ищут, чтобы не найти.
— А кто ревизию проводил? — спросил я, хотя уже догадывался.
— Начальник его же комиссии. Коллежский советник Логинов.
Я кивнул. Дождь за окном усилился, и туман сгустился так, что соседний дом исчез из виду. Осень — время, когда Петербург прячет свои тайны особенно тщательно.
Но одна деталь не давала мне покоя. Если Воронцов знал о «тётушке» — знал достаточно, чтобы оставить предостережение — значит, он ждал чего-то. Или кого-то.
И этот кто-то теперь писал его вдове.
Дом вдовы Воронцовой стоял на Фонтанке, у самого воды — двухэтажный, с мезонином и ставнями, которые скрипели на ветру. Калитка была открыта, и дворник, старик с лицом, похожим на печёное яблоко, проводил нас глазами, но ничего не сказал. Ему, вероятно, было всё равно, кто приходит в этот дом — за годы он навидался всякого.
Наталья Ильинична встретила нас в гостиной. Женщина лет сорока, с усталым лицом и руками, которые она то и дело теребила — признак долгого напряжения. На столе стоял самовар, уже остывший, и лежала вязаная шаль, которую она явно хватала при нашем стуке.
— Егор Петрович, — она склонила голову. — Благодарю, что пришли.
Я сел на предложенный стул. Ковригин остался стоять у двери — он чувствовал себя лишним и не скрывал этого.
— Расскажите мне о муже, — сказал я. — Всё, что сочтёте важным. Даже если кажется мелочью.
Наталья Ильинична помолчала. Потом начала говорить — тихо, с паузами, будто перебирала бусины в уме.
— Алексей Петрович был… осторожным человеком. Не люблю слово «скрытный», но он многое держал при себе. Особенно последние два года. Стал раздражительным, плохо спал. Просыпался среди ночи, что-то записывал при свече. Я спрашивала — он отмахивался. Говорил, казначейские дела.
— Он упоминал кого-то по имени? Коллег, друзей?
— Часто говорил о Логинове. Начальнике своём. С уважением, но… как бы сказать? С опаской. Однажды, месяца за три до болезни, он вернулся домой поздно. Бледный. Я спросила, что случилось. Он ответил: «Ничего особенного. Просто кое-что узнал о Логинове».
— И что именно? Вы не спрашивали?
— Спрашивала. Он сказал: «Лучше тебе не знать, Наташа. Для твоего же блага».
Я сделал пометку в уме. Логинов. Провиантская комиссия. Ревизия, которая ничего не нашла.
— А слуги? — спросил я. — Кто жил в доме?
— Дворник, Вы видели. Егор, старый. Лакей, Петруша — он сейчас у сестры в Луге, я отпустила после смерти мужа. И горничная, Дуняша. Она здесь, на кухне.
Я попросил позвать Дуняшу. Горничная вошла, вытирая руки о фартук. Девица лет двадцати пяти, с круглым лицом и быстрыми глазами — такие всё замечают, даже когда делают вид, что не видят.
— Дуняша, — сказал я. — Скажи мне, господин твой в последние месяцы что-нибудь необычное делал? Или говорил?
Она переступила с ноги на ногу. Потом ответила:
— Был случай, Егор Петрович. Барин попросил меня отнести письмо. Тайком. Велел на почту не сдавать, а лично в руки — человеку на постоялом дворе у Московской заставы.
— Когда это было?
— В начале лета. Июнь, кажется. Или май.
— Кому отдала?
— Человеку в чёрном сюртуке. Лицо не разглядела — шляпа с полями. Он ждал у коновязи. Взял письмо, кивнул, и уехал.
Ещё одна деталь. Воронцов вёл тайную переписку. Вопрос — с кем и о чём.
Я поблагодарил Дуняшу и отпустил. Наталья Ильинична сидела бледная.
— Я не знала, — тихо сказала она. — Он мне не говорил.
— Это ещё не значит, что он виноват в чём-то, — ответил я. — Но значит, что у него были секреты. И кто-то теперь пытается добраться до Вас, чтобы их найти.
Мы прошли в кабинет Воронцова — небольшую комнату на втором этаже, с окнами на Фонтанку. Письменный стол, два шкафа с книгами, сундук в углу. Я попросил хозяйку не трогать ничего, пока я не осмотрю.
Сундук оказался пуст — или казался пустым. Я простучал дно. Глухой звук. Потом — другое место, звонче. Там, под фальшивым дном, лежала пачка бумаг. Счёта, расписки, список имён.
И одно письмо без подписи, с единственной фразой:
«Тётушка ждёт. Не подводи.»
Теперь я понимал. «Тётушка» — не человек. Это код. И Воронцов был в это втянут — глубже, чем казалось.
— Кто такой Логинов? — спросил я Ковригина, когда мы вышли из дома.
Он пожал плечами.
— Коллежский советник. Служит в комиссии лет десять. Репутация… чистая. Но поговаривают, он близок с подрядчиками, которые поставляют провиант армии.
Подрядчики. Армия. Деньги. Картинка складывалась, но чего-то не хватало.
Я решил нанести визит лично коллежскому советнику Логинову. Но прежде — заехать в архив, поднять дела провиантской комиссии за последние два года. Если там есть расхождения, я их найду.
Ковригин заколебался.
— Егор Петрович, а если… если Воронцов действительно был замешан? Вдова тогда…
— Если был замешан, — перебил я, — то вдова — последняя, кто об этом знал. А если нет — то она в опасности. В любом случае, нам нужно докопаться до правды.
Дождь к тому времени прекратился, но туман остался. Он стелился по Фонтанке, скрывая воду и противоположный берег. В этом тумане легко было потеряться — и легко спрятать то, что не должно быть найдено.
Но я уже знал: «тётушка» — ключ. И кто-то очень хотел, чтобы вдова привела его к этому ключу.
Архив провиантской комиссии находился в здании на набережной Мойки — сыром, с пахнущими плесенью стенами и окнами, через которые едва пробивался серый свет. Смотритель, древний старик с бакенбардами как у Александра I, проводил меня вглубь, где хранились дела за последние годы.
Я нашёл то, что искал, через два часа. Расхождение — небольшое, на первый взгляд. Сумма в двести рублей, проведённая по двум разным статьям в один и тот же день. Подпись Воронцова на одной бумаге, Логинова — на другой.
Двести рублей. Не много, но и не мало. Достаточно, чтобы заметить, если знаешь, куда смотреть.
Я сделал выписку и спрятал в карман сюртука. Потом — к Логинову.
Коллежский советник жил на Невском, в доме с лепниной и медными ручками на дверях. Лакей проводил меня в кабинет, где хозяин сидел за столом, перебирая бумаги. Логинов был человеком лет пятидесяти, с округлым лицом и мягкими манерами, которые настораживали больше, чем открытая грубость.
— Егор Петрович Сытин, — сказал он, вставая. — Слышал о Вас. Чем обязан?
— Дело о Воронцове, — ответил я, не садясь. — Его вдове пришло странное письмо. Я хотел бы задать несколько вопросов.
Логинов чуть прищурился. Или мне показалось.
— Печальная история. Воронцов был хорошим человеком. Болезнь… неожиданная.
— Вы проводили ревизию после его смерти?
— Разумеется. Все дела в порядке. Алексей Петрович был аккуратен до педантизма.
Я достал выписку из архива и положил на стол.
— Двести рублей. Двойная проводка. Ваша подпись и подпись Воронцова.
Логинов посмотрел на бумагу. Лицо его не дрогнуло.
— Ошибка писаря. Воронцов заметил, и мы исправили. Разве он не говорил Вам?
— Он умер, — напомнил я. — А перед смертью оставил записку. О «тётушке».
Теперь я увидел — что-то мелькнуло в глазах Логинова. Он овладел собой мгновенно, но я заметил.
— Тётушка? — переспросил он. — У Алексея Петровича не было тётушки.
— Вот именно, — сказал я. — Но кто-то пишет его вдове, будто она есть. И я думаю, Вы знаете кто.
Логинов встал из-за стола. Он был выше меня ростом и держался с достоинством человека, который привык командовать.
— Егор Петрович, — произнёс он тихо. — Вы старый человек. Не усложняйте себе жизнь. Это дело — закрыто.
— Для кого закрыто, а для кого — нет, — ответил я. — Воронцов что-то знал. И за это его убрали.
— Болезнь, — жёстко сказал Логинов. — Врачи подтвердили.
— Врачи видели то, что им показали. А я вижу то, что есть. «Тётушка» — это код. И Воронцов успел его расшифровать, прежде чем его убили.
Логинов молчал. Потом — и это было его ошибкой — он подошёл к шкафу и открыл ящик. Я не двинулся с места, но держал руку на трости, внутри которой был спрятан пистолет. В мои годы не грех иметь при себе защиту.
Но он достал не оружие. Письмо.
— Вы правы, — сказал он, подавая мне листок. — Это я написал вдове. Но не ради того, о чём Вы думаете.
Я взял письмо. Тот же почерк, что и в конверте.
— Объясните.
Логинов сел, тяжело опустившись в кресло. Человек, который минуту назад излучал уверенность, вдруг постарел на десять лет.
— Воронцов и я… мы были в доле. Подрядчики платили нам за то, чтобы мы закрывали глаза на недовес в поставках. Небольшой — так казалось в начале. Потом суммы выросли. Воронцов занервничал. Хотел выйти. Я… я был против.
— И Вы его убили?
— Нет! — Логинов ударил ладонью по столу. — Я не убивал! Он умер сам. Болезнь — настоящая. Но он успел спрятать документы. Те, которые компрометируют нас обоих. «Тётушка» — это место. Тайник. Он мне говорил, но не сказал где. Я думал, вдова знает.
— И Вы решили её напугать. Чтобы она привела Вас к тайнику.
— Да. Глупо. Но я боялся. Если документы попадут не в те руки…
— Они уже не в те руки, — сказал я. — Они у меня.
Я достал бумаги из сундука Воронцова, которые забрал из дома вдовы. Логинов посмотрел на них и понял — всё кончено.
— Как Вы нашли? — тихо спросил он.
— «Кашель по ночам», — ответил я. — В Вашем письме. Воронцов в своей записке писал о «знаке». Но не о самом тайнике. Я догадался: кашель — это звук. Стук. Фальшивое дно в сундуке, которое стучит при открывании. Воронцов был осторожен — он оставил подсказку только для того, кто знает, что искать.
Логинов закрыл глаза.
— Что будет теперь?
— Теперь, — сказал я, — Вас ждёт суд. А вдова — покой. Её муж не был честным человеком, но он пытался исправить то, что сделал. И это его погубило.
Я вышел из дома Логинова, оставив его под присмотром двух городовых, которых вызвал заранее. Туман над Мойкой густел, но мне было всё равно. Дело закрыто. Ещё одно.
Суд над Логиновым состоялся через месяц. Коллежского советника признали виновным в казнокрадстве и злоупотреблении служебным положением. Документы, которые я изъял из сундука Воронцова, стали главной уликой — расписки, счета, имена подрядчиков. Сеть расхищения казённых средств тянулась выше, чем я предполагал, но это уже не моя забота. Пусть другие разбираются.
Наталью Ильиничну оправдали. Она ничего не знала о делах мужа — это было очевидно с самого начала. После суда она продала дом на Фонтанке и уехала к родным в Тверь. Не знаю, нашла ли она там покой, но по крайней мере — её больше не тревожили письма о «здоровье тётушки».
Что до самого Воронцова… он остался в тени. Человек, который пытался выйти из преступного сговора, но не успел. Его записка вдове — «Если спросят о здоровье тётушки — не верь. Это знак» — была предостережением. Он знал, что за ним придут. Знал, что его болезнь — не случайность. Но он успел спрятать улики так, чтобы они попали в руки тому, кто сможет ими распорядиться правильно.
Я вернулся в свою квартиру на Гороховой. Дождь за окном сменился первым снегом — зима наступала рано в этом году. Чернила на столе снова расплывались, и я подумал, что пора заменить их на новые. Или просто — пора отдохнуть.
Дело закрыто. Вдова в безопасности. Преступник наказан. Всё как должно быть.
Но иногда, по ночам, я вспоминаю эту фразу — «здоровье тётушки». Как просто и как страшно. Человек умирает, а его слова продолжают жить, превращаясь в ключ, в предостережение, в тайну, которую предстоит разгадать.
Может, поэтому я всё ещё занимаюсь этим делом. В мои годы люди обычно сидят у камина и вспоминают прошлое. Я же продолжаю разбирать чужие тайны, одну за другой, как пожелтевшие страницы в старом архиве.
Завтра придёт новое дело. Новая загадка. Новый человек, который нуждается в ответах.
А пока — свеча догорает, и снег за окном ложится на мокрые крыши Петербурга.
Если Вам пришлась по душе эта история — приходите завтра. В архиве ещё много дел, ждущих своего часа.