Все началось с обычного вторника. Я вернулась с работы около семи вечера, усталая, но довольная: на работе сдала квартальный отчёт, начальница похвалила. В прихожей меня встретил кот Барсик, потёрся о ноги и сразу побежал к своей миске – требовал ужин. Я насыпала ему корма, погладила и пошла на кухню ставить чайник. За окном моросил дождь, в квартире было тепло и тихо. Я думала, что сейчас выпью чаю с мятой, полистаю ленту в телефоне и лягу спать пораньше.
Но планам не суждено было сбыться. Ровно в половине восьмого хлопнула входная дверь. Дима пришёл с работы. Я услышала, как он бросил портфель в прихожей, скинул ботинки и, не раздеваясь, прошёл на кухню. Обычно он заходил, чмокал меня в щеку и говорил: «Привет, рыбка, что на ужин?» Но в этот раз всё было иначе.
Он сел напротив меня за маленький кухонный стол, положил перед собой какой-то лист бумаги и уставился на меня тяжёлым взглядом. Я даже не сразу поняла, что происходит.
– Елена, нам нужно серьёзно поговорить, – произнёс он ледяным тоном.
Я поперхнулась чаем. За девять лет брака он никогда не называл меня полным именем в такой официальной манере. Сердце ёкнуло.
– Дима, что случилось? Ты меня пугаешь, – сказала я, стараясь говорить спокойно.
Он подвинул ко мне листок, исписанный его корявым почерком. Я увидела столбики цифр: продукты, коммуналка, бензин, кредит за машину.
– Я устал быть дойной коровой, – выпалил он, глядя куда-то в сторону. – Я посчитал свои расходы за последние полгода. Ты, конечно, работаешь, но твоя зарплата – это слёзы. По факту всю квартиру, машину, отпуск и еду тяну я. Я так больше не могу.
У меня перехватило дыхание. Да, он получает больше, это правда. Я бухгалтер в небольшой фирме, у меня около сорока тысяч, у него – около ста. Но я никогда не сидела у него на шее! Я покупала продукты, платила за интернет и домашний телефон, покупала одежду себе и ему, когда видела что-то хорошее, записывала кота к ветеринару, оплачивала его прививки. А ремонт в ванной? Его отец делал нам бесплатно, но материалы покупали мы, и я отдала за плитку и сантехнику почти пятьдесят тысяч из своей премии.
– Дима, ты в своём уме? – только и смогла выдавить я. – Ты серьёзно?
– Абсолютно. С этого месяца у нас раздельный бюджет, – он ткнул пальцем в листок. – Я всё расписал. Квартплата пополам. Продукты: каждый покупает себе сам. Если ты готовишь на двоих – я скидываюсь тебе на ингредиенты по чеку. Интернет и телефон – пополам. Даже за кота – пополам, потому что он общий.
Я смотрела на эти строчки и не верила своим глазам. Девять лет брака. Девять! Мы познакомились на третьем курсе, поженились сразу после университета. Вместе копили на первый взнос за эту квартиру, вместе выбирали мебель, вместе плакали, когда не получалось забеременеть, вместе радовались, когда купили машину. И вот теперь он сидит напротив и предлагает делить копейки.
– А любовь? А «мы семья»? – тихо спросила я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
– Любовь любовью, а деньги врозь, – отрезал он. – Современный мир так живёт. Тем более детей у нас нет, так что делить нам нечего. Так что, дорогая, учись считать. Ты же бухгалтер, тебе и карты в руки.
Он встал, открыл холодильник, достал банку пива, сорвал крышку и, не оглядываясь, ушёл в комнату. Через секунду оттуда загремел телевизор – он включил футбол на полную громкость.
Я осталась сидеть на кухне одна. Чай совсем остыл. На столе лежал этот дурацкий листок. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает злость, смешанная с обидой. Руки тряслись. Но я сдержала слёзы. Решила: ладно, Дима, посмотрим, что из этого выйдет. Ты хочешь раздельного бюджета? Будет тебе раздельный бюджет.
Я аккуратно сложила листок и убрала в ящик стола. Потом встала, вылила остывший чай в раковину, вымыла чашку и пошла в спальню. Дима, видимо, решил ночевать в зале – на диване уже лежали его подушка и плед. Я легла одна в нашу большую кровать и долго смотрела в потолок. За стеной орал телевизор. Барсик пришёл, свернулся клубочком у меня в ногах и замурлыкал. Я погладила его и прошептала:
– Ничего, Барсик, прорвёмся.
Перед сном я вспомнила, что мама всегда говорила: «Ленка, веди учёт деньгам, даже мелким. И чеки не выбрасывай никогда». Раньше я не придавала этому значения, но сейчас почему-то встала, подошла к письменному столу в углу спальни и выдвинула ящик, куда складывала всякие бумажки. Там была целая куча чеков за последние полгода – и из супермаркетов, и из зоомагазина, и из аптеки. И квитанции за интернет. И договор на установку счётчиков, который мы оплачивали вместе, но я отдала свою половину наличными, а он не дал расписку. И чек на стиральную машину, которую я купила год назад, когда наша старая сломалась, а Дима был в командировке.
Я посмотрела на всё это и усмехнулась. Что ж, спасибо маме за науку. Завтра же куплю большую папку-скоросшиватель и буду систематизировать. Если уж мы теперь живём как соседи, пусть всё будет по-соседски честно.
Я легла обратно в кровать, обняла кота и закрыла глаза. В голове крутились слова Димы: «Твоя зарплата – слёзы». Ну ничего, посмотрим, чьи слёзы будут горше.
Утром я проснулась от того, что на кухне кто-то гремел посудой. Часы показывали половину седьмого. Дима никогда не вставал так рано, обычно я еле вытаскивала его из кровати к восьми. Я накинула халат и пошла посмотреть, что случилось.
Дима стоял у плиты и жарил яичницу. Рядом дымилась чашка с кофе. На столе лежал нарезанный багет и дорогой сыр в вакуумной упаковке, который я обычно брала только по праздникам.
– Доброе утро, – сказала я, садясь на табуретку.
– Угу, – буркнул он, не оборачиваясь.
Я смотрела, как он ловко переворачивает яичницу лопаткой. Раньше завтраки готовила я или мы завтракали вместе тем, что я успевала сообразить. Иногда просто бутербродами. Но чтобы Дима сам жарил яичнику с беконом в шесть утра – такого не было никогда.
– Ты чего так рано? – спросила я.
– Решил правильно питаться, – ответил он, выкладывая яичницу на тарелку. – Буду готовить себе сам. Так полезнее.
Он сел за стол, отрезал кусок багета, положил сверху сыр и начал есть, демонстративно не глядя в мою сторону. Я сидела напротив, и от запаха свежего кофе у меня немного кружилась голова.
– Дима, а мне кофе осталось? – спросила я.
– Там в турке есть, – кивнул он на плиту. – Но я варил на себя. Если хочешь, свари отдельно. Или добавь воды, но тогда будет невкусно.
Я встала, налила себе воды в чашку и поставила в микроволновку греть. Достала из хлебницы вчерашний батон, намазала маслом. Дима ел свой дорогой сыр и делал вид, что не замечает меня. И тут я увидела, что в холодильнике, куда он сходил за сыром, на полке появились странные изменения.
Я открыла дверцу и обомлела. На средней полке, где обычно лежали наши общие продукты, теперь стояло несколько пакетов, перемотанных скотчем, с наклеенными стикерами. На стикерах было написано: «ДИМА». В пакетах лежали сыр, колбаса, йогурты, пачка дорогого печенья и банка оливок. Остальные полки были почти пусты – только мои вчерашние кефир и пара яблок.
– Это что такое? – спросила я, указывая на пакеты.
– Я же сказал: раздельный бюджет, – ответил Дима, не отрываясь от еды. – Это мои продукты. Если хочешь что-то взять – спроси, я скажу цену.
– Ты серьёзно? – я всё ещё надеялась, что он шутит.
Дима допил кофе, встал, вымыл за собой чашку, тарелку и сковородку, аккуратно поставил всё на сушилку. Потом достал из пакета свою пачку печенья, открыл её, взял три штуки и убрал остальное обратно в пакет.
– Конечно серьёзно, – сказал он уже в дверях. – Я всё сказал вчера. Имей в виду: вечером я приду с работы, будем считать коммуналку.
Я осталась одна на кухне с остывшим чаем и вчерашним батоном. Барсик тёрся у ног, просил есть. Я насыпала ему корма – корм пока был общий, я купила большую упаковку неделю назад. Надо будет и это как-то делить, если он и до кота докопается.
Весь день я проработала как в тумане. Считала чужие балансы, а в голове крутилось одно: как мы до такого дошли. Вечером я специально задержалась на работе, надеялась, что Дима придёт позже. Но когда я открыла дверь квартиры, он уже был дома.
Сидел в зале с ноутбуком на коленях. Увидел меня, кивнул и сказал:
– Раздевайся и проходи. Будем считать.
Я прошла на кухню, бросила сумку на стул. Дима принёс ноутбук и положил передо мной листок с расчётами.
– Значит так, – начал он деловито. – Квартплата за прошлый месяц пришла 6800 рублей. Твоя половина – 3400. Свет – 1200, твоя половина – 600. Газ – 300, твоя половина – 150. Интернет – 900, половина – 450. Итого с тебя 4600 рублей.
Я смотрела на цифры и чувствовала, как внутри закипает злость.
– Дима, а ты учёл, что я плачу за домашний телефон? Это 400 рублей в месяц. И за мобильный я плачу сама. И за кота я купила корм на две недели вперёд, это 1200 рублей. И туалетный наполнитель – 500.
– Телефон можешь отключить, – пожал плечами он. – Им всё равно никто не пользуется. Кота мы будем считать пополам, но с завтрашнего дня. А корм, который ты купила, считай, что ты подарила коту. Я не обязан за это платить.
– То есть как это не обязан? – я повысила голос. – Кот общий! Мы вместе его заводили!
– Мы вместе его заводили, когда были вместе, – спокойно ответил Дима. – Сейчас у нас другой формат отношений. Если хочешь, я буду покупать ему корм отдельно, но тогда считай, что это мой корм, и я буду кормить его только им.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Это был не тот Дима, с которым я прожила девять лет. Как будто подменили человека.
– Ладно, – сказала я, стараясь говорить ровно. – Деньги я тебе переведу. Но давай тогда по-честному. Я буду вести учёт всех расходов. И если ты берёшь что-то моё – будешь платить.
– Договорились, – кивнул он и ушёл в комнату.
Я села за стол и перевела ему 4600 рублей через приложение банка. Барсик запрыгнул на колени, замурлыкал. Я гладила его и думала о том, что мама всегда учила меня быть самостоятельной. Хорошо, что у меня есть своя работа. Плохо, что я вдруг оказалась чужой в собственном доме.
На следующий день я купила большую папку-скоросшиватель, цветные разделители и начала собирать все чеки, какие смогла найти за последние месяцы. Кое-что нашлось в кошельке, кое-что – в ящике стола. Я аккуратно раскладывала их по категориям: продукты, бытовая химия, ветклиника для кота, одежда, подарки, ремонт.
Вечером Дима пришёл с работы и снова отправился на кухню готовить себе ужин. Он купил свежие стейки лосося, овощи на гриль и бутылку дорогого вина. Я сидела в комнате и слышала, как он жарит рыбу, как пахнет чесноком и розмарином. Пахло вкусно. Раньше мы бы ужинали вместе, я бы нарезала салат, он бы открыл вино, и мы бы болтали о всякой ерунде. Теперь он готовил для себя одного.
Я вышла на кухню, чтобы налить воды. Дима сидел за столом с тарелкой, на которой красиво лежала рыба и овощи, и пил вино из моего любимого бокала, который я купила в прошлом году в магазине посуды. Увидев меня, он на секунду замер, но ничего не сказал.
– Можно воды из фильтра? – спросила я.
– Бери, – кивнул он. – Фильтр мы покупали вместе, он общий.
Я налила воды и уже собралась уходить, но вдруг остановилась.
– Дима, а бокал ты взял мой. Я его покупала за свои деньги.
Он посмотрел на бокал, потом на меня.
– Хочешь, чтобы я мыл посуду своим бокалом? – усмехнулся он.
– Я хочу, чтобы ты не делал вид, что ничего не изменилось, – ответила я. – Ты сам предложил новые правила. Вот и живи по ним.
Я забрала бокал прямо из его рук, поставила в раковину и ушла в комнату. За спиной слышала, как он выругался сквозь зубы.
На следующее утро я проснулась от странного звука. Дима стоял у холодильника и перекладывал продукты. На всех моих пакетах теперь тоже были наклейки с надписью «ЛЕНА». Даже на кефире, который я купила позавчера.
– Чтобы не путаться, – объяснил он, увидев мой вопросительный взгляд.
Я промолчала. Открыла холодильник, взяла свой кефир, свои яблоки, свой сыр. На моей полке продуктов было заметно меньше, чем на его. И качеством похуже – я не могла позволить себе лосось каждый день.
В субботу утром я вышла во двор выгулять кота – мы иногда выводили его на шлейке подышать воздухом. На лавочке курила соседка из пятьдесят второй квартиры, тётя Зина. Мы иногда перекидывались с ней парой слов.
– Чегой-то ты, Лен, сама кота выгуливаешь? – спросила она. – А Димка где?
– Димка дома, – ответила я. – Отдыхает.
Тётя Зина прищурилась, затянулась сигаретой.
– А чего он вчера вечером лососину жарил, а ты с бутербродом сидела? Я в окно видела. Вы че, поругались?
Я вздохнула. Тётя Зина была известной сплетницей, но иногда её житейская мудрость помогала.
– Раздельный бюджет у нас теперь, тёть Зин, – сказала я. – Каждый сам за себя.
Тётя Зина выпустила дым и хмыкнула.
– Раздельный бюджет, говоришь? Ой, Ленка, смотри. Мужики так просто не начинают. Или жаба задушила, или баба на стороне появилась, которой он цветы носит. Ты документы проверь, пока не поздно.
– Какие документы? – не поняла я.
– Квартира на ком оформлена? Машина? Счета в банке? – тётя Зина загнула пальцы. – Он тебя сейчас выживать начнёт потихоньку. Сначала продукты разделит, потом коммуналку, потом спать отдельно ляжет, а потом и скажет: «Давай разъезжаться, ты мне никто». Ты не зевай.
Я вернулась домой с тяжёлым сердцем. Кот убежал в комнату, а я села на кухне и уставилась в окно. Тётя Зина, конечно, любит приукрасить, но в её словах что-то было. Дима действительно изменился. И спать мы теперь действительно спали в разных комнатах – он перебрался в зал почти сразу после того разговора, сказал, что храпит и не хочет мне мешать.
Вечером я не выдержала. Достала папку с чеками и начала считать всё, что мы потратили за последний год. Получалось, что только на продукты и бытовую химию я потратила около ста пятидесяти тысяч. Плюс стиральная машина – сорок пять тысяч. Плюс поездка к морю в прошлом году – я заплатила за отель из своей премии, потому что у Димы в тот месяц был большой кредитный платёж за машину. Плюс подарки ему на день рождения и на Новый год – я всегда покупала что-то хорошее, не жалела денег.
Я пересчитала всё три раза. Получалось, что за год я вложила в наш общий быт больше двухсот тысяч рублей. А он считает, что я живу за его счёт.
В понедельник я пошла на работу и набрала маму. Долго не решалась нажать кнопку вызова, но потом поняла: больше некому помочь.
– Мам, привет, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Ленка? – мама сразу что-то заподозрила. – Голос у тебя какой-то странный. Случилось что?
– Мам, вы с папой можете приехать? Просто в гости. Я соскучилась.
Мама молчала несколько секунд.
– Дима обижает? – спросила она строго.
– Нет, мам, просто соскучилась. И захватите свою знаменитую тетрадку с рецептами, ладно? Я хочу научиться готовить твой борщ.
Я знала, что мама не поверила. Знала, что она уже собирает папу и пакеты с домашними заготовками. Но мне нужно было, чтобы они приехали и увидели всё своими глазами. Потому что рассказывать по телефону было слишком больно и стыдно.
Родители должны были приехать в пятницу вечером. Всю неделю я жила как на иголках. С одной стороны, очень хотелось их увидеть, прижаться к маме и выплакаться. С другой стороны, было стыдно. Стыдно, что моя семейная жизнь дала трещину. Стыдно, что я не смогла сохранить то, что мы строили девять лет. Стыдно, что придется посвящать их в эти унизительные подробности с подписанными продуктами и раздельными полками в холодильнике.
Дима о приезде родителей узнал в среду. Я поставила его перед фактом за ужином, точнее, за тем подобием ужина, которое теперь называлось этим словом. Я ела гречку с тушенкой, которую купила на свои, он – пасту с морепродуктами под белым соусом.
– В пятницу приезжают мои родители, – сказала я, стараясь говорить будничным тоном.
Дима поднял голову от тарелки и посмотрел на меня с непонятным выражением.
– Это надолго?
– На выходные, наверное. Или до понедельника. Они соскучились.
– А чего вдруг? – он отправил в рот вилку с пастой, прожевал и добавил: – Обычно они предупреждают за месяц.
– Я сама их позвала, – ответила я. – Соскучилась.
Дима хмыкнул и снова уткнулся в тарелку. Минуту мы жевали молча. Потом он отложил вилку и спросил:
– А спать они где будут?
– В зале, на раскладушке. Или я могу на раскладушке, а они в спальне.
– Нет уж, в спальню я их не пущу, – отрезал Дима. – Там мои вещи. И вообще, могли бы предупредить заранее. Я, между прочим, в выходные планировал поработать.
– Дима, это мои родители. Они не чужие люди. Они тебе ремонт делали, помнишь? – я старалась говорить спокойно, хотя внутри уже закипало.
– Помню. И что? Это было два года назад. С тех пор много воды утекло.
Я промолчала. Спорить было бесполезно. Я доела гречку, вымыла за собой посуду и ушла в спальню. Достала папку с чеками и еще раз пересмотрела всё, что насобирала за последние дни. Квитанции, чеки, выписки. Мама всегда говорила: «Дочка, документы – это святое. Бумажка все стерпит, но и все докажет».
В четверг вечером Дима пришел с работы и увидел на кухне пакеты с продуктами, которые я купила к приезду родителей. Мама просила ничего не покупать, говорила, что привезет всё свое, но я не могла допустить, чтобы они, приехав с дороги, сразу бежали в магазин. Я купила хлеб, молоко, яйца, курицу, картошку, лук, морковку – самое необходимое. Все это лежало в пакетах на полу, потому что в холодильнике места не было – полки оккупировали Димыны запасы.
– Это что за барахло? – спросил Дима, пиная один из пакетов ногой.
– Это продукты, – ответила я. – Я купила к приезду родителей.
– И куда ты это собираешься положить? – он открыл холодильник и демонстративно обвел рукой забитые полки. – Места нет.
– Дима, убери свои пакеты в один угол, пожалуйста. Освободи хотя бы одну полку.
– С какой стати? – он скрестил руки на груди. – Это мои продукты. Я их покупал за свои деньги. Твои родители будут есть твою еду – пусть она и лежит в твоем отделе. А мое место занято.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна злости. Раньше я бы расплакалась, ушла в комнату и обиженно молчала. Но сейчас во мне что-то переключилось. Может быть, эти дни унижений дали какой-то внутренний стержень. Или мамин звонок, после которого я поняла, что скоро получу подкрепление.
– Хорошо, – сказала я ровным голосом. – Я куплю маленький холодильник в спальню. Буду хранить продукты там.
Дима опешил. Он явно не ожидал такого ответа.
– Ты с ума сошла? Зачем холодильник?
– Чтобы не мешать тебе, – ответила я. – Ты же сам сказал: у каждого свое место. Значит, у меня будет свой холодильник. Буду хранить там свои продукты и продукты моих родителей.
Я вышла из кухни и закрылась в спальне. Сидела на кровати, смотрела в одну точку и думала: «Лена, ты справишься. Ты сильная. Ты всё сможешь». Но внутри всё дрожало.
В пятницу утром я ушла на работу пораньше, чтобы не видеть Диму. Весь день прокручивала в голове возможные сценарии. То представляла, как мама приезжает и сразу начинает наводить порядок, и Дима злится. То рисовала в воображении сцену, где папа спокойно, по-мужски, говорит с Димой о том, что так жить нельзя. То боялась, что родители ничего не поймут и решат, что я всё придумала.
В шесть вечера я отпросилась с работы и поехала на вокзал. Поезд прибывал в семь. Я стояла на перроне, смотрела на рельсы и ждала. Когда показался состав, сердце забилось быстрее. Я увидела маму в окне – она махала рукой и улыбалась. Рядом стоял папа с огромным чемоданом и какой-то сумкой, из которой торчали банки.
– Доченька! – мама выскочила из вагона первой и обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась. – Ну, покажись! Что с тобой? Ты похудела? Глаза впалые?
– Мам, всё нормально, – я улыбалась, но чувствовала, как слезы подступают к горлу.
– Нормально она, – проворчал папа, спускаясь с чемоданом. – У тебя на лице всё написано. Ладно, дома поговорим.
Мы сели в такси и поехали. Всю дорогу мама рассказывала новости – у кого кто родился, кто заболел, кто развелся. Я кивала, но думала о том, что сейчас будет дома. Дима предупредил, что задерживается на работе. Может, оно и к лучшему – будет время хотя бы занести вещи и подготовить родителей.
Когда мы зашли в квартиру, мама сразу замерла в прихожей.
– А что это так пахнет? – спросила она, принюхиваясь. – Чем-то химическим.
Я тоже почувствовала. Пахло хлоркой и освежителем воздуха. Дима явно делал уборку перед приходом гостей – раньше за ним такого не водилось.
– Проходите, – сказала я, забирая у папы чемодан. – Располагайтесь. Я сейчас чай поставлю.
Мама прошла на кухню и первым делом открыла холодильник. Я замерла в дверях. Она долго смотрела на полки, где ровными рядами стояли подписанные пакеты. Надпись «ДИМА» на одних и «ЛЕНА» на других была видна отчетливо.
– Это что за колхоз? – спросила мама, оборачиваясь ко мне. – Лена, объясни.
Я открыла рот, но не успела ничего сказать. В прихожей хлопнула дверь – пришел Дима.
– О, приехали уже, – раздался его голос. – Здравствуйте.
Он зашел на кухню, чмокнул маму в щеку, пожал руку папе. Вид у него был довольный, даже самодовольный. Он окинул взглядом кухню, увидел открытый холодильник, но ничего не сказал.
– Ну, рассказывайте, как доехали? – спросил он, садясь за стол.
– Нормально доехали, – ответил папа. – А ты чего это продукты подписываешь, Дмитрий? Как в общежитии?
Дима усмехнулся.
– Современный подход, пап. Каждый платит за себя. Лена не жаловалась? Мы теперь так живем. Честно и прозрачно.
Мама медленно закрыла холодильник и села на табуретку. Посмотрела на меня, потом на Диму.
– Честно, говоришь? – переспросила она. – А Лена, значит, за себя не платит?
– Платит, – кивнул Дима. – Платит. Коммуналку пополам, продукты отдельно. Всё по-честному.
– А что же она тогда, по-твоему, раньше делала? – вмешался папа. – Сидела на шее?
Дима пожал плечами.
– Я не говорю, что сидела. Но я тянул больше. Устал. Решили перейти на новую систему.
Папа хотел что-то ответить, но мама положила руку ему на колено – жест, который я знала с детства. Означал он: «Молчи, я сама».
– Понятно, – сказала мама. – Ну, новую систему так новую. Мы люди не гордые, подстроимся. Лена, где у тебя тут кастрюли? Я борщ буду варить. С дороги самое то.
Я достала кастрюлю, мама начала раскладывать привезенные продукты. Дима посидел еще минуту, потом встал и ушел в комнату, сказав, что у него работа.
Мы остались втроем. Мама резала свеклу, папа чистил картошку, а я сидела и смотрела на них, и слезы наконец потекли сами собой. Мама обернулась, увидела мое лицо, отложила нож и обняла меня.
– Ничего, дочка, – шептала она. – Ничего. Мы разберемся. Мы этого козла на чистую воду выведем. Ты только держись.
Папа молчал, но я видела, как ходят желваки на его скулах. Он резал картошку с такой силой, будто это был не картофель, а голова зятя.
Вечером, когда борщ был готов, мама накрыла на стол. Позвала Диму. Он вышел, сел, понюхал тарелку.
– Пахнет вкусно, – признал он. – Спасибо.
– Ешь на здоровье, – ответила мама. – Это тебе угощение. Бесплатно.
Дима поперхнулся, но смолчал. Ел быстро, добавки попросил. Съел вторую тарелку, потом полез в холодильник за своим кефиром. Посмотрел на полку, где его подписанные пакеты соседствовали с мамиными банками, которые она поставила на свободное место, и ничего не сказал.
После ужина мы пили чай с мамиными пирожками. Дима от пирожков отказался – сказал, что на диете. Ушел в зал и включил телевизор.
Мы с мамой мыли посуду. Папа курил на балконе.
– Я видела, что у тебя там в папке, – тихо сказала мама. – Чеки собираешь?
– Собираю, – кивнула я.
– Умница. – Мама вытерла тарелку и поставила в шкаф. – Завтра всё посмотрим. Всё посчитаем. И решим, что делать. А сейчас иди спать. Ты устала.
Я пошла в спальню, легла и долго смотрела в потолок. За стеной бубнил телевизор. Где-то в зале на раскладушке ворочались родители. А я думала о том, что завтра начнется что-то важное. Что-то, что решит мою судьбу.
Уснула я только под утро. И снился мне почему-то наш старый холодильник, который стоял у родителей на даче. Он был весь в наклейках, но наклейки были смешные, с рожицами. И внутри было полно еды. Всякой-разной. Общей.
Утром в субботу я проснулась от запаха свежих блинов. Мама уже хозяйничала на кухне – слышно было, как шипит масло на сковороде, как позвякивает посуда. Часы показывали половину восьмого. За стеной в зале ещё было тихо – Дима спал, родители тоже, видимо, встали пораньше.
Я накинула халат и вышла. Мама стояла у плиты в моём переднике, ловко переворачивала блинчики. На столе уже красовалась горка румяных блинов, рядом – тарелка с творогом, сметана, варенье в розетке.
– Доброе утро, доченька, – улыбнулась она. – Выспалась?
– Мам, ты чего так рано? – я подошла и обняла её. – Отдохнула бы с дороги.
– Успею ещё отдохнуть, – мама махнула рукой. – А своих накормить надо. Где у вас тут сахар? Я не нашла.
– Сахар в шкафчике, над плитой, – сказала я, открывая нужную дверцу.
Мама взяла сахарницу и вдруг замерла, глядя в окно. Я проследила за её взглядом и увидела, что на подоконнике стоят подписанные баночки со специями. На одной маркером было выведено «ДИМА», на другой – тоже «ДИМА». Мои специи лежали в нижнем шкафчике в пакете.
– И это тоже? – тихо спросила мама, кивая на баночки.
Я вздохнула и кивнула.
– Мам, давай не сейчас. Позавтракаем спокойно.
Мама ничего не ответила, только поджала губы и продолжила печь блины. Через несколько минут из спальни вышел папа, уже одетый, причёсанный.
– Ну, чем пахнет! – крякнул он довольно. – Жена, ты чудо.
– Садись, – мама поставила перед ним тарелку. – Сейчас Диму разбужу, и позавтракаем все вместе.
Я хотела сказать, что Дима, наверное, откажется от блинов, потому что он теперь ест только здоровую пищу и завтракает отдельно, но промолчала. Мама ушла в зал и через минуту вернулась – одна.
– Не хочет, – сообщила она. – Говорит, у него свой завтрак. Сам приготовит.
– Я же говорила, – пробормотала я.
Мы сели завтракать втроём. Блины были восхитительные – мамины фирменные, тонкие, кружевные. Папа намазывал их сметаной и довольно жмурился. Но атмосфера за столом была напряжённой. Мама то и дело бросала взгляды в сторону холодильника, папа хмурился.
Через полчаса из зала вышел Дима. Он был уже в джинсах и футболке, взъерошенный после сна. Прошёл на кухню, даже не поздоровавшись, открыл холодильник, достал свои яйца, свой бекон, свой хлеб и начал готовить завтрак на отдельной сковороде. Мы сидели за столом, пили чай, а он стоял к нам спиной и жарил яичницу.
– Дима, может, с нами поешь? – спросила мама как можно приветливее. – Блинчиков возьми.
– Не хочу, спасибо, – ответил он, не оборачиваясь. – У меня своё питание.
Папа отложил вилку и внимательно посмотрел на зятя. Я затаила дыхание. Но папа промолчал.
Дима поел, тщательно вымыл за собой посуду, убрал сковороду и ушёл обратно в зал, сказав, что будет работать. Мы остались одни.
– Лена, – мама повернулась ко мне, – покажи-ка мне свои документы. Те самые, что в папке лежат.
Я пошла в спальню, принесла папку. Мама надела очки, папа пододвинулся ближе. Мы сидели за кухонным столом, и я раскладывала перед ними чеки, квитанции, выписки.
– Это продукты за последние три месяца, – объясняла я. – Я покупала в основном в «Пятёрочке», иногда в «Магните». Вот чеки. Здесь примерно по десять-пятнадцать тысяч в месяц.
– А Димины чеки? – спросил папа.
– У него нет чеков. Он говорит, что платит картой, а чеки не берёт. Но я записывала, когда он покупал что-то крупное. Вот, например, в прошлом месяце он купил себе новый телефон за семьдесят тысяч. Сказал, что старый сломался.
– Сломался, – хмыкнул папа. – А ты себе когда покупала телефон?
– Год назад. За двадцать пять.
Мама листала папку, что-то помечая в блокнотике, который достала из сумки. Папа разглядывал квитанции по коммуналке.
– А это что? – спросил он, показывая на договор об установке счётчиков.
– Мы ставили счётчики на воду два года назад. Стоило восемнадцать тысяч. Я отдала свою половину наличными, Диме. Он расписку не давал, но я помню.
– Свидетель есть? – спросил папа.
– Нет, мы дома были вдвоём.
Папа вздохнул.
– Стиральная машина, – продолжала я. – Год назад, сорок пять тысяч. Я купила, когда он был в командировке. Чек на моё имя.
– Молодец, что чек сохранила, – похвалила мама.
Мы сидели так около часа. Мама скрупулёзно записывала каждую сумму, папа на своём старом калькуляторе складывал, вычитал, сверял. В какой-то момент в дверях показался Дима. Он зашёл на кухню за водой и замер, увидев на столе горы чеков.
– Это что за ревизия? – спросил он с усмешкой.
– Так, семейный учёт, – спокойно ответила мама. – Ты же за прозрачность, вот мы и проверяем.
Дима пожал плечами, налил воды и ушёл. Но я заметила, что уходить ему не хотелось – он задержался на пороге, прислушиваясь.
– Ладно, – сказал папа, когда за Димой закрылась дверь. – Давай теперь считать, сколько он вложил.
Я открыла отдельную тетрадку, куда записывала Димины крупные траты. Машина, бензин, страховка, его одежда, его хобби. Папа всё суммировал.
К обеду картина начала проясняться. Мама отложила ручку и посмотрела на меня поверх очков.
– Лена, по моим подсчётам, за последние два года ты вложила в дом около пятисот тысяч. Это только те расходы, которые можно подтвердить чеками. Плюс то, что ты покупала наличными без чеков. Плюс папина работа по ремонту. Плюс твой труд по дому. А Дима?
– Дима, – подхватил папа, – вложил примерно столько же, если считать его кредит за машину и крупные покупки. Но у него зарплата выше в два с половиной раза. По идее, он должен был вкладывать больше, а получается – поровну. А то и ты больше.
– И это он говорит, что ты живёшь за его счёт? – мама покачала головой. – Ну, наглость.
– Что будем делать? – спросила я тихо.
– А вот что, – папа решительно встал. – Сегодня за ужином мы с ним поговорим. По-мужски. Пусть объяснит, на каком основании он тебя квартиранткой считает.
– Только не ругайтесь, пожалуйста, – попросила я.
– Не ругаться? – мама всплеснула руками. – Дочка, он тебя унижает каждый день! А ты говоришь – не ругаться!
– Мам, я просто боюсь, что будет скандал, и всё станет ещё хуже.
– Хуже уже некуда, – отрезала мама. – Если мы сейчас не вмешаемся, он тебя окончательно сожрёт.
Остаток дня прошёл в напряжённом ожидании. Дима периодически выходил из зала, ходил на кухню, брал что-то из своих запасов и снова уединялся. Мы втроём сидели в спальне, обсуждали, как построить разговор. Мама предлагала начать издалека, папа – сразу в лоб.
Ближе к вечеру мама пошла готовить ужин. Она решила сделать что-то нейтральное – макароны по-флотски с мясом, которое привезла с собой. Дима, как обычно, готовил отдельно – запекал куриное филе с овощами.
Мы сели за стол. Я, мама, папа – с одной стороны, Дима – с другой, со своей тарелкой. Ели молча. Тишина была тяжёлой, давящей. Папа несколько раз открывал рот, но мама качала головой – рано.
Наконец, когда все поели, папа отодвинул тарелку и кашлянул.
– Дмитрий, поговорить надо.
Дима поднял глаза от телефона, в который уткнулся после еды.
– О чём?
– О семье. О деньгах. О том, как вы живёте.
– А что о них говорить? – Дима пожал плечами. – Всё прозрачно. Я предложил современную модель, Лена согласилась. Никто никому не должен.
– Не должен? – папа повысил голос. – А то, что Лена за последний год вложила в этот дом почти триста тысяч, ты в курсе?
Дима удивлённо посмотрел на меня.
– Откуда у неё триста тысяч? Она получает сорок.
– А вот оттуда, – мама хлопнула ладонью по столу. – Из своих сорока она откладывала, экономила, премии получала. И покупала вам стиралку, и продукты, и коту корм, и тебе подарки. А ты ей молоко считаешь!
Дима побледнел, но быстро взял себя в руки.
– Это её личные траты. Я её не просил покупать стиралку. Могли бы и вместе купить, когда я вернусь.
– Ты был в командировке две недели! – воскликнула я. – А без стиралки как? Ручками стирать?
– Могла потерпеть, – огрызнулся Дима. – Я бы приехал и решил.
– Терпеть? – мама встала. – Ты слышишь себя? Ты предлагаешь жене терпеть без стиральной машины, потому что тебе удобнее, чтобы она ждала твоего великого решения?
– Я не предлагал, я просто говорю, – Дима тоже встал. – Вы чего на меня набросились? Я что, по-вашему, плохой?
– А ты сам как думаешь? – спросил папа ледяным тоном. – Жена от тебя голодная ходит, продукты в холодильнике подписаны, как в концлагере. Это, по-твоему, нормально?
– Да что вы понимаете! – Дима вспылил. – Мы так решили! Это наше личное дело!
– Личное? – мама шагнула к нему. – А когда моя дочь будет с голоду пухнуть, это тоже будет личное? Мы её родители, и мы имеем право знать, в каких условиях она живёт.
– Живёт она нормально! – крикнул Дима. – Лучше, чем многие!
– А ну прекратили! – рявкнул папа так, что задрожали стёкла. – Сядьте оба!
Дима и мама замерли. Папа редко повышал голос, но когда это случалось, спорить с ним было бесполезно.
– Значит так, – сказал папа, когда все сели. – Завтра мы спокойно, без криков, сядем и посчитаем всё до копейки. Принесёшь свои выписки из банка, Дмитрий. И мы решим, кто кому должен. А сейчас – всё. Идите спать.
Дима хотел что-то возразить, но встретился взглядом с папой и промолчал. Встал и ушёл в зал. Мы остались на кухне.
Мама обняла меня.
– Ничего, дочка. Завтра всё решится.
Я кивнула, но на душе было тяжело. Я боялась завтрашнего дня. Боялась, что разговор ничего не изменит, а только усугубит. Или что Дима окончательно озлобится и наша совместная жизнь станет невыносимой.
Ночью я долго не могла уснуть. Слышала, как в зале ворочается Дима, как скрипит раскладушка под родителями. Где-то за окном лаяла собака. Я смотрела в потолок и думала о том, что бы сделала на моём месте каждая из вас, девочки.
А утром должно было случиться что-то важное. Что-то, что поставит точку в этой затянувшейся истории. Или хотя бы запятую.
Утро воскресенья началось с того, что я проснулась от собственного сердцебиения. Сердце колотилось где-то в горле, хотя я ещё даже не открыла глаза. За окном было серо, моросил дождь – такое типичное осеннее утро, когда хочется закутаться в одеяло и никуда не выходить. Но сегодня было нельзя.
Я лежала и слушала тишину. В зале было тихо – Дима, видимо, ещё спал. Родители возились на кухне, слышно было, как мама тихо гремит посудой, как папа кашляет. Я нащупала телефон на тумбочке – половина восьмого.
Вставать не хотелось. Хотелось провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю – куда угодно, лишь бы не участвовать в том, что должно было сегодня случиться. Но я понимала: надо. Надо поставить точку. Или хотя бы жирную запятую.
Я встала, накинула халат и вышла на кухню. Мама жарила яичницу на большой сковороде – на всех. Папа сидел с чашкой чая и хмуро смотрел в окно.
– Проснулась? – мама обернулась. – Садись завтракать. Сейчас Диму позову.
– Мам, может, не надо его звать? – тихо попросила я. – Пусть спит.
– Надо, дочка. Разговор будет при всех. – мама решительно направилась в зал.
Я села за стол, папа накрыл мою руку своей ладонью.
– Держись, дочь. Всё будет хорошо. Что бы ни случилось – мы с тобой.
У меня защипало в глазах. Я кивнула, боясь заговорить, чтобы не разреветься.
Через пять минут Дима вышел на кухню. Был он хмурый, взлохмаченный, в растянутой футболке и спортивных штанах. Сел за стол, молча уставился в тарелку, которую поставила перед ним мама.
– Ешь давай, – сказала она. – Разговор долгий будет.
Дима молча взял вилку. Есть, судя по лицу, ему не хотелось, но он заставил себя проглотить пару кусков. Мы ели в полной тишине. Слышно было только, как стучат вилки о тарелки да за окном шуршит дождь.
Когда с завтраком было покончено, мама убрала тарелки, протёрла стол и села. Папа достал из внутреннего кармана куртки, висевшей на стуле, свой старый калькулятор и блокнот. Я принесла из спальни папку с чеками. Дима сидел с каменным лицом, скрестив руки на груди.
– Ну что, Дмитрий, – начал папа спокойно. – Ты вчера обещал показать свои выписки из банка. Показывай.
Дима поморщился.
– С какой стати я должен отчитываться перед вами? Вы мне не начальники.
– А мы не отчёта требуем, – вмешалась мама. – Мы хотим понять, на каком основании ты мою дочь квартиранткой считаешь. Хочешь жить по-честному – давай жить по-честному. Все карты на стол.
Дима молчал, буравя взглядом скатерть. Я смотрела на него и не узнавала. Куда делся тот весёлый, обаятельный мужчина, за которого я выходила замуж? Передо мной сидел чужой, озлобленный человек.
– Ладно, – вдруг сказал он и полез в карман за телефоном. – Смотрите. Я ничего не скрываю.
Он открыл приложение банка и протянул телефон папе. Папа надел очки, принялся изучать, листая выписки за последние месяцы. Мама заглядывала ему через плечо. Я сидела как на иголках. Дима барабанил пальцами по столу.
– Так, – папа поднял глаза. – Доход у тебя и правда приличный. Траты... На себя ты тратишь много. Рестораны, одежда, техника. А вот переводов на общие расходы я что-то не вижу.
– Я наличными снимал, – буркнул Дима. – И картой расплачивался за продукты, когда вместе ходили.
– А чеки? – спросила мама. – Где чеки?
– Не сохранил. Зачем мне чеки?
– Затем, – папа положил телефон на стол, – что Лена все чеки сохранила. И сейчас мы сравним, кто сколько вложил.
Я открыла папку и начала раскладывать документы по категориям. Продукты, бытовая химия, коммунальные платежи, крупные покупки, подарки, ветклиника для кота. Мама достала свой блокнот с записями, которые делала вчера.
– Начнём с продуктов, – сказала мама. – Лена, говори.
Я прокашлялась, чтобы голос звучал твёрдо.
– За последние восемь месяцев я потратила на продукты примерно сто двадцать тысяч рублей. Это без учёта того, что покупала на рынке наличными. Вот чеки из магазинов.
– А я? – подал голос Дима. – Я тоже покупал!
– Ты покупал, – кивнула мама. – Но покупал в основном то, что ел сам. Морепродукты, стейки, дорогие сыры. Лена эти продукты не брала. А общие продукты – хлеб, молоко, крупы, овощи – покупала в основном она. Так?
Дима промолчал, но по лицу было видно – правда.
– Коммуналка, – продолжала мама. – За последний год Лена перевела тебе за квартплату, свет и газ около двадцати пяти тысяч. Плюс сама оплачивала интернет и телефон – это ещё около десяти тысяч.
– Интернет общий! – вскинулся Дима. – Я тоже им пользуюсь!
– Пользуешься, – согласилась мама. – Но платила Лена. Ты хоть раз за эти месяцы перевёл ей деньги за интернет?
Дима снова промолчал.
– Крупные покупки, – папа взял инициативу. – Стиральная машина – сорок пять тысяч. Чек на Лену. Когда покупали?
– Год назад, в сентябре, – ответила я.
– В сентябре, – повторил папа. – Дима, ты где был в сентябре?
– В командировке, – буркнул Дима. – Но я же потом отдал бы половину, если бы она попросила.
– А должна была просить? – удивилась мама. – Ты бы сам не догадался? Машина общая, ломается при вас обоих. Нормальный мужик сразу бы перевёл половину, даже не спрашивая.
Дима дёрнул плечом.
– Дальше, – папа перелистнул блокнот. – Ремонт в ванной. Два года назад. Материалы покупали вы. Но работал я. Бесплатно. Если по рыночным ценам, моя работа стоила бы тысяч восемьдесят. Я не беру эти деньги в расчёт, потому что я отец и для дочки старался. Но факт остаётся фактом – ты, Дмитрий, получил качественный ремонт за бесплатно.
– Я вас не просил, – огрызнулся Дима.
– А вот это уже свинство, – мама стукнула ладонью по столу. – Мы не для тебя старались, для дочки. Но ты в этом доме тоже живёшь. И если бы ты нанимал рабочих, выложил бы кругленькую сумму.
– Мам, не надо, – тихо попросила я.
– Надо, Лена. Пусть знает.
Дима сидел красный, как рак. Кулаки на коленях сжаты. Я видела, что он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться.
– Теперь посчитаем, что ты вложил, – папа снова взял Димин телефон. – Машина. Ты платишь кредит – двадцать тысяч в месяц. Но машина твоя личная, ты на ней один ездишь, Лену возишь редко. Это не семейные расходы.
– Как это не семейные? – возмутился Дима. – Я её на работу подвожу иногда!
– Иногда, – кивнул папа. – Не каждый день. Бензин, страховка, ремонт – всё твоё. Лена эти расходы не делит. Так что машину в общий котёл не кладём.
Дима хотел что-то сказать, но папа жестом остановил его.
– Твои расходы на продукты. Ты покупал себе деликатесы, рестораны, доставку еды. За восемь месяцев, по выпискам, ушло около ста тысяч. Но это ты ел один. Лена это не брала. В общий котёл эти траты тоже не идут.
– То есть как не идут? – Дима вскочил. – Я вообще-то мог бы дома есть, если бы она готовила!
– А ты ей давал продукты на готовку? – спокойно спросила мама. – Она готовит – ты ешь? Нет. Ты готовишь себе отдельно. Значит, и траты твои отдельные.
Дима открыл рот и закрыл. Сесть не сел, так и стоял, опираясь руками на стол.
– А теперь главное, – папа подвёл итог. – За последние два года, по чекам и документам, Лена вложила в этот дом около пятисот тысяч рублей. Это только то, что можно подтвердить. Ты вложил примерно столько же, но с учётом того, что твоя зарплата выше в два с лишним раза. По справедливости, ты должен был вложить минимум вдвое больше. Но не вложил.
– И это она живёт за мой счёт? – мама покачала головой. – Дима, ты вообще цифры видишь? Ты же просто не замечал, что Лена тянет ваш быт из своих денег, а свои тратил на себя, любимого.
Дима молчал. Стоял, смотрел в одну точку. Я видела, как дёргается жилка на его виске.
– Я предлагаю так, – папа встал. – Вы сейчас сядете и спокойно обсудите, как жить дальше. Но имей в виду, Дмитрий: если ты ещё раз посмеешь унижать мою дочь, считать ей каждый рубль и ставить условия – мы заберём её. Жить ей есть где.
– Пап, не надо... – начала я.
– Надо, Лена. – папа посмотрел на меня, и я замолчала.
Дима вдруг выпрямился и посмотрел на меня. Взгляд у него был странный – смесь злости, обиды и... растерянности?
– Лен, – сказал он неожиданно тихо. – Это правда? Ты столько тратила?
Я кивнула. Говорить не могла – горло перехватило.
– А почему я не знал?
– А ты спрашивал? – ответила я, когда смогла выдавить из себя голос. – Ты вообще замечал, что я покупаю? Что у нас в холодильнике? Что мы едим? Ты видел только свою тарелку.
Дима сел на табуретку и закрыл лицо руками. Минуту сидел молча. Мы все молчали. Мама смотрела на него с жалостью и презрением одновременно. Папа стоял у окна, барабанил пальцами по подоконнику. Я сжимала в руках край скатерти.
– Я... – начал Дима и замолчал. – Я, наверное, правда не замечал. Думал, что всё само собой. Что ты... ну, живём и живём.
– Живём и живём, – эхом отозвалась я. – А потом ты решил, что я тебя объедаю.
– Я не то чтобы решил... – он поднял голову. – Просто на работе парни обсуждали, у кого как в семье с деньгами. Один рассказывал, что у них с женой раздельный бюджет, и никто никому не должен. Я и подумал... Ну, попробовать.
– Попробовал? – мама всплеснула руками. – И как, понравилось? Хорошо одному-то, с подписанными продуктами?
Дима посмотрел на неё, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на стыд.
– Я дурак, – сказал он тихо. – Лен, прости.
Я молчала. Слишком много всего накопилось. Слишком больно было за эти недели. Просто так взять и простить – нет, так не получалось.
– Лена, – позвал папа. – Ты как?
Я встала. Ноги дрожали, но я старалась держаться ровно.
– Я не знаю, – честно ответила я. – Я не знаю, как дальше. Дима сказал, что я живу за его счёт. Он унижал меня каждый день, когда подписывал свои пакеты, когда требовал деньги за молоко, когда готовил себе ужины и не предлагал мне. И теперь он говорит «прости», и я должна забыть?
– Я не требую забыть, – тихо сказал Дима. – Я просто...
– Что? – перебила я. – Что ты просто? Захотел новую систему – получил. Теперь живи в этой системе. А я... я, наверное, тоже хочу пожить по-новому.
Я посмотрела на родителей.
– Мам, пап, я поеду с вами. На недельку. Подумать.
Мама кивнула. Папа молча вышел в прихожую и начал собирать чемодан, который ещё не успели разобрать.
Дима вскочил.
– Лена, не надо! Давай поговорим нормально! Я всё понял! Я исправлюсь!
– Ты уже исправился, – ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Наисправлялся на девять лет брака. Хватит.
Я ушла в спальню и начала собирать вещи. Слышала, как мама что-то говорит Диме на кухне, как папа гремит чемоданом в прихожей. Через полчаса я стояла у двери с небольшой сумкой. Взяла только самое необходимое. Остальное... остальное потом.
Дима стоял в коридоре, смотрел на меня потерянным взглядом.
– Лен, вернись. Пожалуйста.
– Я вернусь, – сказала я. – Когда решу. Или не вернусь. Не знаю пока.
Я открыла дверь. Мама с папой уже спускались по лестнице. Я вышла на площадку и обернулась. Дима стоял в дверях, такой растерянный и жалкий в своей растянутой футболке. На секунду мне захотелось вернуться, обнять его, сказать, что всё будет хорошо. Но я вспомнила подписанные пакеты в холодильнике, его холодное лицо, когда он требовал деньги за молоко, и шагнула за порог.
Дверь захлопнулась. Я пошла вниз по лестнице, и с каждым шагом становилось легче дышать. Дождь на улице уже закончился, выглянуло солнце. Родители ждали меня у подъезда.
– Поехали, дочка, – сказал папа и обнял меня.
Мы сели в такси и поехали на вокзал. Город оставался позади. А впереди была неизвестность. Но почему-то мне совсем не было страшно. Впервые за долгое время.
Первые три дня без меня Дима не писал. Совсем. Я сидела в родительском доме, в своей старой комнате, где всё напоминало о детстве – выцветшие обои в цветочек, полка с книгами, старый письменный стол. Мама постелила мне свежее бельё, папа принёс из сарая раскладушку и поставил у окна, чтобы я могла смотреть в сад.
– Отдыхай, дочка, – сказала мама в первый вечер. – Ни о чём не думай.
Но не думать не получалось. Я лежала ночами и смотрела в потолок. В голове прокручивались сцены последних недель – вот Дима подписывает пакеты в холодильнике, вот протягивает листок с расчётами, вот ест свою пасту, не глядя в мою сторону. А рядом – другие картинки: наша свадьба, первая квартира, совместные поездки на море, как он дарил мне цветы просто так, без повода.
Где-то между этими картинками потерялся мой муж. Или я его потеряла. Или мы оба потеряли друг друга.
На четвёртый день утром пришло первое сообщение. Я пила чай на кухне, мама месила тесто для пирожков. Телефон звякнул, я глянула – Дима.
«Лен, привет. Как ты?»
Я смотрела на экран и не знала, что ответить. Мама, заметив моё замешательство, спросила:
– Дима?
Я кивнула.
– И что пишет?
– Спрашивает, как я.
– А ты что ответишь?
– Не знаю, мам.
Мама вытерла руки о передник, села напротив.
– Лена, ты взрослая женщина. Решать тебе. Но помни одно: если он сейчас не понял, что был неправ, если не извинился по-настоящему, а просто пишет «как дела» – это ничего не значит.
Я кивнула и написала коротко: «Нормально».
Дима ответил сразу: «Можно позвонить?»
Я нажала отбой. Не сейчас. Не готова.
Весь день ходила сама не своя. Папа косился, но молчал. Мама пекла пирожки и не лезла с советами. К вечеру я вышла в сад, села на старую скамейку под яблоней. Листья уже облетели, было сыро и тихо.
Телефон снова звякнул. Дима прислал фотографию. Я увеличила и чуть не рассмеялась сквозь слёзы. На фото была раковина, полная грязной посуды. Кастрюли, тарелки, кружки – всё в засохших остатках еды. Следом сообщение: «Я не умею это мыть. И готовить не умею. Сегодня сжёг макароны».
Я представила эту картину. Дима, который всегда гордился своим умением готовить стейки, стоит у плиты и сжигает макароны. А вокруг горы немытой посуды. Раньше я мыла посуду каждый день, даже если уставала. А он просто ставил свою тарелку в раковину и уходил.
Я не ответила.
На пятый день он прислал фото холодильника. Полки были почти пустые. На полке с его надписью «ДИМА» валялась одинокая упаковка плавленого сыра и начатая пачка сока. На моей полке с надписью «ЛЕНА» было пусто – я ведь забрала только самое необходимое, остальное оставила.
«Есть нечего, – написал Дима. – А в магазин идти лень».
Я хмыкнула. Вот так. Ему лень идти в магазин. А я годами ходила после работы, тащила тяжёлые сумки, потому что он «уставал» и «у него машина в ремонте» или просто «занят».
Вечером того же дня позвонила тётя Зина. Я удивилась – откуда у неё мой номер?
– Ленка, это я, соседка, – затараторила она в трубку. – Ты уехала, а Димка твой с ума сходит. Вчера приходил ко мне, просил соли одолжить. Соли, представляешь? У мужика соли дома нет! Я ему дала, конечно, а он стоит на пороге, глаза грустные, и говорит: «Тёть Зин, а как суп варить? Я курицу купил, а дальше не знаю». Я ему объяснила вкратце, но, кажется, он всё равно ничего не понял.
Я слушала и не знала, смеяться или плакать.
– Лен, ты уж прости, что лезу, – продолжала тётя Зина. – Но я ж видела, как вы жили. Он у тебя как сыр в масле катался, а теперь один остался – и ни сварить, ни убрать, ни посуду помыть. Мужики, они ж как дети, пока мамка рядом – всё хорошо, а как одна мамка ушла – так и пропали.
– Тёть Зин, он не ребёнок, – ответила я. – Взрослый человек. Сам выбрал такую жизнь.
– Выбрал, выбрал, – согласилась тётя Зина. – Только теперь, видать, перевыбирать хочет. Ты уж думай, Ленка. Но если что – я на твоей стороне.
Я поблагодарила и положила трубку. Мама, которая слышала разговор из кухни, вышла на крыльцо.
– Звонит?
– Соседка. Рассказывает, как Дима мучается без меня.
Мама усмехнулась.
– И что, жалко его?
– Немного, – честно призналась я. – Но не настолько, чтобы бежать обратно.
– Умница, – мама погладила меня по голове. – Пусть помучается. Мужчины только через страдания понимают, что теряют.
На седьмой день Дима приехал сам. Я сидела в комнате, листала старый альбом с фотографиями, когда во дворе залаяла соседская собака. Я выглянула в окно и обомлела. У калитки стоял Дима. В руках – огромный букет хризантем и пакет с апельсинами. Вид у него был такой, будто он не спал неделю – синяки под глазами, небритый, куртка нараспашку.
Мама уже вышла на крыльцо, подбоченилась.
– Явился – не запылился, – сказала она громко, чтобы я слышала.
– Здравствуйте, – Дима мялся у калитки, не решаясь открыть. – Можно Лену?
– А Лена тебя видеть хочет? – мама сложила руки на груди.
– Не знаю, – честно ответил Дима. – Но я приехал просить прощения. По-настоящему.
Я вышла на крыльцо. Дима увидел меня и шагнул вперёд, но калитка была закрыта. Он замер, держась за ручку.
– Лена... – голос у него дрогнул. – Можно войти?
Я посмотрела на маму. Мама пожала плечами – решай сама. Я кивнула и открыла калитку.
Мы прошли в дом. Папа сидел на кухне, читал газету, но поверх очков внимательно следил за происходящим. Мама осталась в коридоре – на всякий случай.
Дима положил цветы на стол, поставил пакет с апельсинами. Сам сел на табуретку и уставился в пол.
– Я дурак, – начал он. – Я это понял. Полностью и окончательно.
Я молчала. Ждала.
– Эти дни без тебя были адом, – продолжал Дима. – Я думал, что будет круто – свобода, ни перед кем не отчитываюсь. А оказалось... Холодильник пустой, потому что я не умею покупать продукты нормально. Посуда горой, потому что я не мыл её никогда. Бельё закончилось, а где прачечная – я не знаю. И вообще, я не знаю, где у нас что лежит, где счётчики, когда платить коммуналку. Я даже пол помыть нормально не могу – тряпка воняет, а как её дезинфицировать, я понятия не имею.
Я слушала и не верила. Это Дима говорит? Тот самый Дима, который считал себя главным добытчиком и кормильцем?
– Я понял, Лен, – он поднял на меня глаза. – Я понял, что ты всё тянула. Всё это время. А я просто жил и не замечал. Думал, что само собой. Что деньги – это главное. А деньги... они без тебя ничего не значат.
Он замолчал. В кухне стало тихо, только часы тикали на стене. Папа опустил газету и смотрел на зятя в упор.
– И что ты предлагаешь? – спросила я наконец.
– Я предлагаю всё вернуть, – Дима встал и подошёл ко мне. – Нормальную семью. Общий бюджет. Общий холодильник. Общую жизнь. Я всё понял, Лена. Честно.
– А подписанные пакеты? – спросила я. – А твоё «ты живёшь за мой счёт»? А унижения, когда ты требовал с меня деньги за молоко? Это всё просто забыть?
Дима побледнел, но выдержал мой взгляд.
– Я не прошу забыть. Я прошу дать шанс. Доказать, что я изменился.
Я молчала долго. Минуту, две, пять. Дима стоял и ждал. Папа кашлянул, мама заглянула с порога.
– Лена, – позвала она тихо.
Я подняла голову.
– Я не вернусь прямо сейчас, – сказала я твёрдо. – Я поживу здесь ещё немного. Мне нужно подумать.
Дима кивнул, хотя я видела, как он расстроился.
– Я буду ждать, – сказал он. – Сколько надо.
– И вот ещё что, – добавила я. – Если мы будем пробовать заново – всё будет по-другому. Я больше не буду молчать, если мне что-то не нравится. Я буду говорить. И ты будешь слушать. И считать каждый рубль мы больше не будем. Договорились?
– Договорились, – выдохнул Дима.
Он постоял ещё немного, потом спросил:
– Можно я буду приезжать? Навещать тебя?
– Можно, – кивнула я. – Но не каждый день. Мне нужно время.
Дима кивнул, попрощался с родителями и ушёл. Я смотрела в окно, как он садится в машину, как долго сидит, не заводя двигатель, потом всё-таки уезжает.
Мама подошла и обняла меня за плечи.
– Правильно решила, дочка. Пусть побегает.
– Мам, а вдруг я зря? Вдруг он не изменится?
– Если не изменится – значит, не судьба, – ответила мама. – А если изменится... тогда и посмотрим. Ты сейчас главное – себя не теряй.
Вечером я долго сидела в саду, смотрела на звёзды. Вспоминала всё – хорошее и плохое. Думала о том, что будет дальше. И впервые за долгое время мне не было страшно. Потому что я знала: что бы ни случилось, у меня есть я. И есть те, кто меня любит – мама, папа, даже Барсик, который сейчас, наверное, скучает по мне в пустой квартире.
На следующий день Дима прислал фотографию Барсика. Кот сидел на подоконнике и смотрел в окно. Подпись: «Скучает по тебе. Мы оба скучаем».
Я улыбнулась и убрала телефон. Потом встала, налила себе чаю и пошла помогать маме чистить картошку.
Жизнь продолжалась. И, кажется, в ней наконец-то забрезжил свет.