Утро в доме Насти было пропитано серым киселем тумана. Проводив сына, она долго стояла у окна, провожая взглядом его маленькую фигурку.
— Алёша, шапку поправь! — крикнула она вслед.
Мальчик обернулся, махнул рукой и… на мгновение Насте показалось, что за его спиной стоит высокая, костлявая фигура в лохмотьях. Она моргнула — видение исчезло.
Настя принялась за уборку. Тишина дома давила на уши.
— Так, книги… пыль… — шептала она себе под нос, чтобы не сойти с ума от безмолвия.
Вдруг за спиной раздался отчетливый, влажный шепот:
— Ты... забыла...
Настя вздрогнула и резко обернулась. Никого.
— Никита? Ты вернулся? — голос дрожал. — Хватит шутить, это не смешно!
В ответ — лишь тяжелый, клокочущий вздох из пустого угла.
Настя попятилась, но тут же вскрикнула. Невидимые ледяные пальцы с силой обхватили её щиколотки и рванули вниз, будто пытаясь затянуть в половицы.
— Пусти! — закричала она, отбиваясь. — Кто здесь?!
— Скоро... — проскрежетал голос из-под пола. — Место... освободится...
В ужасе она выскочила на крыльцо. И в ту же секунду мир взорвался криками и визгом резины.
— Там ребенок! — орал кто-то на дороге. — Скорую, быстро!
Настя бежала, не чувствуя ног. В центре толпы, в луже неестественно яркой крови, лежал Алёша. Его глаза были открыты и смотрели прямо на неё.
— Мама... — прошептал он из последних сил. — Оно... пришло за мной... из шкафа...
Прошло полгода. Дом превратился в склеп. Настя сидела на кухне, сжимая в руках кружку остывшего чая.
— Насть, ты опять не ела? — Никита вошел тихо, его лицо за эти месяцы превратилось в серую маску.
— Я не могу, Никит. Я всё время слышу его шаги в детской.
— Это просто старый дом, родная. Давай ляжем, тебе нужно поспать.
Ночью Настя проснулась от того, что не могла вдохнуть. Воздух стал густым, как смола, и вонял старой шерстью и псиной.
На её груди сидело нечто. Огромное, черное, с глазами, похожими на гнилые угли. Это была собака, но её лапы заканчивались длинными, почти человеческими пальцами.
— У-бе-ри... — прохрипела Настя, чувствуя, как ломаются ребра. — Никита... помоги...
— Что? Настя! — Никита подскочил, видя, как жена выгибается дугой, а её лицо синеет.
— Она... душит... убери её!
— Кого?! Здесь никого нет! — Никита в панике замахал руками перед лицом жены, чувствуя, как его ладони проходят сквозь какой-то ледяной, плотный сгусток воздуха.
Тварь оскалилась, обдав Настю гнилостным жаром, и внезапно растворилась в стене.
Настя зашлась в кашле.
— Где собака? — прохрипела она, хватая мужа за пижаму.
— Какая собака, Настя? Ты была одна!
— Она сидела на мне! Она... она сказала, что теперь моя очередь.
Приговор матери
Утром Настя, дрожа, набирала номер матери.
— Мам, оно вернулось. То, что забрало Алёшу. Оно было в спальне.
— Слушай меня внимательно, — голос матери в трубке был сухим и пугающим. — Это «долевой». Он забирает долю жизни. Сначала младшую, потом главную. Окропи дом святой водой, читай молитву, пока губы не закровоточат! И не смотри в зеркала, пока не закончишь.
Настя металась по комнатам с бутылью воды.
— Уходи! Именем Господа, вон! — кричала она.
Внезапно из зеркала в прихожей на неё взглянуло лицо Алёши. Но это был не её сын. Его кожа была серой, а вместо глаз — черные провалы.
— Мама, — сказало отражение, — зачем ты нас прогоняешь? Собаке скучно... нам тесно там, внизу...
— Ты не мой сын! — взвизгнула Настя и плеснула водой в стекло.
Зеркало треснуло с оглушительным звоном. По дому пронесся утробный вой, от которого с полок посыпалась посуда. А затем наступила тишина. Мертвая. Абсолютная.
Вечером вернулся Никита.
— Насть, ты как? Всё закончилось?
Она стояла спиной к нему, глядя в окно.
— Да, — тихо ответила она. — Теперь всё хорошо.
Никита подошел, чтобы обнять её, и вдруг замер. В отражении оконного стекла он увидел свою жену... но за её плечом сидела огромная черная тень, а сама Настя не отражалась вовсе.
— Садись ужинать, любимый, — сказала она, и в её голосе Никита услышал тот самый тяжелый, влажный вздох.