Многие считают это деревенскими сказками. Глупцы. Зло не всегда приходит с когтями и рыком; иногда оно надевает чистое платье и вежливо улыбается.
Двенадцатилетняя Валя возвращалась из школы. Был душный, замерший полдень, когда даже птицы замолкают, предчувствуя недоброе. На пустынной тропе, зажатой между старыми заборами, ей преградила путь женщина. Она возникла будто из самого марева, дрожащего над асфальтом. Серое платье, идеально уложенные волосы, но глаза... глаза оставались неподвижными, как у куклы.
— Какая... славная... девочка, — прошептала незнакомка. Голос её шелестел, словно сухая листва в склепе.
— Спасибо, — Валя попыталась обойти её, но женщина сделала шаг в сторону, преграждая путь. Её улыбка стала шире, обнажая слишком белые, ровные зубы.
— Такая румяная. Свежая. В тебе так много жизни, Валенька... Поделись со мной своей красотой?
Валю прошил озноб. Откуда она знает её имя?
— Мне пора домой, — буркнула девочка и бросилась прочь. Женщина не обернулась. Она лишь тихо добавила в спину:
— Беги-беги. Но то, что я похвалила, теперь принадлежит мне.
Не успела Валя отсчитать и десяти шагов, как мир вокруг поплыл. Воздух стал густым, как деготь. Ноги налились свинцом, а небо из голубого превратилось в грязно-желтое, словно старый пергамент. Пятиминутный путь до дома растянулся в бесконечную петлю. Здания кривились, окна домов превращались в пустые глазницы. Ей казалось, что за каждым углом стоит та самая серая фигура и беззвучно хохочет.
Когда она ввалилась в сени, бабушка, чистившая картошку, выронила нож.
— Господи, помилуй... — старуха побледнела, глядя на внучку.
— Бабуль, мне плохо... — прохрипела Валя. Её голос едва узнавался.
— Ты не горишь, Валя. Ты тлеешь! — Бабушка схватила её за плечи. Лицо девочки было не просто красным — оно было ядовито-пурпурным, а по коже пробегали странные белые всполохи, будто под эпидермисом бились в агонии крошечные молнии.
Бабушка не стала задавать лишних вопросов. Она знала этот «почерк».
— Сядь в углу под иконой! Не шевелись и не отвечай, если услышишь, что кто-то зовет тебя с улицы! — строго приказала она.
Старуха схватила старое оцинкованное ведро и почти бегом бросилась к колодцу. Ей нужна была «непочатая вода» — та, что помнит холод земли и не видела отражения чужих глаз.
Вернувшись, бабушка заперлась в горнице. Из-за двери донесся монотонный, пугающий рокот. Это не было похоже на обычную молитву. Голос бабушки стал низким, почти мужским:
— «Иди, лихо, в болота зыбучие, в леса дремучие, с рабы Божьей Валентины на сухую корягу перейди... Кто похвалил — тот и забрал, кто забрал — тот в воду отдал...»
Валя сидела в коридоре, и ей чудилось, что в окна кто-то скребется длинными, костяными ногтями. С кухни доносилось отчетливое: «Красивая... сочная... отдай...».
Дверь распахнулась. Бабушка вышла, неся кружку, над которой поднимался странный, серебристый парок.
— Пей. До дна. И не морщись, — велела она.
Вода была ледяной, со вкусом старого железа и тины. Когда бабушка начала умывать лицо Вали, девочка вскрикнула. Казалось, её кожу сдирают наждачной бумагой.
— Молчи! — шикнула бабушка, с силой проводя мокрыми ладонями от макушки Вали до самых пят. — Смываю зависть, смываю корысть, смываю чужую радость, что тебе в тягость! Уходи в землю, откуда пришло!
С последним движением рук Валя почувствовала, как из неё будто выдернули стальной стержень. Силы мгновенно покинули её, и она провалилась в тяжелый, липкий сон без сновидений.
Прошло два часа. Когда Валя открыла глаза, в доме было тихо, лишь тикали старые ходики. Бабушка сидела рядом, перебирая четки.
— Очнулась, — не спросила, а констатировала она.
— Голова... больше не кружится, — прошептала Валя. — И тошнота ушла.
— Глянь в зеркало, — кивнула старуха.
Валя подошла к трюмо. Лицо было бледным, привычным. Но на шее, там, где заканчивались движения бабушкиных рук, остался едва заметный розовый след, похожий на отпечаток длинных пальцев.
— Запомни, внучка, — голос бабушки был сух, как пергамент. — Самое страшное проклятие пахнет духами и прикрыто добрым словом. Если встретишь её снова — не смотри в глаза и никогда не благодари. Похвала дьявола — это расписка на твоей душе.