— Оля, подойди сюда и посмотри на это под углом сорок пять градусов. Нет, не оттуда. Встань туда, где падает свет от вытяжки. Видишь?
Голос Лёши звучал ровно, почти ласково, но от этой интонации у Оли сводило желудок. Она прекрасно знала этот тон. Так разговаривает патологоанатом, обнаруживший интересную, но отвратительную аномалию при вскрытии. Она медленно отложила полотенце, которым вытирала руки — строго бумажное, потому что тканевые, по мнению мужа, были рассадником бактерий, — и подошла к кухонному острову.
Остров был монументальным сооружением из черного мрамора «Nero Marquina», который стоил как почка, и к которому Оля боялась прикасаться лишний раз. Лёша стоял, скрестив руки на груди, и указывал подбородком на идеально гладкую, зеркальную поверхность.
— Я ничего не вижу, Лёша, — тихо сказала она, всматриваясь в черноту камня. — Там чисто. Я протерла специальным средством, как ты и просил. PH-нейтральным.
— Ты смотришь, но не видишь. В этом твоя проблема, — он вздохнул, достал из кармана домашней рубашки (специальной, без пуговиц и молний, чтобы не царапать мебель) маленький фонарик и посветил на столешницу. — Вот здесь. Микроцарапина. Длиной около трех миллиметров. Видишь преломление света?
Оля прищурилась. Там действительно была едва заметная риска, которую можно было разглядеть только под микроскопом или обладая параноидальным зрением её мужа.
— Ты поставила сюда кружку, — констатировал он, выключая фонарик. — Керамическую кружку с нешлифованным дном. Без пробковой подставки. Оля, мы обсуждали это двести раз. Керамика тверже кальцита, из которого состоит мрамор. Это физика за шестой класс. Ты прогуливала физику?
— Я поставила её на секунду, чтобы взять телефон, — попыталась оправдаться она, хотя знала, что это бесполезно. — И дно у неё гладкое.
— Секунда, Оля, это единица времени. А разрушение — это процесс. — Лёша прошел к шкафу, достал полироль и мягкую тряпочку из микрофибры. Он начал методично, круговыми движениями натирать «пострадавшее» место. — Ты не понимаешь главного. Ты относишься к вещам потребительски. Но проблема в том, что у тебя нет права потребления. У тебя есть только право бережного, временного пользования.
Он замолчал, сосредоточенно работая рукой. В кухне повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь шуршанием тряпки по камню. Эта кухня, как и вся трехкомнатная квартира в элитном ЖК, напоминала не жилье, а выставочный зал. Здесь нельзя было просто жить. Здесь нужно было функционировать, не нарушая гармонии интерьера.
— Я напомню тебе пункт 4.1 нашего договора, — Лёша говорил, не поднимая головы. — «Супруга обязуется поддерживать имущество Супруга в состоянии, не допускающем его ухудшения сверх естественного износа». Скажи мне, царапина от кружки — это естественный износ?
— Лёша, это просто камень.
Он резко остановился и посмотрел на неё. В его глазах не было ярости, только холодное, презрительное удивление.
— Просто камень? — переспросил он тихо. — Этот «просто камень» стоит больше, чем всё, что заработала твоя семья за три поколения. Этот «просто камень» — часть моего актива. Моего, Оля. Не нашего. Ты вообще читала документ, который подписывала? Или ты была слишком занята выбором свадебного платья, которое, кстати, тоже оплатил я и которое до сих пор висит в чехле, занимая полезный объем гардеробной?
Оля молча смотрела на него. Пять лет назад, когда он положил перед ней толстую папку с бумагами, она смеялась. Ей казалось, что это просто формальность, причуда успешного бизнесмена. «Чтобы нам было спокойнее», — говорил он тогда. Теперь она знала: это была не причуда. Это была инструкция по эксплуатации человека.
— Я читала, — ответила она.
— Плохо читала. Там есть приложение «Б». Перечень имущества, не подлежащего разделу. Там всё, Оля. От стен до дверных ручек. И, что самое важное, там прописана ответственность за порчу. — Он наконец закончил полировку, критически осмотрел результат и убрал тряпку. — Если бы мы сейчас разводились, я бы вычел стоимость реставрации столешницы из твоих накоплений. Ах да, у тебя же нет накоплений. Ты живешь на полном обеспечении.
Он подошел к ней вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и антисептиком. Лёша взял её за подбородок, поворачивая лицо к свету, словно проверял качество кожи.
— Ты должна понимать свое положение, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Ты здесь — гость. Гость с расширенным пакетом привилегий. Ты спишь на ортопедическом матрасе за полмиллиона. Ты пьешь воду из системы обратного осмоса. Ты ходишь по паркету из массива дуба. Но ничего из этого тебе не принадлежит. Ты — пользователь. Юзер. И как у любого пользователя, у тебя есть лицензионное соглашение. Нарушишь правила — доступ будет заблокирован.
Он отпустил её подбородок и брезгливо вытер пальцы о влажную салфетку.
— Я не нанимался реставратором, Оля. Я зарабатываю деньги, чтобы покупать качественные вещи, а не чтобы чинить их после твоего варварства. Ужин готов? Надеюсь, ты не жарила рыбу? Я вчера чувствовал запах гари. Вытяжку надо включать на полную мощность, а жироулавливающий фильтр мыть в посудомойке при семидесяти градусах. Ты помыла фильтр?
— Нет, — сказала Оля. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал развязываться тугой, горячий узел.
— Почему? — Лёша поднял бровь. — У тебя был целый день. Чем ты занималась? Смотрела сериалы на моем телевизоре, расходуя ресурс матрицы OLED?
Он прошел мимо неё к холодильнику, открыл его и начал инспекцию полок.
— Йогурты стоят не по дате. Старые должны быть спереди. Оля, это базовая логистика. FIFO — First In, First Out. Первым пришел — первым ушел. Как можно быть такой бестолковой в тридцать лет? Ты хоть понимаешь, сколько денег мы выбрасываем в мусорное ведро из-за твоей неорганизованности?
Лёша достал баночку йогурта, проверил срок годности и с удовлетворением поставил её обратно, переставив на два сантиметра левее, чтобы соблюсти симметрию.
— Мы не «мы», Лёша, — вдруг сказала она.
Он замер с дверцей холодильника в руке, не оборачиваясь.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что нет никаких «мы», когда речь идет о деньгах. Ты же сам только что это объяснил. Это твои деньги улетают в ведро. Не мои. У меня же ничего нет.
Лёша медленно закрыл холодильник. Он повернулся к ней всем корпусом, и его лицо выражало крайнюю степень раздражения, смешанного с удовольствием от предстоящей воспитательной беседы. Он любил, когда она сопротивлялась. Это давало ему повод еще раз ткнуть её носом в факты, как нашкодившего щенка.
— Отлично, — усмехнулся он. — Давай поговорим об этом. Давай посчитаем. Я люблю цифры. Цифры не врут, в отличие от женщин. Садись за стол. Только стул не волочи, подними и переставь. Ножки могут поцарапать пол.
Оля подняла стул, как он велел, — двумя руками, за спинку и сиденье, чтобы ножки ни на секунду не коснулись пола в процессе перемещения, — и аккуратно опустила его на место. Лёша наблюдал за этим маневром с выражением лица экзаменатора, принимающего зачет у нерадивого студента. Удовлетворившись результатом, он прошел в гостиную, сел на диван и жестом пригласил её следовать за собой.
Гостиная напоминала стерильный отсек космического корабля. Белые стены, серый диван итальянской фабрики Minotti, на который Лёша разрешал садиться только в домашней одежде, и огромный телевизор, черным монолитом висевший на стене. Оля села в кресло напротив, стараясь занимать как можно меньше места. Она знала: сейчас начнется аудит.
Лёша достал планшет, разблокировал его сложным графическим ключом и открыл таблицу. Экран отбрасывал голубоватый отблеск на его лицо, делая черты еще более жесткими и заостренными.
— Ты сказала, что у тебя ничего нет, — начал он, не отрывая взгляда от колонок с цифрами. — Это единственная умная мысль, которую я от тебя слышал за последний месяц. Но давай углубимся в детали. Ты любишь детали? Я обожаю.
Он развернул планшет к ней. Таблица пестрела разноцветными ячейками, графиками и формулами.
— Смотри сюда. Это сводный отчет за квартал. Строка «Расходы на содержание объекта №2». Объект №2 — это ты, Оля. Я специально выделил тебя в отдельную категорию, чтобы не смешивать с коммунальными платежами, хотя, по сути, разницы никакой. Ты потребляешь ресурсы.
Лёша провел пальцем по экрану, увеличивая нужный фрагмент.
— Питание. Ты перешла на безлактозное молоко и авокадо. Ты знаешь, сколько стоит авокадо сорта Хасс зимой? Я вижу чек из «Азбуки Вкуса». Три тысячи рублей за один поход. Ты купила голубику. Зачем тебе голубика, Оля? У тебя дефицит витаминов? Или ты просто решила, что раз я плачу, то можно жрать ягоды, которые стоят как крыло от боинга?
— Я хотела сделать смузи, — тихо ответила Оля. Ей казалось, что воздух в комнате стал густым и вязким.
— Смузи, — Лёша покатал слово на языке, словно пробовал прокисшее вино. — Прекрасно. Смузи за мой счет. Идем дальше. Вода. Ты принимаешь душ дважды в день по пятнадцать минут. Я замерял. Тридцать минут в день. Это почти кубометр горячей воды в неделю. Плюс электричество на бойлер, потому что ты любишь погорячее. Ты смываешь в канализацию мои деньги, Оля. Буквально.
Он отложил планшет и посмотрел на неё с той снисходительной жалостью, с какой смотрят на безнадежно больных.
— Ты когда-нибудь задумывалась, какова твоя добавленная стоимость в этом предприятии под названием «семья»? Я зарабатываю. Я инвестирую. Я обслуживаю активы. А что делаешь ты? Ты создаешь энтропию. Ты изнашиваешь мебель своей задницей. Ты портишь сантехнику своими волосами. Ты — пассив, Оля. Чистый, незамутненный убыток.
Оля выпрямила спину. Внутри неё, где раньше жил страх, теперь поднималась холодная, расчетливая злость. Она вдруг увидела мужа не как грозного хозяина жизни, а как мелочного, скупого бухгалтера, который считает крошки на столе.
— Если я убыток, Лёша, зачем ты на мне женился? — спросила она. Голос прозвучал твердо, что удивило их обоих. — Зачем тебе этот пассив? Купил бы себе робота-пылесос и резиновую куклу. Они не едят авокадо.
Лёша усмехнулся. Улыбка вышла кривой, неприятной.
— О, у тебя прорезался голос? Это мило. Зачем женился? Это вопрос статуса, дорогая. Успешный мужчина должен иметь дом, машину и презентабельную жену. Это фасад. Картинка для партнеров. Ты — часть интерьера. Как этот торшер за две тысячи евро. Он светит, ты — присутствуешь. Но торшер не требует смузи.
Он встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину.
— И не забывай, откуда я тебя достал. Ты помнишь свою квартиру в Бирюлево? Помнишь этот запах в подъезде? Смесь кошачьей мочи и жареной капусты. Я вытащил тебя из грязи, отмыл, одел в бренды, дал тебе возможность жить в чистоте, среди достойных вещей. А ты ведешь себя так, будто это само собой разумеется. Будто ты это заслужила.
— Я думала, мы партнеры, — сказала Оля, глядя, как он поправляет идеально висящую штору.
— Партнеры? — Лёша рассмеялся, и этот смех был похож на лаянье маленькой злой собаки. — Партнеры вносят равный вклад. Партнеры делят риски. А ты — иждивенец. Содержанка с печатью в паспорте. Разница между тобой и женщиной с трассы только в том, что у тебя долгосрочный контракт и полный соцпакет. И кстати, о контракте.
Он вернулся к дивану, снова взял планшет и открыл документ.
— Пункт 7.2. «Супруга обязана согласовывать любые расходы, превышающие пять тысяч рублей, с Супругом в письменном виде». Ты купила вчера крем для лица. Он стоил шесть тысяч. Где письменное согласование? Где служебная записка? Ты решила, что можешь воровать у меня?
— Это был подарок маме, — сказала Оля. — У неё был день рождения.
— Мне плевать, у кого был день рождения. Твоя мама — это твоя проблема. В бюджете нет статьи «благотворительность для родственников жены». Ты нарушила договор. Опять. Ты понимаешь, что я могу применить штрафные санкции? Я могу заблокировать твою карту прямо сейчас. И ты останешься даже без проездного на метро.
Лёша подался вперед, его лицо оказалось совсем близко.
— Ты здесь никто, Оля. Ты — функция. Сервисная функция по обслуживанию моего комфорта. И пока ты выполняешь эту функцию плохо, я буду тебя штрафовать. Твое проживание здесь — это привилегия, которую нужно отрабатывать. Каждый день. Каждую минуту. Ты должна быть благодарна, что я вообще пускаю тебя на порог этой квартиры.
Оля смотрела на него и видела, как двигаются его губы, как раздуваются ноздри. Она слышала слова, но они больше не ранили. Они пролетали мимо, как мухи. В её голове вдруг стало ясно и пусто. Пазл сложился. Это был не брак. Это была тюрьма строгого режима с евроремонтом. И она только что получила условно-досрочное освобождение в собственной голове.
— Значит, функция? — переспросила она.
— Именно. И эта функция начинает сбоить. Амортизация твоего организма идет быстрее, чем я рассчитывал. Морщины, лишний вес, вечное недовольство на лице. Рыночная стоимость падает, Оля. Задумайся об этом. На твоем месте я бы старался усерднее.
— А я бы на твоем месте, — сказала Оля, медленно поднимаясь с кресла, — проверила бы пункт о досрочном расторжении. Внимательно проверила.
— Что? — Лёша нахмурился, не понимая смены её тона. — Куда ты встала? Мы не закончили разбор полетов. Сядь немедленно. Ты помнишь, что бывает за неподчинение? Я урежу лимит. Ты будешь ходить пешком.
Но Оля уже не слушала. Она смотрела на мужа сверху вниз, и впервые за пять лет он показался ей маленьким. Маленьким человеком в огромной, пустой, дорогой коробке.
Лёша замер, и его лицо на мгновение потеряло привычное выражение высокомерной скуки. В действиях Оли появилось что-то новое, пугающее своей непредсказуемостью. Она не плакала, не оправдывалась, не пыталась сжаться в комок, как обычно. Она просто прошла мимо него, едва не задев плечом, и направилась в спальню.
— Куда ты пошла? — крикнул он ей вслед, но не двинулся с места. Его голос дрогнул, потеряв командирские нотки. — Я не давал разрешения выходить из комнаты. Мы не закончили обсуждение бюджета на следующий месяц!
Оля вошла в спальню. Здесь, как и везде, царил идеальный, мертвый порядок. Кровать была заправлена так туго, что на покрывало можно было бросить монету, и она бы отскочила. Ни одной лишней вещи на тумбочках. Никаких фотографий, никаких книг, никаких следов жизни. Только запах дорогого кондиционера для белья и тишина.
Она подошла к встроенному сейфу, замаскированному под панель шкафа. Лёша сам дал ей код — «на случай, если со мной что-то случится и нужно будет срочно вызвать нотариуса». Нотариус был его богом, а документы — священным писанием. Оля набрала комбинацию цифр. Замок пискнул, и тяжелая дверца открылась.
На верхней полке лежала синяя папка. Та самая.
Лёша влетел в спальню следом за ней. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты что творишь? — зашипел он, увидев открытый сейф. — Это моя приватная зона! Ты не имеешь права рыться в моих бумагах без моего присутствия! Закрой немедленно!
Оля достала папку. Она была тяжелой, плотной, с золотым тиснением. Внутри лежала её жизнь, расписанная по пунктам, оцененная и завизированная подписями.
— Я не роюсь, Лёша. Я беру то, чем ты меня пугаешь каждое утро вместо «доброе утро» и каждый вечер вместо «спокойной ночи», — спокойно сказала она, поворачиваясь к мужу.
Она держала папку двумя руками, словно щит. Лёша остановился в двух шагах от неё, опасливо косясь на документы. Он боялся, что она их помнет.
— Положи на место, — процедил он сквозь зубы. — Это юридический документ. Копия стоит денег. Заверение стоит денег. Ты хоть представляешь…
— Деньги, деньги, деньги… — перебила его Оля. В её голосе звучала странная, пугающая веселость. — Ты измеряешь мир в рублях и условных единицах. Но знаешь, Лёша, инфляция сожрала не только твои сбережения. Она сожрала наше время.
— Ты бредишь, — фыркнул он, скрестив руки на груди. — У тебя гормональный сбой? ПМС? Я запишу тебя к эндокринологу. За твой счет, разумеется. Вычту из денег на продукты.
Оля сделала шаг к нему. Лёша инстинктивно отступил назад, чтобы не соприкоснуться с ней.
— Нет, Лёша. Это не гормоны. Это прозрение. — Она подняла папку повыше.
— Да что ты говоришь?
— Ты заставил меня подписать брачный контракт, по которому я даже тапочки не могу забрать в случае развода, и тычешь мне этим каждый день! Ты говоришь мне, что я тут в гостях, пока ты добрый! Но теперь уж, моя доброта закончилась! Я встретила человека, для которого «наш дом» — это не пустые слова! Я ухожу и оставляю тебе твою драгоценную квартиру!
Лёша замер. Смысл её слов доходил до него медленно, как яд. Сначала он побледнел, потом его губы искривились в гримасе брезгливости.
— Ты… нашла себе кого-то? — переспросил он, словно речь шла о том, что она нашла на улице дохлую крысу. — Кого? Очередного нищеброда? Сантехника? Курьера? Кто еще позарится на поношенный актив с истекшим сроком гарантии?
— Он обычный человек, Лёша. Живой. У него нет мраморной столешницы, зато у него есть душа. И он был в шоке, когда узнал, как я живу. Он не верил, что так бывает. Что муж может замерять расход воды и штрафовать жену за лишний кусок сыра.
— Он просто хочет сесть мне на шею через тебя! — взвизгнул Лёша. — Это классическая схема! Альфонс! Он знает, кто я? Он думает, что отсудит у меня хоть копейку?
Оля посмотрела на папку в своих руках. Гладкая, холодная поверхность пластика. Символ её рабства.
— Никто у тебя ничего не отсудит, — сказала она тихо. — Подавись своими деньгами. Я ухожу и оставляю тебе твою драгоценную квартиру. И твой драгоценный контракт.
Она размахнулась. Лёша дернулся, пытаясь перехватить её руку, но опоздал.
Оля со всей силы швырнула тяжелую папку на пол.
Раздался громкий, плотный хлопок. Папка ударилась о безупречный паркет из канадского дуба, проскользила по лаку и врезалась в ножку кровати.
— Нет! — заорал Лёша нечеловеческим голосом. Он смотрел не на жену, а на пол. На то место, где угол папки встретился с деревом. — Ты с ума сошла?! Это массив! Это лак ручной работы! Ты оставила вмятину!
Он рухнул на колени, забыв про свое величие, и начал ползать вокруг папки, ощупывая пол дрожащими пальцами.
— Царапина… — прошептал он, и в его голосе было больше боли, чем если бы Оля ударила его ножом. — Глубокая царапина… До самого дерева… Ты убила пол! Ты уничтожила покрытие!
Оля смотрела на ползающего у её ног мужчину. В дорогом домашнем костюме, причесанный, ухоженный, он выглядел жалким и страшным одновременно. Он гладил паркет, как раненого ребенка, и почти плакал. Не из-за того, что его жена уходит к другому. А из-за того, что нарушена целостность лакокрасочного покрытия.
— Прощай, Лёша, — сказала она. — Надеюсь, паркет согреет тебя ночью.
Она развернулась и пошла к выходу из спальни. Ей не нужно было собирать вещи. Всё, что было в шкафах — одежда, обувь, сумки — всё это было куплено на его карты и юридически принадлежало ему. Она уходила в том, в чем стояла: в джинсах и футболке, которые купила сама три года назад на распродаже.
— Стоять! — рявкнул Лёша, вскакивая с колен. Его лицо перекосило от злобы. — Ты никуда не пойдешь, пока не подпишешь акт дефектовки! Ты испортила пол! Ты должна компенсировать ущерб! Я вызову оценщика!
Он бросился к двери, перекрывая ей выход. Его глаза горели фанатичным огнем безумия. Теперь это был не просто муж-тиран. Это был собственник, чье имущество подверглось вандализму. И он не собирался выпускать преступницу без расплаты.
— Отойди, Лёша, — тихо сказала Оля. В её голосе больше не было ни страха, ни злости, только бесконечная, свинцовая усталость. Она смотрела сквозь него, словно он был прозрачным манекеном, загораживающим проход в торговом центре.
— Я сказал, ты никуда не пойдешь, пока мы не зафиксируем убытки! — Лёша растопырил руки, упираясь ладонями в дверные косяки. Его пальцы побелели от напряжения. — Ты думаешь, можно просто так взять, испортить вещь стоимостью в три тысячи евро за квадратный метр и уйти в закат? Это так не работает, дорогая. В цивилизованном мире за всё нужно платить.
Он тяжело дышал, его грудь вздымалась под дорогой тканью домашней рубашки. Но это было не волнение покинутого мужа. Это была паника завскладом, у которого обнаружилась недостача во время ревизии.
— Я ничего тебе не должна, — повторила Оля, делая шаг вперед.
— Не должна? — Лёша взвизгнул, и его голос сорвался на фальцет. — А кто оплачивал твою стоматологию? Кто купил тебе этот телефон, который ты сжимаешь в руке? Это тринадцатый «Про», Оля! Он на балансе семейного бюджета. Это мое устройство. Верни немедленно.
Оля посмотрела на смартфон в своей руке. Экран загорелся от движения, высветив уведомление от того, кто ждал её внизу. «Я у подъезда. Не бойся». Она медленно, демонстративно выключила гаджет. Экран погас, превратившись в черный прямоугольник.
— Держи, — она протянула телефон мужу.
Лёша выхватил его, едва не касаясь её пальцев, и тут же поднес к глазам, проверяя корпус на наличие сколов. Он повертел его под лампой, выискивая микротрещины на камере.
— Защитное стекло отклеивается в углу, — констатировал он мертвым голосом. — Ты носила его в сумке с ключами? Я же купил тебе специальный чехол с бархатной подкладкой. Варварство... Полная деградация культуры потребления.
— Что еще? — спросила Оля. — Серьги? Кольцо?
Она не стала ждать ответа. Медленным движением она сняла с пальца тонкое золотое кольцо с бриллиантом — символ их помолвки, который Лёша выбирал три месяца, советуясь с геммологами, чтобы камень имел идеальную чистоту инвестиционного уровня. Она положила кольцо на комод. Золото звякнуло о лакированное дерево.
— Аккуратнее! — дернулся Лёша. — Ты поцарапаешь шпон! Клади на салфетку!
Оля расстегнула серьги. Они легли рядом с кольцом. Лёша смотрел на эту горку драгоценностей не как на возвращенные подарки, а как ломбардщик, оценивающий залог.
— Часы, — напомнил он, кивнув на её запястье. — Швейцарская механика. Ремешок из кожи аллигатора. Ты знаешь, что его нельзя мочить? Я видел, как ты мыла руки, не снимая их. Кожа впитала влагу. Это снижает перепродажную стоимость на тридцать процентов.
Оля молча расстегнула ремешок и положила часы. Её рука стала легкой и странно голой.
— Теперь я могу идти?
Лёша окинул её взглядом с головы до ног. Это был взгляд оценщика, который решает, стоит ли списывать оборудование в утиль или можно еще пустить на запчасти.
— Кроссовки, — сказал он холодно. — На тебе кроссовки из лимитированной коллекции. Я заказывал их через байера в Милане.
— Это мои старые кеды, Лёша, — возразила она. — Я купила их пять лет назад.
— Нет, ты в тех, что я подарил на годовщину. Снимай.
Оля посмотрела на свои ноги. Да, он был прав. Она машинально надела то, что стояло у входа. Это были белые кожаные кеды, которые Лёша заставлял её чистить специальной пеной после каждого выхода на улицу.
Она нагнулась, развязала шнурки и сняла обувь. Осталась в носках. Простых, хлопковых носках, на одном из которых, кажется, намечалась дырка.
— Доволен? — спросила она, выпрямляясь. — Теперь баланс сошелся?
Лёша брезгливо подвинул кроссовки носком тапочка, выравнивая их параллельно стене.
— Ты забываешь про амортизацию организма, — пробормотал он. — Я вкладывал в твое здоровье, в твою кожу, в твои волосы. Но это, к сожалению, невозвратные инвестиции. Считай это моим благотворительным взносом в фонд поддержки неимущих. Уходи.
Он наконец отступил от двери, освобождая проход. Оля взялась за ручку. Металл был холодным, отрезвляющим.
— Ключи, — бросил Лёша ей в спину. — Оставь ключи на тумбочке. Я сменю личинку замка сегодня же, но не хочу, чтобы ты сделала дубликат и вернулась воровать мою туалетную бумагу.
Оля достала связку ключей из кармана джинсов. Она не стала бросать их, не стала швырять. Она аккуратно, до тошноты аккуратно положила их на самый край консоли.
— Прощай, Лёша. Надеюсь, ты найдешь себе женщину, которая будет стоять смирно и не дышать на твои вазы.
Она открыла дверь и вышла в подъезд. Дверь за ней закрылась мягко, с едва слышным щелчком дорогого магнитного замка. Ни хлопка, ни крика. Только тишина.
Лёша остался один в идеально освещенной прихожей.
Он постоял минуту, прислушиваясь к звукам шагов на лестнице. Потом подошел к двери, запер её на все обороты и накинул цепочку. Безопасность периметра восстановлена. Посторонних объектов на территории нет.
Он медленно выдохнул. В груди разлилось странное, теплое чувство. Это было не горе, не одиночество. Это было облегчение. Облегчение от того, что источник хаоса, грязи и непредсказуемых расходов наконец-то ликвидирован.
Лёша подошел к зеркалу, поправил воротник рубашки. Потом его взгляд упал на пол, туда, где стояла Оля в носках.
— Пыль, — прошептал он, заметив микроскопический серый след от её ступни. — Она принесла пыль из спальни в прихожую. Нарушение зонирования чистоты.
Он развернулся и быстрым шагом направился в кладовку за аккумуляторным пылесосом. В его голове уже зрел план на вечер: полная дезинфекция помещения, переучет остатков продуктов в холодильнике и, самое главное, заказ мастера по реставрации паркета.
Он достал пылесос, включил его и с наслаждением провел щеткой по полу. Шум мотора успокаивал. Цифры в голове выстраивались в ровные ряды. Жизнь налаживалась. Теперь никто не будет трогать его вещи. Никто не будет сбивать настройки термостата.
Лёша улыбнулся своему отражению в зеркальном шкафу. Он был абсолютно счастлив. Он был дома, и этот дом теперь принадлежал только ему — безраздельно, стерильно и экономически эффективно. Контракт был исполнен. Имущество спасено. А человек… человек был всего лишь временной, бракованной единицей, которую он, наконец-то, списал с баланса…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ