«Не будь букой, люди поздравить пришли!»
Дверь была открыта, и из прихожей сразу потянуло тяжелыми духами Антонины Петровны вперемешку с жареным луком.
Я еще не успела скинуть обувь, а в уши ударил чей-то громкий хохот и грохот мебели. В тесном коридоре навалилась гора чужих курток, а под ногами мешались стоптанные мужские туфли.
Я прислонилась к косяку: резкая усталость мешала даже дышать. Катю выписали всего три часа назад. Моя дочь, которая пять суток почти не смыкала глаз, сейчас должна была находиться в полном покое.
Ей полагалось вдыхать запах макушки своего первенца, а не этот сомнительный аромат «праздника».
В квартире стоял дух, напоминающий шумные застолья из девяностых: майонез, резкий парфюм и звон стекла.
Гости, которых не ждали
— О, Мариночка пришла!
Антонина Петровна вышагнула из кухни, размахивая тарелкой с нарезкой. Лицо её сияло, а в руках неприятно покачивался длинный нож, которым она только что кромсала батон колбасы.
— Проходи, дорогая, а то мы уже заждались. Витька, неси лишние табуретки из комнаты!
— Тоня, какие табуретки? — я заставила себя говорить ровно, хотя голос едва не сорвался.
— Кате нужно отдохнуть. Она едва на ногах держится.
Сватья отмахнулась от меня, словно от назойливой мухи.
— Ой, не нагнетай! Мы же семья, поздравить пришли. Катенька — молодец, настоящего богатыря родила, а таких героев полагается чествовать. Выспится еще, вся жизнь впереди. Мы быстро: посидим немножко, поздравим — и по домам.
Вы же знаете этот тип женщин. У них «быстро» длится до тех пор, пока не опустеет вторая тара и не будут пересказаны все сплетни за пять лет. Для них тишина в квартире — это скука, а не жизненная нужда для матери и младенца.
Грань дозволенного
Я прошла в комнату. Там мой зять, Витя, неловко двигал журнальный столик поближе к дивану. На лице у парня читалась такая смесь растерянности и покорности, что мне на секунду стало его жаль. Мать явно взяла его в оборот еще у ворот роддома.
— Вить, она где? — тихо спросила я.
Он кивнул на закрытую дверь спальни.
— Укачивает. Плачет она, Марина Сергеевна. Я маме говорил, что не стоит сегодня, а она в ответ: «Родня обидится, отец уже с работы отпросился».
Я зашла в спальню. Катя сидела на краю кровати, баюкая крошечный сверток. Из-под опущенных ресниц текли слезы, капая прямо на байковое одеяльце. В комнате было душно: окна закрыты плотно, хотя на улице стоял мягкий май.
— Мам, сделай что-нибудь, — прошептала дочь.
— У меня так гудит голова, что я даже плач не слышу. Они кричат, смеются... А Витя боится им слово поперек сказать.
Я погладила её по плечу. Рубашка на спине дочери была влажной от напряжения. На пеленальном столике, среди чистых салфеток и присыпок, я вдруг заметила то, что заставило мои пальцы сжаться.
Прямо рядом с детской соской, в окружении вещей для новорожденного, стояла большая миска с оливье. Видимо, Антонина пристроила её здесь за неимением места на кухне. Тяжелый дух чеснока и майонеза мешался с ароматом детского мыла. Это выглядело не просто нелепо: это выглядело как присвоение территории.
Дверь кипения
И тут в комнату бодро зашел сват, отец Вити. В руках он торжественно нес тяжелый пакет со стеклом, которое характерно звякало.
— Ну, за наследника! — гаркнул он, не замечая, как вздрогнул во сне ребенок.
— Где тут пристроиться? О, столик как раз свободен!
Он со стуком поставил две стеклянные стопки прямо на пеленальную поверхность, небрежно отодвинув в сторону чистую распашонку. Сват уже потянулся к содержимому своего пакета, радостно крякая.
Я поняла: если я сейчас промолчу, то никогда себе этого не прощу. Моя вежливость всегда была моей слабостью, но сейчас речь шла о праве моей дочери на безопасность в собственном доме.
Я молча подошла к столу.
— Это здесь лишнее, — сказала я.
Мой голос прозвучал так непривычно твердо, что Витя в дверях замер. Сват удивленно вскинул брови.
— Марин, ты чего? — Антонина Петровна уже стояла за моей спиной с тарелкой хлеба.
— Событие же! Надо отметить!
— Отмечать будете у себя в квартире, — я спокойно взяла праздничную тару за горлышко и убрала её обратно в пакет.
— А здесь теперь будет территория тишины.
Последний аргумент
Антонина Петровна застыла на месте. Тарелка с нарезкой в её руках опасно накренилась. Лицо сватьи из пунцового медленно становилось багровым.
— Ты это серьёзно? — прошипела она, переходя на высокий тон.
— Мы через весь город ехали. Сват смену просил поменять, я этот салат три часа строгала! А она нас выставляет? Виктор, ты слышишь, что говорит твоя теща? Она твою родную мать из дома гонит!
Зять, прижатый к шкафу в узком проходе, выглядел так, будто мечтал превратиться в тень.
— Мам, ну правда... Кате тяжело, — выдавил он, старательно изучая узор на линолеуме.
— Тяжело ей! — Антонина Петровна едва не сорвалась на крик.
— А мне не тяжело было? Я его в общежитии рожала. Через неделю уже у плиты стояла на пять комнат, и никто надо мной на цыпочках не ходил. А тут — принцесса!
Я молча подошла к пеленальному столику. Миска с оливье, тяжелая и пахнущая чесноком, перекочевала в мои руки.
— Это заберёте с собой? Или мне сразу отправить в ведро? — спросила я, глядя сватье прямо в глаза.
— Что ? — в ведро? — Антонина даже поперхнулась от возмущения.
— Там продукты свежие, я специально для праздника покупала!
— Ну, забирайте.
С вещами на выход
Я вышла в прихожую. Гора курток на вешалке казалась каким-то многоглавым монстром, который занял всё пространство. Я начала снимать их одну за другой и вкладывать в руки опешившему свату.
— Обувь не забудьте. И туфли тоже, — я указала на стоптанные подошвы, которые уже оставили серые следы в коридоре.
— Витя, проводи родителей до лифта. Пакеты с едой я сейчас вынесу на площадку.
— Да как ты смеешь! — Антонина вылетела в коридор, пытаясь на ходу попасть ногой в туфлю.
— Ноги моей больше здесь не будет! Я на вас управу найду, я так это не оставлю!
Она обернулась у самого порога, вскинув подбородок.
— А что, теперь бабушкам и в дом зайти нельзя без записи к психологу? Совсем с ума посходили со своим личным пространством!
— Именно так, Тоня, — я приоткрыла входную дверь.
— Без записи, без звонка и без посторонних запахов в детской комнате.
Сват, подгоняемый моим взглядом, подхватил сумки. Он явно хотел возразить, но тяжелое молчание в прихожей действовало на него сильнее любых слов. Витя, проявив неожиданную твердость, мягко подтолкнул мать к выходу.
Цена тишины
Захлопнувшаяся дверь отсекла возмущенные возгласы и грохот лифта. В квартире повисла тишина. Такая, от которой физически закладывает уши.
Я медленно опустилась на табуретку. В теле ощущалась странная пустота, а пальцы всё еще были напряжены. Но это было правильное состояние: так чувствуешь себя после уборки в очень запущенном помещении.
Через пару минут вернулся Витя. Он постоял у порога, глядя на пустой коврик в прихожей, потом перевел взгляд на меня.
— Марина Сергеевна... — начал он севшим голосом.
— Иди к ней, Витя, — перебила я.
— Просто посиди рядом. А я здесь всё закончу.
Из спальни больше не доносились всхлипы. Там было тихо. Я зашла в комнату дочери, чтобы забрать забытую на комоде посуду. Катя спала, уткнувшись носом в подушку. В кроватке, успокоившись, мирно сопел маленький внук.
Я вынесла остатки «застолья» на кухню. Миска с оливье отправилась в мусорный пакет вслед за грязными салфетками. Протирая поверхность пеленального столика чистой тканью, я чувствовала, как из квартиры уходит духота.
Иногда быть «плохой» бабушкой — единственный способ защитить тех, кто тебе дорог. Спокойствие в доме стоит дороже любого фальшивого приличия перед бесцеремонной роднёй.
Я поставила чайник, слушая его уютный шум. Впереди еще будут звонки от обиженной сватьи и долгие разговоры о моем эгоизме. Но это будет потом. А сейчас в доме дышалось легко.
Я села у окна. В прихожей остались только наши тапочки.
Лишних здесь больше не было.
Если вы тоже считаете, что покой в доме важнее любого «так положено», лайк и подписывайтесь.
Давайте вместе строить мир, где наше «нет» слышат с первого раза.