Объявление висело на двери подъезда. Бумага А4, крупным шрифтом, снизу — подпись с завитушкой. Я знал этот почерк. Десять лет знал.
«Уважаемые жильцы! Собрание по вопросу установки нового домофона. Суббота, 11:00, у подъезда. Явка обязательна. Председатель совета дома — Луговая А.Б.»
Я стоял с пакетом из «Пятёрочки», в рабочих ботинках, руки в мелких шрамах от проводки — вчера переключал щиток на объекте, кабель цапнул. Очки на резинке болтались на шее. Суббота, одиннадцать утра, единственные полдня, когда можно не думать про фазу и ноль.
Явка обязательна. У Аллы Борисовны всё было обязательно.
Я электрик. Пятьдесят два года, двадцать восемь из них — по объектам. Руки знают провод лучше, чем ложку. Живу с женой Лидой на первом этаже, квартира номер три. Дом — пятиэтажка, шестидесятых годов, двадцать квартир в подъезде. Район тихий, двор с тополями, лавочка у входа.
И Алла Борисовна. Квартира двенадцать, третий этаж. Председатель совета дома. Десять лет. Бессменно.
Бывший бухгалтер. Папка-скоросшиватель — всегда при ней, даже когда мусор выносит. Голос поставленный, командирский — слышно через три этажа. Когда Алла Борисовна говорила в подъезде, на пятом этаже посуда звенела.
И она снова собирала деньги.
В субботу у подъезда стояло четырнадцать человек. Из двадцати квартир — неплохая явка. Алла Борисовна вышла с папкой, в пальто, при причёске. Встала у двери, как генерал перед строем.
– Дорогие соседи, – начала она. – Наш домофон вышел из строя. Полностью. Ремонту не подлежит. Я обзвонила три фирмы, получила коммерческие предложения. Лучшая цена — восемьдесят семь тысяч рублей. С установкой, с трубками, с гарантией. На двадцать квартир — четыре тысячи триста пятьдесят рублей. Прошу принять решение и сдать деньги до конца месяца.
Она раскрыла папку. Внутри — распечатки, прайсы, договор. Всё аккуратно, по файлам. Бухгалтер есть бухгалтер.
Я поднял руку.
– Алла Борисовна, а что со старым?
Она посмотрела на меня поверх очков. У неё были свои, без резинки, на цепочке.
– Я же сказала — вышел из строя. Не подлежит ремонту.
– А кто смотрел? Какой мастер? Есть акт?
– Геннадий Петрович, я председатель совета дома. Я несу ответственность. Я приняла решение.
– Без акта мастера вы приняли решение, что домофон, который восемь лет работал без единой поломки, вдруг не подлежит ремонту?
Тишина. Соседи переглядывались.
– Я на первом этаже, – продолжил я. – Мне домофон вообще не нужен. У меня окна на тротуар. Я из кухни вижу, кто звонит в дверь. Зачем мне четыре тысячи триста пятьдесят платить?
– Общедомовое имущество! – Алла Борисовна повысила голос. – Все платят! Это решение собрания!
– Собрания ещё не было. Вы объявление повесили — это не собрание. Собрание — это когда голосуют. И протокол.
Её глаза сузились. Папка хрустнула в руках.
– Геннадий Петрович, вы каждый раз создаёте проблемы. Камеры — вы были против. Шлагбаум — вы были против. Лавочки — вы были против.
– И что с камерами? Работают?
Молчание.
– Нет, – ответил за всех Серёга из второй квартиры. Тихо, себе под нос. Но я услышал.
– Нет, – повторил я громче. – Камеры за сорок тысяч, которые мы собирали два года назад. Не работают. А шлагбаум? Три месяца простоял — и столбик. Лавочки — доска отвалилась через полгода, никто не починил. Шестой сбор за десять лет, Алла Борисовна. Шестой. И каждый раз — одно и то же.
– Вы считаете, что я ворую? – Она выпрямилась. Голос — сталь. – Вы это при всех говорите?
– Я говорю, что результата нет. А деньги — есть. Сто восемьдесят тысяч за десять лет с нашего подъезда. Куда?
Алла Борисовна захлопнула папку.
– Голосуем. Кто за установку нового домофона?
Руки поднялись. Девять из четырнадцати. Серёга тоже поднял — медленно, не глядя на меня. Я знал почему. Потому что Алла Борисовна потом не даст жизни. Будет ходить, стучать, звонить, напоминать. Легче заплатить.
– Принято, – сказала она. – Деньги — до конца месяца. Мне лично или на счёт дома. Реквизиты — на двери.
Разошлись. Я стоял у подъезда и смотрел на домофонную панель. Серая, потёртая, с кнопками, которые знали наизусть все двадцать квартир. Восемь лет. Ни одной поломки. А теперь — «не подлежит ремонту».
Я нажал кнопку вызова. Тишина. Мёртвый.
Но я электрик. Я знаю разницу между «мёртвый» и «отключённый».
Поднялся к щитку на первом этаже. Открыл крышку. Посмотрел на провода. Всё на месте. Всё подключено. Питание — есть. Я проверил блок — рабочий. Трубку в своей квартире — рабочая. Вышел, нажал вызов на панели — тишина.
Но не потому что сломано. А потому что обслуживание отключено. Фирма, которая вела домофон, просто перестала обслуживать. Абонентская плата — восемьдесят пять рублей с квартиры в месяц. Тысяча семьсот на подъезд. Кто-то перестал платить. Или — кто-то перестал собирать.
Я спустился во двор. Сел на ту самую лавочку с отвалившейся доской. И начал думать.
В понедельник вечером я зашёл к Серёге. Он открыл в трениках и майке, телевизор бубнил из комнаты.
– Серёг, скажи честно. Ты знаешь, почему домофон перестал работать?
Он почесал затылок. Посмотрел в сторону. Потом — на меня.
– Гень, ты только не говори, что от меня слышал.
– Не скажу.
– Она сама отключила. Я слышал, как она по телефону говорила — стенка тонкая, я ж под ней живу. «Отключайте обслуживание, мы новый поставим». Это месяца два назад было. Может, три.
Я стоял в его коридоре и чувствовал, как очки на резинке тянут шею. Или не очки. Что-то другое тянуло. Тяжёлое, внутри.
– Серёг, а ты чего молчишь?
Он вздохнул.
– А что я скажу? Она же потом... Ты знаешь. Ходить будет, стучать. Я с ней на одной площадке. Мне с ней жить.
– Мне тоже.
– Ты на первом. А я — напротив. Она в глазок смотрит, когда я выхожу.
Я ушёл. Дома сел за компьютер. Открыл реестр юрлиц. Вбил название фирмы, которая ставит новый домофон — с объявления на двери. «СтройДомСервис», ООО. Город наш. Директор — Кравченко Роман Андреевич.
Кравченко. Роман.
Зять Аллы Борисовны. Муж её дочери Юли. Я видел его на дне рождения Аллы Борисовны два года назад — она звала весь подъезд, пекла пироги. Роман сидел в углу, ковырял телефон. Молодой, лет тридцать, в рубашке с закатанными рукавами. Алла Борисовна тогда говорила: «Рома у нас предприниматель, свой бизнес». Свой бизнес — «СтройДомСервис». Домофоны, шлагбаумы, камеры.
Камеры.
Я открыл файл с прошлогодним сбором. Камеры ставила... Точно. Та же фирма. «СтройДомСервис». Сорок тысяч рублей. Камеры, которые перестали работать через полгода.
Я сидел и смотрел на экран. Лида подошла сзади, положила руку на плечо.
– Что ты там нарыл?
– Зять. Фирма, которая домофон ставит, — зятя Аллы Борисовны.
– Серьёзно?
– Серьёзно. И камеры — тоже они ставили. Те, которые не работают.
Лида молчала. Потом тихо:
– И что ты будешь делать?
Я снял очки. Протёр стёкла. Шрамы на руках белели в свете монитора.
– Пока не знаю.
На следующей неделе я пришёл к Алле Борисовне. Один на один. Позвонил в дверь — она открыла, папка в руках, как всегда.
– Алла Борисовна, фирма «СтройДомСервис» — вашего зятя. Роман Кравченко. Директор. Я проверил в реестре.
Она не моргнула. Стояла в дверях, одна рука на косяке.
– И что?
– Это конфликт интересов. Вы — председатель. Вы выбираете подрядчика. Подрядчик — ваш родственник. Восемьдесят семь тысяч — это рыночная цена? Или «семейная»?
– Геннадий Петрович, – голос ровный, бухгалтерский. – Я получила три коммерческих предложения. Это лучшая цена. Можете проверить.
– Проверю. А старый домофон — вы зачем отключили?
Пауза. Секунда.
– Я ничего не отключала. Он сломался.
– Алла Борисовна, я электрик. Он не сломался. Обслуживание отключили. Абонентскую плату перестали перечислять. Кто перечислял?
– Это не ваше дело.
– Это моё дело. Я плачу. Из своей зарплаты. Каждый сбор. Шесть раз за десять лет.
Она начала закрывать дверь.
– Я приму меры, Геннадий Петрович. Если вы продолжите саботировать решения собрания — я обращусь в управляющую компанию.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Я стоял на площадке. Третий этаж. Перила крашеные, облупленные. Лампочка — моя, я сам менял, год назад, бесплатно, потому что темно было. И стоял, и понимал: по-хорошему — не получится. Она не услышит. Ей не нужно слышать. Ей нужно собрать.
Спустился вниз. Вышел во двор. Сел на лавочку. Посмотрел на подъездную дверь. Домофонная панель — серая, кнопки продавлены, экран погас. Восемь лет работала. Восемьдесят пять рублей в месяц с квартиры. А теперь — восемьдесят семь тысяч. На зятя.
В кармане — жвачка. «Орбит», мятная. Я машинально разворачивал обёртку. Пожевал. Размял пальцами.
Посмотрел на замок. Магнитный, простой. Металлическая пластина, язычок, пружина. Одна жвачка — и замок не защёлкивается. Дверь не закрывается. Домофон не нужен — ни старый, ни новый. Потому что и так открыто.
Я встал. Подошёл к двери. Посмотрел по сторонам — двор пустой, воскресенье, полдень.
Залепил жвачку в паз замка. Плотно, аккуратно. Дверь толкнул — открылась. Закрыл — не защёлкнулась. Открыта.
Постоял. Посмотрел на свою работу. Бесплатная модернизация.
Лида вечером спросила:
– Ты чего такой довольный?
– Починил одну вещь.
Она не стала уточнять. Привыкла.
На следующий день дверь подъезда стояла нараспашку. Соседи входили и выходили, не прикладывая ключи. Бабушка с четвёртого — Нина Кузьминична — придержала дверь рукой, удивилась: «А чего не закрывается?» Потом махнула — «Ну и ладно, всё равно домофон не работает».
Через два дня Алла Борисовна расклеила новое объявление.
«Внимание! Жильцы кв. 3 саботируют решение собрания. Уклоняются от оплаты. Просьба не поддерживать провокации и деструктивное поведение. Председатель совета дома — Луговая А.Б.»
Я пришёл домой. Лида сидела за столом, глаза влажные.
– Весь подъезд прочитал, – сказала она. – Зинка с пятого спрашивала: «Лида, а ваш правда не платит?» Мне стыдно.
Я сел рядом. Взял её за руку. Мозолистые пальцы — мои, тонкие — её.
– Лид, она зятю деньги собирает. Не дому — зятю. Старый домофон — рабочий, она сама отключила. Камеры — не работают, потому что облако не оплатили. А сорок тысяч — уже у «СтройДомСервиса».
Лида молчала.
– Я знаю, что жвачка — это глупо. Но пока дверь открыта — собирать деньги не за что. Нет замка — нет домофона — нет сбора.
– А бабушки? Нина Кузьминична боится. Говорит, кто угодно зайдёт.
Внутри кольнуло. Нина Кузьминична — восемьдесят один год, одна, четвёртый этаж. Ей замок нужен. Не ей — безопасность.
– Я разберусь, – сказал я.
Лида вздохнула. Но руку не убрала.
Через три дня Алла Борисовна созвала экстренное собрание. Объявление — красным маркером: «ВАНДАЛИЗМ! Замок подъезда повреждён! Собрание — пятница, 19:00, у подъезда! ЯВКА СТРОГО ОБЯЗАТЕЛЬНА!»
Пятница. Семь вечера. У подъезда — шестнадцать человек. Больше, чем в прошлый раз. Вандализм — это интересно. Это не домофон, это — детектив.
Алла Борисовна стояла у двери. Папка, пальто, брошь на лацкане — в этот раз не с камеей, но тоже блестящая. Лицо — каменное.
– Уважаемые жильцы! Замок нашего подъезда повреждён. Умышленно. Кто-то залепил механизм посторонним предметом. Дверь не закрывается третий день. Это вандализм. Это угроза безопасности. Я требую найти виновного и привлечь к ответственности.
Она обвела взглядом толпу. Задержалась на мне. Я стоял у стены, руки в карманах, очки на резинке.
– Геннадий Петрович, – сказала она. – Вы не хотите что-нибудь сказать?
– Хочу, – сказал я.
Вышел вперёд. Шестнадцать пар глаз.
– Жвачка — моя.
Гул. Шёпот. Нина Кузьминична ахнула. Серёга посмотрел в асфальт.
– Я залепил замок. Сознательно. И вот почему.
Достал телефон. Открыл заметки.
– Старый домофон работал восемь лет. Без единой поломки. Обслуживание стоило восемьдесят пять рублей с квартиры в месяц. Тысяча семьсот на подъезд. Два месяца назад обслуживание было отключено. Не по поломке — по звонку. Алла Борисовна сама позвонила в фирму и попросила отключить.
Алла Борисовна шагнула вперёд.
– Это ложь!
– Стенки тонкие, Алла Борисовна. Соседи слышат.
Серёга побледнел. Но промолчал.
– Дальше, – продолжил я. – Фирма, которая ставит новый домофон. «СтройДомСервис», ООО. Директор — Кравченко Роман Андреевич. Зять Аллы Борисовны. Муж её дочери Юли.
Тишина. Полная. Даже тополя замолчали.
Я повернул телефон экраном к соседям. Выписка из реестра юрлиц. Фамилия, должность, ИНН.
– Восемьдесят семь тысяч — на фирму зятя. За домофон, который можно починить за три тысячи. Потому что он не сломан — он отключён.
Алла Борисовна стояла прямо. Папка в руках, пальцы белые.
– Дальше, – я не останавливался. – Камеры. Два года назад. Сорок тысяч. Ставила та же фирма — «СтройДомСервис». Не работают. Почему? Потому что облако для записи не оплачено. Пятьсот рублей в месяц на весь подъезд. Двадцать пять рублей с квартиры. Никто не собрал. Камеры — рабочие, провода — целые, я проверял. Сорок тысяч — заплатили. Результат — ноль.
Зинка с пятого повернулась к Алле Борисовне.
– Алла Борисовна, это правда? Про зятя?
– Это... это провокация! – Голос сорвался. Впервые за десять лет — сорвался. – Геннадий Петрович, вы ответите за вандализм!
– За жвачку? – Я посмотрел на неё. – С удовольствием. Жвачка — десять рублей. А ваш сбор — восемьдесят семь тысяч. Что дороже обойдётся подъезду?
Борис Николаевич — дедок с пятого, бывший прораб — поднял руку.
– Подожди, Гена. Ты говоришь, старый домофон можно починить? За сколько?
– Включить обслуживание обратно. Позвонить в фирму, восстановить договор. Если что-то перегорело за два месяца — максимум три тысячи на замену блока. Я сам могу посмотреть, бесплатно. Я электрик.
– А камеры?
– Оплатить облако. Пятьсот рублей в месяц на подъезд. Двадцать пять рублей с квартиры. И всё заработает.
Борис Николаевич повернулся к Алле Борисовне.
– Алла Борисовна, а вы нам про «не подлежит ремонту» рассказывали.
Она молчала. Папка в руках дрожала. Или руки дрожали — я не мог разобрать.
– Я требую перевыборы совета, – сказал я. – Но это — на следующее собрание. А сейчас — голосуем. Кто за то, чтобы отменить сбор на новый домофон и восстановить старый?
Руки поднялись. Двенадцать из шестнадцати. Серёга поднял первым — быстро, не раздумывая. Впервые за десять лет.
Алла Борисовна развернулась и ушла в подъезд. Папка под мышкой, каблуки по ступенькам — стук, стук, стук. Дверь третьего этажа хлопнула.
Я стоял у подъезда. Шестнадцать человек расходились. Нина Кузьминична подошла, посмотрела снизу вверх — маленькая, сухонькая, в платке.
– Геннадий, вы хулиган. Из-за вашей жвачки ко мне бомж в подъезд зашёл. Я три ночи не спала.
– Нина Кузьминична, простите. Я завтра замок починю. Бесплатно.
– Бесплатно, – повторила она. – У вас всё бесплатно. Жвачка бесплатная, ремонт бесплатный. А нервы мои — тоже бесплатные?
Она ушла. Права. Бомж — был. Я потом сам его выводил. Мужик безобидный, спал на подоконнике между первым и вторым. Но Нина Кузьминична — восемьдесят один год. Для неё это — страх.
Лида ждала дома. Я вошёл, разулся. Она смотрела на меня из кухни.
– Ну?
– Сбор отменили. Старый починим.
– А Алла Борисовна?
– Ушла.
Лида кивнула. Налила мне чай. Я сел, обхватил чашку руками. Шрамы, мозоли, содранные костяшки. Пятьдесят два года. Электрик. Борец с жвачкой.
– Ты доволен? – спросила Лида.
– Не знаю, – сказал я честно.
За окном — фонарь, тополь, тротуар. Подъездная дверь — нараспашку. Завтра починю. Бесплатно. Как и всё, что я делал для этого подъезда десять лет. Лампочки, проводка, щитки. Бесплатно. Потому что свой.
Прошёл месяц. Старый домофон починили за две тысячи семьсот. Я посмотрел блок — перегорел один контакт, заменил. Фирму обслуживания подключили обратно. Восемьдесят пять рублей с квартиры. Работает. Как и восемь лет до этого.
Камеры тоже работают. Оплатили облако. Двадцать пять рублей с квартиры в месяц. Зинка с пятого теперь каждое утро проверяет запись — «А вдруг кто цветы украдёт!» Никто не крадёт. Но Зинке спокойнее.
Сбор на новый домофон отменили. Восемьдесят семь тысяч остались у жильцов. У «СтройДомСервиса» — ноль. Роман Кравченко, говорят, обиделся. Алла Борисовна говорит — «это не его фирма, это клевета». Но выписку из реестра я распечатал и повесил на доску объявлений. Рядом с её папкой.
Алла Борисовна полномочия не сложила. Но примолкла. Со мной не здоровается. Проходит мимо — папка под мышкой, губы сжаты, глаза в сторону. Серёга жмёт мне руку у подъезда, но тихо — чтобы она из окна не видела.
Нина Кузьминична простила. Не сразу — через две недели. Я ей лампочку на площадке поменял, она вынесла банку варенья. «Геннадий, вы всё-таки хулиган. Но полезный.»
Лида говорит: «Ты мог бы в прокуратуру написать. Без жвачки». Может, и мог. Может, так было бы правильнее. По закону, по порядку, по-взрослому. Без вандализма, без бомжей, без бабушкиных нервов.
А может — нет. Может, без жвачки они бы опять проголосовали «за», потому что Алла Борисовна потом не даст жизни. Может, без открытой двери никто бы не задумался: а зачем нам домофон за восемьдесят семь тысяч, если старый работает?
Не знаю. Жвачку я из замка потом вычистил сам. Тем же вечером. Замок работает. Дверь закрывается. Домофон пикает.
***
То, что вы искали: