Представляешь, сын Зинаиды каждый месяц ей по пятьдесят тысяч отстегивает! — возмущенно изрекла свекровь. — Пятьдесят тысяч!
В ее голосе уже звенели привычные визгливые нотки — верные предвестники неминуемого скандала. За двенадцать лет совместной жизни я научилась читать настроения Елены Петровны с пугающей точностью.
— Мама, у Зинаиды сын автомойками заведует, — с интонациями смирения ответил муж. — А я всего лишь фельдшер, сам знаешь, с мизерной зарплатой.
— Это она тебя, как якорь, на дно тянет! — внезапно заявила свекровь, презрительно кивнув в мою сторону. — Ей-богу, вы могли бы и не штаны на своих работах просиживать, а шевелиться, как все нормальные люди. Тебе уже сорок! давно бы ушел, в частную клинику хотя бы. Там платят совсем другие деньги. Курсы какие-нибудь закончил, для ума. Или свое дело открыл, как у Зинки. У нее сын — не гений, не профессор, а с простого автослесаря начинал, а теперь сеть автомоек! А ты бы мог сеть клиник открыть.
— Елена Петровна, — устало вздохнула я, — клиники — это вам не автомойки. Там все сложнее, там и лицензии, и разрешения, и куча бумаги. А о первоначальном капитале я и вовсе молчу. Откуда его взять?
— А ты! — свекровь обрушила на меня всю свою праведную ярость, указав пальцем с массивным старомодным перстнем, украшенным мутным камнем. — Учительница! Могла бы курсы эти свои открыть, репетиторством заняться, детей к ЕГЭ готовить.
Ее пальцы украшали перстни — массивные, старомодные, с мутными камнями, которые она со гордостью именовала «фамильными». Хотя ее семья, как известно, прибыла в этот город из татаровской деревни с одним фанерным чемоданом. Кто знает, может, эти перстни так и лежали в нем, ожидая своего часа?
Я замолчала, стараясь не встречаться взглядом с той, что была мне свекровью, но она, словно не замечая моего молчания, продолжала свою тираду.
— Вы же молодые! Неужели вам самим не хочется по-человечески пожить? Неужели не мечтаете о морях, о ресторанах? А я вот хочу! Я свой материнский долг отработала сполна! Теперь хочу пожить для себя! Всю жизнь — ради сына. Себя во всем ущемляла. Казалось бы, сын вырос — живи, радуйся! Но как жить на такую пенсию?
Я отвернулась к окну. Там, во дворе, прямо под нашими окнами, рос тополь. Он уже начал желтеть, хотя на календаре был лишь август.
Елена Петровна явилась, как водится, без предупреждения. Она вообще не считала нужным ставить меня в известность о своих намерениях. На ней было бордовое платье с белоснежным воротничком – то самое, в котором она обычно посещала концерты в филармонии.
Эта ее нарочитая торжественность всегда напрягала. Я знала: свекровь наряжается либо по случаю праздника, либо для того, чтобы устроить скандал.
— Мама, мы с Надей получаем на двоих семьдесят тысяч, — рассудительно начал Алеша. — Двадцать из них уходит на коммуналку. А ведь мы еще и ипотеку платим.
— Не надо мне тут бухгалтерию развозить! — Свекровь нервно вскочила с дивана. По полу зашаркали ее розовые тапочки с помпонами.
Елена Петровна получила от сына «вторую пенсию». Не ту, что положена по закону, а ту, что выплачивается из глубин материнской любви, как дань за сам факт рождения. «Ты же меня вырастила, в люди вывела!» — звучало так, словно она требовала долг, заработанный потом и кровью. А я? Будто я меньше в тебя вложила, Алеша! Почему я должна существовать на нищенскую пенсию?
Я вспомнила, как три года назад Алеша занял деньги, чтобы оплатить ее обследование. Как потом работал по две смены, отдавая долг. Как мы отказались от поездки на море, чтобы не лишать ее средств.
— Мы можем давать вам три тысячи в месяц, — предложила я. — Больше нет.
Елена Петровна посмотрела на меня, как на нищую, просящую милостыню.
— Три тысячи? Это же подачка! Леша, ты слышишь, что твоя жена мне предлагает?
«Твоя жена». Спустя двенадцать лет я все еще была для нее чужой, предметом, который Алеша зачем-то притащил в свою жизнь.
Дальше все было как в тумане. Крики Елены Петровны о неблагодарности, о жертвах. Алеша, обхвативший голову руками. А я думала о том, что на прошлой неделе у нас сломался холодильник. Третий день мы хранили продукты на балконе, а прокисшее молоко до сих пор отдавало в ноздрях едким запахом.
Свекровь ушла, ничего не добившись. А через два дня позвонила тетя Люба, соседка, и сбивчиво, но на весь двор, передала жалобы Елены Петровны. Вся округа знала о «жадной невестке», которая «обдирает свекровь и морит ее голодом».
— Говорит, вы ей пенсию отбираете, а самой копейки даете, чтобы унизить, — тетя Люба не стеснялась в выражениях. — А тебя, Лешенька, вовсе под каблук загнала, совсем из рук выпустила.
Алеша положил трубку, и на дно его глаз опустилось горькое, как полынь, понимание — словно многолетняя пелена наконец спала, открыв глазам то, от чего он так долго отворачивался.
— Неужели… — прошептал он, и в голосе его плескалась боль. — Неужели это правда? Как мама могла такое сказать? Это же чудовищная ложь!
— Она всегда была такой? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.
— Похоже, что да, — ответил муж, и в его словах звучало недоумение. — Но как я мог этого не видеть?
А потом настал тот день. Я помню, как вела урок в седьмом «Б», когда в кабинет, словно предвещая бурю, вошла завуч. На её лице смешались неловкость, любопытство и злорадство, которое она тщетно пыталась скрыть.
— Надежда Викторовна, там к вам пришли, — произнесла она, и в её голосе прозвучало какое-то торжество.
Я вышла в коридор и увидела Елену Петровну. Свекровь стояла у окна, словно изваяние в своём бордовом платье, и я сразу поняла — пришла поскандалить.
— Я пришла сказать при всех! — её голос прозвучал нарочито громко, заставляя коллег и детей замереть и обернуться в нашу сторону. — Ты прикидываешься порядочной, а на самом деле ты — чудовище! Ты разрушила мою семью! Ты украла моего сына! Ты настраиваешь его против родной матери, запрещаешь нам общаться! Потому что ты — жадная, меркантильная и бессердечная! Ты испортила жизнь моему мальчику! А меня… меня ты вообще мечтаешь в могилу загнать!
Я не стала слушать этот поток грязи. Свекровь же, кажется, сама себя исступленно распаляла — так, что казалось, вот-вот лопнет, как перезрелый плод.
Вечером я высказала Алеше всё, что наболело: «…»
Сегодня твоя мать бросила на меня тень позора, что разошлась по всей школе. Это не просто пятно на моей репутации. Это клеймо, опозорившее всех нас. Если родители поднимут шум, администрации придется принять меры. Понимаешь, Алеша, меня могут уволить!
— Мама очень эмоциональна, — виновато пробормотал Алеша. — Она…
— Довольно! — я прервала его. — Я больше не потерплю ее выходок. Либо мы обрываем с ней всякие связи, либо я ухожу от тебя.
Он замолчал, долго вертел в руках старую, синюю чашку с отколотой ручкой, купленную нами на блошином рынке в первые, голодные годы нашего брака. Тогда мы оба верили, что любовь способна преодолеть все.
— Я позвоню ей завтра, — наконец пообещал он. — Скажу, что мы пока не будем видеться, пока она не принесет извинений.
Он бросил «пока», и оба мы с ним знали — это навсегда. Елена Петровна не знала цены извинениям, они были для неё пустым звуком. Себя она всегда считала правой, а меня ненавидела априори, без причин и условий.
На следующий день Алеша сам набрал мать. Я слышала, как Елена Петровна изрыгала проклятия в трубку, слова тонули в неистовом вое, напоминающем сирену. Алеша пытался что-то втолковать ей, начинал говорить и обрывал себя, наконец, он положил трубку, опустился на диван и разрыдался.
Я села рядом, обняла его. Он казался таким потерянным, таким обезоруженным. Мы долго сидели в тишине, потом муж произнёс:
— Это финал. Я больше не намерен общаться с ней.
Елена Петровна осталась в своём одиночестве. Мы перестали разговаривать с ней даже по телефону. Думаю, свекровь таит глубокую обиду, но это теперь её беда. Что ещё можно было предпринять, мы не знали.