— Что за вонь?..
Крышка мусорного ведра с тихим стуком ударилась о кафельную плитку стены, когда Ольга ногой нажала на педаль. В нос ударил резкий, кисловатый запах картофельных очистков и вчерашней заварки. Но не это заставило её застыть, словно вкопанную, сжимая в руке пустую кружку из-под кофе. Поверх влажных, бурых чайных пакетиков и жирной обертки от сливочного масла лежало чёрное кружево.
Ольга медленно, двумя пальцами, словно пинцетом, потянула за тонкую лямку. Изумительный французский комплект, который она купила с премии всего неделю назад и даже не успела надеть, теперь был безнадежно испорчен. Тончайший гипюр впитал в себя томатную пасту со стенок консервной банки, небрежно брошенной сверху.
— Галина Петровна, — голос Ольги прозвучал пугающе ровно, без единой истеричной ноты. — Что это такое?
Свекровь сидела за кухонным столом, занимая собой, казалось, все свободное пространство. В своем необъятном цветастом халате она напоминала монумент хозяйственности. В руках у неё мелькал нож, с хрустом срезая кожуру с очередной картофелины. Она даже не обернулась на вопрос невестки.
— Мусор, Оленька, — спокойно отозвалась Галина Петровна, не прерывая своего занятия. — Я навела порядок в твоем комоде. Стыд и срам. Замужняя женщина, а держишь в доме тряпки для девок с трассы.
Ольга почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает разгораться холодное, белое пламя. Это была не обида. Обида — это когда муж забыл про годовщину. А это была ярость. Чистая, дистиллированная ярость собственника, в дом которого ворвались варвары.
— Вы рылись в моем бельевом ящике? — переспросила Ольга, подходя к столу. Она всё ещё держала в руке испачканный бюстгальтер, с которого капала красноватая жижа прямо на идеально чистый пол.
— Не рылась, а проводила ревизию, — поправила свекровь, наконец откладывая нож и вытирая руки о кухонное полотенце. Она посмотрела на Ольгу взглядом, полным снисходительного превосходства. — Дима много работает. Ему нужен уют, покой и нравственная чистота. А ты устраиваешь из спальни бордель. Я выбросила всё, что посчитала непотребным. И эти твои масла ароматические тоже. От них у нормальных людей голова болит.
— Вы выбросили вещи, которые стоят больше, чем ваша пенсия за полгода, — тихо произнесла Ольга.
— Деньги — тлен, а честь беречь надо, — отмахнулась Галина Петровна, снова берясь за картошку. — Ничего, спасибо мне потом скажешь. Я ещё в ванной посмотрела, там тоже много лишнего.
Ольга разжала пальцы. Испорченное белье шлепнулось на пол, прямо к тапочкам свекрови. Галина брезгливо поджала ноги.
— Убирайся, — сказала Ольга.
Свекровь замерла. Нож завис над миской с водой.
— Что ты сказала? — переспросила она, медленно поворачивая голову. В её глазах читалось искреннее непонимание. В её мире невестка не имела права голоса.
— Я сказала: пошла вон из моего дома. Сейчас же.
— Ты, милочка, не забывайся, — голос Галины Петровны стал жестким. — Я мать хозяина этой квартиры. Я здесь живу, пока считаю нужным. А ты тут никто, приживалка с ипотекой. Вот придет Дима…
Ольга не стала дослушивать. Она резко развернулась и быстрым шагом направилась в гостевую комнату, которую свекровь оккупировала месяц назад, хотя обещала приехать всего на неделю.
Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. В комнате пахло корвалолом и «Красной Москвой» — тяжелый, душный запах старости и деспотизма. Везде были разбросаны вещи Галины: на спинке стула висели вязаные кофты, на тумбочке громоздились бесконечные баночки с витаминами, на полу стояли стопки старых журналов, которые она притащила «почитать».
Ольга вытащила из-под кровати старый, потрепанный чемодан свекрови. Молния заела, но Ольга рванула её с такой силой, что собачка жалобно скрипнула, но поддалась.
— Ты что творишь, психованная?! — Галина Петровна вбежала в комнату, всё ещё сжимая в руке кухонное полотенце. — А ну не тронь мои вещи!
Ольга молча подошла к шкафу, сгребла в охапку висящие там платья вместе с вешалками и швырнула их в раскрытый чемодан. Пластик вешалок хрустнул.
— Я не позволю вам рыться в моих вещах! Вы выбросила мои кружевные комплекты, потому что это развратно, по-вашему?! Это мой дом и мой шкаф! Убирайтесь к себе в деревню и там командуйте! А если не свалите сейчас же, я меняю замки!
— Ты больная! — взвизгнула Галина Петровна, пытаясь выхватить у Ольги свою кофту. — Я Диме позвоню! Он тебе устроит! Он тебя в психушку сдаст!
Ольга оттолкнула её руку. Жестко. Без сомнений. Галина Петровна пошатнулась и плюхнулась на кровать, хватаясь за сердце. Театральный жест, который работал годами, сегодня дал осечку. Ольга даже не посмотрела на неё. Она захлопнула крышку чемодана, навалилась на него всем весом и застегнула молнию.
— Встала и пошла, — скомандовала Ольга, поднимая тяжеленный чемодан одной рукой, словно он был пушинкой. Адреналин бурлил в крови.
Она протащила ношу по коридору, оставляя на паркете царапины от сломанного колесика. Галина семенила следом, причитая и охая, но уже понимая: её выгоняют по-настоящему.
Ольга распахнула входную дверь и выставила чемодан на лестничную площадку. Затем вернулась в прихожую, схватила сумку свекрови, висевшую на крючке, и швырнула её следом. Из сумки выкатились очки в роговой оправе и с треском упали на бетонный пол.
— Обувайся, — Ольга стояла в дверном проеме, держась за ручку двери.
— Я никуда не пойду! — закричала Галина Петровна, вцепившись в косяк. — Это квартира моего сына! Ты не имеешь права!
— У тебя одна минута, — ледяным тоном произнесла Ольга. — Потом я вызываю наряд и говорю, что в квартиру ломится посторонняя женщина. И поверь, мне плевать, что ты его мать.
В глазах невестки было столько холодной решимости, что Галина Петровна испугалась. По-настоящему испугалась. Она судорожно сунула ноги в растоптанные туфли, даже не застегнув молнии, схватила пальто и выскочила на площадку, чуть не споткнувшись о собственный чемодан.
— Будь ты проклята! — прошипела она, оборачиваясь. — Дима вернется и вышвырнет тебя, как собаку!
— Посмотрим, — коротко бросила Ольга.
Дверь захлопнулась с тяжелым, металлическим лязгом. Ольга повернула замок на два оборота. Потом задвинула ночную щеколду. В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника. Ольга прислонилась лбом к холодной двери. Руки не дрожали. Слез не было. Было только четкое осознание того, что война объявлена, и пленных она брать не собирается.
Прошло два часа. Два часа, в течение которых Ольга сидела на пуфе в прихожей, глядя на закрытую дверь, словно часовой на посту. Она не включила свет, и сумерки медленно пожирали квартиру, превращая привычные очертания мебели в угловатые тени. Тишина была неестественной, плотной, как вата. Снаружи, на лестничной клетке, тоже всё стихло. Галина Петровна перестала скрестись в дверь и причитать минут через двадцать после изгнания. Вероятно, сидела на своем чемодане, ожидая спасителя.
И спаситель явился.
Звук лифта, остановившегося на их этаже, прозвучал как скрежет металла по стеклу. Тяжелые шаги. Знакомый звон ключей. Ольга не пошевелилась. Замок щелкнул, но дверь не поддалась — ночная задвижка надежно держала оборону.
— Оля? — голос Дмитрия за дверью был глухим, удивленным. — Ты зачем закрылась? Открой, ключ не поворачивается.
Ольга встала, разгладила несуществующие складки на домашних брюках и глубоко вдохнула. Она отодвинула засов.
Дверь распахнулась рывком. На пороге стоял Дмитрий. Его лицо, обычно усталое после смены, сейчас было перекошено от бешенства. За его спиной, прижимая к груди сумочку, жалась Галина Петровна. Вид у неё был такой, словно она только что пережила бомбежку: растрепанные седые волосы, пальто, застегнутое на не те пуговицы, и скорбное выражение вселенской мученицы на лице.
Дмитрий не поздоровался. Он молча шагнул внутрь, едва не сбив Ольгу плечом, и грубо втянул за собой тяжелый чемодан матери. Пластиковые колесики жалобно проскрипели по ламинату, оставляя грязный след.
— Ты совсем с ума сошла? — выдохнул он, швыряя ключи на тумбочку. Звук удара металла о дерево заставил Ольгу вздрогнуть, но она не отступила. — Ты выставила мою мать на лестницу? Как собаку? Соседи смотрели, как она сидит на чемодане у мусоропровода! Ты понимаешь, что ты меня опозорила на весь подъезд?
— Твоя мать рылась в моих личных вещах, Дима, — твердо произнесла Ольга, глядя мужу прямо в глаза. — Она выбросила мое белье в мусорное ведро. Смешала кружево с гнилой картошкой.
— И из-за тряпок ты устроила этот цирк? — Дмитрий скривился, словно у него заболел зуб. Он скинул ботинки, даже не наклоняясь, просто наступая на пятки. — Из-за трусов? Оля, тебе тридцать лет, а ведешь себя как пубертатная школьница.
— Это не просто тряпки. Это мои границы. Это мой дом, — отчеканила она.
— Это наш дом! — рявкнул Дмитрий, нависая над ней. — И моя мать здесь — гостья. Почетная гостья! А не приживалка, которую можно вышвырнуть, когда у тебя настроение плохое или ПМС разыгрался.
Галина Петровна, почувствовав, что ветер переменился, тут же вступила в игру. Она не стала кричать, как час назад. О нет, теперь это была умирающая лебедь.
— Димочка, не ругай её, — прошамкала она, деланно хватаясь за сердце и опираясь о стену. — Я, наверное, правда пойду… На вокзал поеду. Переночую там на лавочке, а утром на электричку… Не ко двору я тут, сынок. Видишь, как меня ненавидят. Я же только добра хотела, порядка…
— Никуда ты не поедешь, мама, — Дмитрий перехватил её руку и бережно, подчеркнуто заботливо помог снять пальто. — Ты остаешься. И будешь жить здесь столько, сколько захочешь. Хоть месяц, хоть год.
Он повесил её пальто на вешалку, демонстративно смахнув куртку Ольги, чтобы освободить место. Куртка упала на пол. Дмитрий даже не посмотрел вниз.
— Дима, если она останется, я не ручаюсь за себя, — голос Ольги стал тихим, звенящим от напряжения. — Она уничтожает мой быт, она лезет в нашу постель. Буквально.
Дмитрий развернулся к жене. В его глазах не было ни капли сочувствия, только холодное, колючее раздражение человека, которому мешают жить. Он подошел к ней вплотную, нарушая личное пространство, давя своим ростом и весом.
— Значит так, — процедил он сквозь зубы. — Я устал. Я пашу как проклятый, чтобы оплачивать эту квартиру, твою машину и твои капризы. Я прихожу домой и хочу видеть горячий ужин и спокойную семью, а не истеричную бабу, которая воюет со старухой.
— Она не старуха, она агрессор, — возразила Ольга.
— Закрой рот, — оборвал её Дмитрий. Тон был таким, каким говорят с нашкодившим щенком. — Мама хотела как лучше. У неё старые взгляды, она заботится о нравственности, о чистоте. Может, она и перегнула палку, но она — мать. А ты — истеричка, которая не умеет находить компромиссы.
Он схватил чемодан и потащил его обратно в гостевую комнату.
— Распаковывайся, мама. Сейчас чай пить будем.
— Я не сяду с ней за один стол, — сказала Ольга в спину мужу.
Дмитрий остановился. Медленно повернул голову. На его лице играла злая ухмылка.
— А тебя никто и не приглашает. Не нравится компания — сиди в спальне. Или иди гуляй. Но запомни, Оля: это моя мать. И я её в обиду не дам. Если тебе не нравится мама, то уходишь ты, а она остается. Выбор за тобой. Дверь ты знаешь где.
Он зашел в комнату, и Ольга услышала, как он с грохотом ставит чемодан на пол.
— Ну что ты, сынок, зачем так резко, — донесся приглушенный, но явно довольный голос свекрови. — Оленька просто нервная, городская… Ничего, я ей потом объясню, как хозяйство вести. Научится.
Ольга стояла в темном коридоре, глядя на свою куртку, валяющуюся на грязном коврике. Её ноги словно приросли к полу. Слова мужа эхом отдавались в голове: «Уходишь ты, а она остается». Мир, который она строила пять лет, этот уютный, безопасный мир, только что рухнул, раздавленный грязными ботинками её мужа и чемоданом его матери. Она поняла, что это был не просто скандал. Это было предательство. Холодное, расчетливое и окончательное.
Из кухни донесся шум воды и звяканье посуды. Галина Петровна, уже оправившись от шока, по-хозяйски гремела её кастрюлями, готовясь кормить «своего мальчика», пока «эта истеричка» стоит в коридоре. Ольга медленно наклонилась и подняла свою куртку. Отряхивать её она не стала.
Утро началось не с будильника и не с запаха кофе. Оно началось со звука передвигаемой мебели. Тяжелый, скрежещущий звук ножек стульев по паркету, от которого сводило зубы, доносился из гостиной.
Ольга открыла глаза, чувствуя, как вчерашняя головная боль пульсирует в висках с новой силой. Дмитрий спал рядом, отвернувшись к стене. Он даже не пошевелился, когда она встала с кровати. Его дыхание было ровным, спокойным дыханием человека, чья совесть чиста, как стерильный бинт.
Ольга накинула халат и вышла из спальни. То, что она увидела в гостиной, заставило её остановиться в дверном проеме.
Галина Петровна, энергичная и румяная, словно и не было вчерашней сцены у лифта, командовала перестановкой. Она сдвинула диван к другой стене, перегородив проход к балкону, а журнальный столик, который Ольга выбирала полгода, задвинула в угол, накрыв его какой-то вязаной салфеткой. На полках, где раньше стояли книги по искусству и минималистичные вазы, теперь красовался строй икон и фарфоровых слоников.
— Что здесь происходит? — голос Ольги был хриплым после сна.
Свекровь обернулась, держа в руках стопку книг Ольги.
— О, проснулась, спящая красавица, — ядовито улыбнулась она. — А я вот уют навожу. Диме не нравилось, как тут пусто. Словно в больнице жили. Теперь хоть на дом похоже будет. А эти твои альбомы с мазней я в коробку убрала, в кладовку. Место только занимают, пыль собирают.
— Поставьте книги на место, — тихо сказала Ольга, чувствуя, как внутри снова закипает холодная ярость. — И верните стол обратно. Вы не имеете права трогать мои вещи.
В этот момент дверь спальни открылась, и вышел Дмитрий. Он был в трусах и майке, зевал, почесывая живот. Увидев перестановку, он одобрительно хмыкнул.
— О, мам, нормально. Так просторнее стало. Светлее как-то.
— Дима, она убрала мои книги в кладовку! — Ольга повернулась к мужу, надеясь увидеть хоть каплю здравого смысла. — Она превращает нашу квартиру в филиал своей деревенской избы! Салфетки? Слоники? Ты серьезно?
Дмитрий подошел к столу, взял с тарелки пирожок, который Галина Петровна уже успела испечь с утра пораньше, и откусил половину. Жевал он медленно, глядя на жену с нескрываемым раздражением.
— Слушай, Оля, прекрати истерику, — проговорил он с набитым ртом. — Мама старается. Она встала в шесть утра, чтобы приготовить завтрак и навести порядок. А ты что сделала? Проснулась к обеду и сразу с претензиями?
— Сейчас девять утра, Дима. И это мой выходной.
— У тебя каждый день выходной, судя по бардаку в доме, — он проглотил кусок и вытер руки о свои трусы. — Мама вчера мне глаза открыла. Мы живем в грязи. Ты не убираешься, ты не готовишь нормально. Эти твои салатики и доставки — это не еда для мужика. Мама права: ты просто ленивая эгоистка.
Ольга отступила на шаг, словно её ударили.
— Ленивая? Я работаю руководителем отдела, я приношу в дом столько же денег, сколько и ты. Я плачу половину ипотеки!
— Деньги — это не всё, — вмешалась Галина Петровна, протирая пыль с телевизора той самой тряпкой, которой пять минут назад вытирала стол. — Женщина должна быть хранительницей очага. А у тебя очаг погас, даже не разгоревшись. Белье развратное покупаешь, а мужу рубашку погладить не можешь. Вон, Дима вчера в мятой пошел. Стыдобища.
— Я сам глажу свои рубашки! — крикнула Ольга. — Мы так договаривались пять лет назад!
— Договаривались они… — передразнил Дмитрий, подходя к матери и обнимая её за плечи. — Мама теперь будет вести хозяйство. Она лучше знает, как надо. А ты, если хочешь здесь жить, будешь жить по её правилам. Это и её дом тоже, раз она моя мать.
— Нет, — твердо сказала Ольга. — Это не её дом. И она здесь командовать не будет.
Дмитрий отпустил мать и подошел к Ольге вплотную. Его лицо изменилось. Исчезла маска усталого мужа, появилась гримаса жестокого, упивающегося властью самодура.
— Ты мне условия ставишь? — тихо, почти шепотом спросил он. — В моей квартире? Ты забыла, кто ты здесь? Ты просто жена. Сегодня жена, завтра — бывшая. А мать у меня одна. И если она сказала, что твои книги — мусор, значит, они мусор. Если она сказала, что твое белье — блядство, значит, так и есть.
— Ты называешь мою работу мусором? Мой вкус — блядством? — Ольга смотрела ему в глаза и видела там только пустоту. Человек, которого она любила, исчез. Или его никогда и не было.
— Я называю вещи своими именами. Ты не хозяйка, Оля. Ты просто потребитель. Ты думала, я не вижу, как ты на меня смотришь? Свысока. Типа ты такая современная, успешная. А на самом деле ты пустая. Мама приехала и за один день сделала для дома больше, чем ты за пять лет.
— Вот и живи с мамой, — процедила Ольга.
— А я и буду жить с мамой, — усмехнулся Дмитрий. — А ты, если тебе что-то не нравится, можешь спать на коврике в прихожей. Или вали на все четыре стороны. Но учти: замки я сменю сегодня же. И если ты уйдешь, обратно дороги не будет. Никаких «подумать», никаких «пожить отдельно». Либо ты принимаешь мамины порядки и закрываешь свой рот, либо ты исчезаешь из моей жизни.
Галина Петровна стояла за спиной сына, скрестив руки на груди. На её губах играла торжествующая улыбка победителя. Она знала, что выиграла. Она захватила кухню, гостиную и разум своего сына. Теперь оставалось только выдавить врага с территории.
— Ну что, милочка? — пропела она. — Будешь завтракать или гордость не позволяет? Я там твои мюсли выбросила, гадость химическая. Кашу сварила, нормальную, на сале. Садись, поешь, может, добрее станешь.
Ольга посмотрела на них обоих. На эту парочку, которая так гармонично смотрелась среди слоников и салфеток. Они были единым целым — токсичным, душным организмом, который не терпел ничего инородного. И она, Ольга, была для них вирусом, который нужно уничтожить или подчинить.
Она молча развернулась и пошла в спальню.
— Куда пошла? Я с тобой не договорил! — крикнул Дмитрий ей в след.
— Я тебя услышала, — бросила она, не оборачиваясь. — Мне нужно переодеться.
Зайдя в комнату, она плотно закрыла дверь. Руки дрожали, но в голове была кристальная ясность. Она оглядела спальню — единственное место, которое пока не тронула рука Галины Петровны. Пока. Она знала, что как только она уйдет на работу, свекровь доберется и сюда. Выбросит её косметику, переставит кровать, повесит свои шторы. Это была оккупация. Тотальная и беспощадная.
Ольга подошла к шкафу, но не стала доставать одежду для офиса. Она достала большую спортивную сумку.
Молния на спортивной сумке застегнулась с резким, визжащим звуком, похожим на вскрытие нарыва. Ольга не стала аккуратно складывать вещи. Она бросала внутрь только самое необходимое: документы, ноутбук, зарядные устройства и ту одежду, которую покупала исключительно на свои деньги. Всё, что было подарено Дмитрием или куплено «в семью», осталось лежать на полках, словно кожа, сброшенная змеей.
Она понимала, что оставляет здесь многое: дорогой ортопедический матрас, кофемашину, в которую вложила душу, ремонт, который курировала лично. Но сейчас всё это казалось зачумленным. Воздух в квартире стал вязким, отравленным присутствием чужого, враждебного человека и предательством родного.
Дверь спальни распахнулась без стука. Дмитрий вошел уверенно, явно собираясь продолжить воспитательную беседу, но, увидев сумку на кровати, застыл. Его лицо вытянулось, маска хозяина жизни треснула, обнажив растерянность избалованного ребенка.
— Ты что, пугаешь меня? — он криво усмехнулся, но в глазах мелькнул страх. — Решила спектакль устроить? «Я ухожу к маме»? Ну давай, вали. Посмотрим, как ты приползешь через два дня, когда деньги кончатся.
Ольга закинула сумку на плечо. Тяжесть лямки приятно давила, напоминая, что у неё есть опора — она сама.
— Я не к маме, Дима. Я в отель, а потом сниму квартиру, — она прошла мимо него, даже не задев плечом. Он шарахнулся в сторону, словно от прокаженной. — И я не вернусь. Никогда.
В коридоре, прислонившись к косяку кухни, стояла Галина Петровна. Она дожевывала пирожок, стряхивая крошки прямо на пол, который Ольга мыла вчера вечером. Взгляд свекрови был цепким, торжествующим. Она смотрела на сумку невестки как на белый флаг капитуляции.
— Ну вот и славно, — прошамкала она с набитым ртом. — Скатертью дорожка. Найдем Диме нормальную женщину. Хозяйственную, скромную, из наших. А не эту фифу городскую с гонором.
Дмитрий, наконец, вышел из оцепенения и преградил Ольге путь к входной двери. Его лицо побагровело.
— Стой! Ты не имеешь права так уйти! — заорал он, брызгая слюной. — Ты моя жена! Ты должна слушаться! Я сказал: распакуй вещи и иди на кухню извиняться перед матерью!
Ольга остановилась. Она посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом, словно видела его впервые. И в этот момент она поняла, что перед ней не мужчина. Перед ней — придаток к этой женщине в халате. Пустая оболочка, заполненная мамиными установками и борщом.
— У тебя нет жены, Дима, — сказала Ольга тихо, но так четко, что каждое слово падало, как камень. — У тебя есть только мама. Ты женат на ней. Вы спите в одной ментальной постели, вы едите из одной тарелки. Я была здесь лишней. Я была просто обслугой и кошельком, пока мамочка не приехала принять вахту.
— Закрой рот! — взвизгнула Галина Петровна, подавившись куском теста. — Как ты смеешь, дрянь!
— Смею, — Ольга перевела взгляд на свекровь. В её глазах не было ни страха, ни уважения, только брезгливость. — Вы победили, Галина Петровна. Забирайте его. Он весь ваш. Стирайте ему трусы, вытирайте сопли, решайте, кем ему быть. Он не вырос. Он так и остался вашим маленьким мальчиком, который боится сделать шаг без маминого одобрения.
Дмитрий сжал кулаки, его трясло от бешенства.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты сдохнешь одна, никому не нужная карьеристка. А я буду счастлив!
— Ты никогда не будешь счастлив, Дима, — усмехнулась Ольга. — Потому что ни одна женщина не ляжет в постель с тобой и твоей мамой одновременно. А твой «стояк» на жизнь зависит только от того, похвалит ли тебя мамочка. Живите. Наслаждайтесь друг другом. Вы — идеальная пара уродов.
Она резко толкнула Дмитрия в грудь свободной рукой. Он, не ожидая такой силы, отшатнулся и ударился спиной о вешалку. Пальто Галины Петровны упало на него, накрыв с головой, как саван.
Ольга подошла к двери. На тумбочке лежала связка ключей. Она взяла их, взвесила в руке и разжала пальцы. Ключи с громким звоном упали на пол, прямо в грязную лужу, натекшую с ботинок свекрови.
— Замки менять не надо, — бросила она через плечо. — Я не вернусь в этот склеп.
Она распахнула дверь. Лестничная площадка встретила её прохладой и запахом табачного дыма, который сейчас казался самым чистым ароматом на свете.
— Вали! — орал ей в спину Дмитрий, выбираясь из-под пальто. — И не смей звонить! Я тебя ненавижу!
— Это взаимно, — не оборачиваясь, ответила Ольга и шагнула за порог.
Дверь за её спиной не хлопнула. Дмитрий с силой захлопнул её сам, проворачивая замок на четыре оборота, словно боясь, что она передумает и ворвется обратно.
Ольга вызвала лифт. Пока кабина ехала, она слышала, как за дверью квартиры продолжается крик. Но теперь кричал не только Дмитрий. Галина Петровна, почувствовав, что внешний враг исчез, тут же переключилась на внутреннего.
— Ты зачем пальто уронил, идиот криворукий?! — донесся приглушенный вопль матери. — Весь подол в грязи! Не мог бабу удержать? Тряпка!
— Отстань, мама! — огрызнулся Дмитрий. — Дай покоя!
— Я тебе дам покоя! Марш на кухню, картошку чистить, я еще не обедала из-за твоей истерички!
Ольга вошла в лифт и нажала кнопку первого этажа. Двери закрылись, отсекая звуки скандала. В зеркале отразилась молодая, красивая женщина с дорожной сумкой. У неё не было квартиры, не было мужа, и впереди была полная неизвестность. Но впервые за пять лет она дышала полной грудью.
Она достала телефон, открыла контакты и удалила номер «Муж». Затем, подумав секунду, заблокировала и номер свекрови. Лифт мягко остановился на первом этаже. Ольга вышла в солнечный день, оставив за спиной руины своей прошлой жизни, в которых два человека теперь будут пожирать друг друга до конца своих дней…