— Что за чёрт?!
Алина замерла в дверях гостиной, чувствуя, как сумка с ноутбуком медленно сползает с плеча и с глухим стуком падает на пол. Она моргнула, надеясь, что картинка перед глазами исчезнет, рассосется, как дурной сон после тяжелой рабочей недели. Но наваждение не исчезало.
Её уютная, выстраданная каждым рублем гостиная, где еще утром пахло лавандой и царил идеальный минимализм, превратилась в актовый зал сельского дома культуры перед отчетным собранием. Всю центральную часть комнаты, безжалостно потеснив мягкий диван и дизайнерский журнальный столик, занимали ряды уродливых, ободранных складных стульев. Разномастные — фанерные, пластиковые, с пятнами краски и чьими-то жирными отпечатками — они стояли кривыми шеренгами, превращая жилое пространство в казарму.
Посреди этого великолепия, уперев руки в бока, стоял Петр. Он сиял, как начищенный самовар, оглядывая плоды своих трудов.
— Ну, как тебе? — радостно спросил он, не замечая, как лицо жены наливается пунцовой краской. — Вместились! Я боялся, придется диван в спальню выносить, а тут смотри, еще и проход остался. Тетрис, а не логистика!
Алина сделала глубокий вдох, но воздуха не хватало. В нос ударил затхлый запах старой мебели, сырости и пыли — тот самый специфический дух, который бывает в неотапливаемых складах.
— Ты позвал своих бывших одноклассников отмечать 20 лет выпуска у нас, потому что в кафе дорого и недушевно? Двадцать человек?! Ты хочешь, чтобы толпа пьяных мужиков и незнакомых баб топтала мой паркет? Я тебе не тамада и не уборщица! Звони им и отменяй, или я встречу их на пороге с ведром помоев!
Петр поморщился, словно от зубной боли, и махнул рукой, призывая к спокойствию.
— Чего ты орешь сразу? Соседи услышат. Нормальная схема. В кабаке сейчас ценник такой, что без штанов останешься. А тут — всё свое, домашнее. Ребята скинулись чисто символически, на алкоголь и мясо, а помещение с меня. Это же по-человечески, Алин. Мы же не чужие люди, двадцать лет не виделись.
— Помещение с тебя? — Алина подошла вплотную к мужу, глядя на него с нескрываемым отвращением. — Ты назвал наш дом, нашу квартиру, в которой я каждую пылинку сдуваю, «помещением»? Ты хоть понимаешь, что будет с полом после того, как по нему пройдутся двадцать пар уличной обуви? Или ты думаешь, они все сменку принесут в мешочках, как в школе?
— Газеты постелим в коридоре, — буркнул Петр, теряя былую уверенность. — Разуются, не баре. А стулья эти я у завхоза на работе взял, списанные, но крепкие. Бесплатно, между прочим.
Алина посмотрела на «крепкие» стулья. На ножках одного из них отсутствовала пластиковая заглушка, и острый металл уже успел оставить на ламинате белесый, глубокий шрам.
— Бесплатно, — повторила она ледяным тоном. — Ты притащил в дом помойку, чтобы сэкономить три копейки перед людьми, которых не видел полжизни. Ты хоть на секунду подумал обо мне? О том, что у меня были планы на выходные? О том, что я, может быть, не хочу видеть в своем доме толпу незнакомцев?
— Да каких незнакомцев? Это Серега, Димон, Ленка Кораблева! — Петр начал заводиться. — Я тебе про них сто раз рассказывал. Отличные ребята. Ты просто вечно всем недовольна. Тебе лишь бы в своей раковине сидеть и нос воротить. Люди к нам с душой, а ты...
— С душой? — перебила Алина. — С душой — это когда приглашают в гости пару друзей на ужин. А это — оккупация. Двадцать человек, Петя! У нас один туалет! Ты представляешь, что там будет через два часа? Очередь, как в мавзолей? А курить они где будут? На балконе? У нас белье сохнет, у нас цветы! Или они будут бегать на лестницу и хлопать дверью каждые пять минут?
— Не утрируй, — огрызнулся муж. — Курить в окно можно, пепельницу поставим. Что ты из мухи слона раздуваешь? Я хотел как лучше. Хотел показать, как мы живем, что у нас всё хорошо. А ты ведешь себя как истеричка.
— Ах, ты хотел показать, как мы живем... — протянула Алина, и в её глазах зажегся недобрый огонек. — Похвастаться решил? Квартиркой, ремонтом? Мол, смотрите, какой Петя успешный, какую хату отгрохал? А то, что эта «хата» превратится в свинарник за один вечер, тебе плевать. Главное — пыль в глаза пустить.
Она резко развернулась и подошла к стене, где висела их свадебная фотография в красивой раме.
— Знаешь, что самое страшное? — спросила она тихо, не оборачиваясь. — Ты даже не спросил меня. Ты поставил меня перед фактом. Ты решил, что мое мнение здесь ничего не значит. Что я просто прислуга, которая должна радоваться, что барин привел гостей.
— Я хотел сюрприз сделать! — рявкнул Петр. — Думал, ты поддержишь! А ты только и знаешь, что пилить. Стулья ей не те, паркет ей жалко. Да пошел он к черту, твой паркет! Живое общение важнее вещей!
— Вот как? — Алина обернулась. — Живое общение? Отлично. Тогда давай обсудим меню твоего «живого общения». Ты ведь сказал, что они скинулись на мясо и алкоголь. Где это всё? Или ты планируешь кормить их этими стульями?
Петр заметно напрягся. Он переступил с ноги на ногу и отвел взгляд в сторону кухни.
— Продукты там. Я закупился. Всё по списку. Ты не переживай, там всего навалом. Осталось только... ну, приготовить.
Алина усмехнулась. Улыбка получилась хищной, злой.
— Приготовить? — переспросила она. — Ты же не думаешь, что я сейчас надену фартук и встану к плите на две смены?
— Ну, мы вместе... — неуверенно начал Петр. — Ты же мастер, у тебя рука набита. Там делов-то — нарезать, запечь. Я помогу. Картошку почищу.
Алина молча прошла мимо него, задев плечом. От мужа пахло потом и дешевым автомобильным ароматизатором — видимо, он перевозил эти проклятые стулья в своей машине в несколько ходок.
— Идем, — бросила она через плечо. — Идем на кухню, «помощник». Я хочу увидеть, из чего ты собрался лепить свой банкет. И если я увижу там то, что думаю... пеняй на себя.
Петр поплелся за ней, бурча под нос что-то про «бабскую дурь» и «испорченный праздник», но Алина уже не слушала. В её голове созрел план. Если он хочет войны — он её получит. И эта война будет вестись на её территории.
Кухня, обычно сверкающая стерильной чистотой, сейчас напоминала перевалочный пункт гуманитарной помощи для голодающих регионов, причем помощи не самого лучшего качества. Весь пол был заставлен пакетами из дешевого сетевого супермаркета — теми самыми, тонкими и шуршащими, которые рвутся от острого угла коробки молока. На столе, где Алина привыкла видеть только вазу с фруктами и салфетницу, громоздились пластиковые ведра.
Алина подошла к столу, брезгливо двумя пальцами подцепила край одного из пакетов и заглянула внутрь. В нос ударил резкий, кислый запах уксуса и дешевых специй.
— Это что? — спросила она тихо, доставая палку колбасы, по цвету напоминающую кирпич, а по консистенции — резиновый шланг. На этикетке красовалась надпись «Мясной продукт категории Г».
— Колбаска, — бодро отозвался Петр, пытаясь протиснуться к холодильнику мимо баррикад из пакетов. — Под водочку самое то. Нарезку сделаем, лимончиком украсим, петрушкой посыплем — будет выглядеть как в лучшем ресторане. Я по акции взял, пять палок по цене трех. Грех было не взять.
— Категория Г, Петя, — Алина швырнула колбасу обратно на стол. Она глухо ударилась о столешницу, словно дубинка. — Это даже собаки есть не станут. Ты собрался кормить людей прессованной туалетной бумагой с красителем? Это твои «уважаемые люди»? Твой Серега-бизнесмен будет это жевать?
— Да брось ты, нормальная колбаса! — огрызнулся муж, но глаза отвел. — Под тосты всё улетит. Главное — не еда, а закуска.
Алина перевела взгляд на пластиковые ведра. Их было штук восемь. Через прозрачные стенки просвечивала серая масса, утопающая в жирном, желтоватом соусе.
— А это? — она указала на ведра наманикюренным пальцем. — Только не говори мне, что это салаты.
— Ну да, салаты. Оливье, крабовый, селедка под шубой. В кулинарии взял, готовые. — Петр приосанился, явно гордясь своей смекалкой. — Зачем тебе полдня убивать на нарезку, когда люди уже всё сделали? Мы их сейчас в хрустальные салатницы переложим, зеленушкой присыплем — никто и не поймет, что магазинное. Вкусные, я пробовал!
Алина с ужасом смотрела на майонезное месиво. Даже через закрытую крышку она чувствовала этот специфический дух общепита, где масло не меняют неделями, а продукты режут те, у кого срок годности истек еще вчера.
— Ты купил ведра майонеза, в которых плавают ошметки самых дешевых овощей, — констатировала она ледяным тоном. — Ты хоть понимаешь, что домашний оливье и это химическое варево — две разные вселенные? Ты хочешь, чтобы твои гости дристали дальше, чем видят, в моем единственном туалете?
— Не нагнетай! — Петр начал злиться. Его лицо пошло красными пятнами. — Нормальная еда! Народ простой, не графья. Им главное посидеть, поговорить. А ты нос воротишь, будто мы тебе помои принесли.
— А это и есть помои! — Алина резко смахнула одно ведерко. Крышка отлетела, и серая масса шлепнулась на пол, разбрызгивая жирные капли по фасадам дорогого гарнитура. — Ты посмотри на это! Здесь майонеза больше, чем картошки! Это же замазка для окон, а не еда!
— Ты что творишь, дура?! — взвизгнул Петр, кидаясь поднимать ведро. — Деньги же уплочены! Это ж еда!
— Еда? — Алина перешагнула через лужу салата. — А горячее? Ты сказал, что купил мясо. Где оно? Я вижу только ящики с водкой. Кстати, водка тоже по акции? «Каждый день»? Или паленая из гаражей?
Петр выпрямился, держа в руках спасенное ведро. Его руки были в майонезе, и он вытер их о свои штаны, оставив жирные полосы.
— Водка нормальная, мужики одобрят. А мясо... — он замялся, его взгляд забегал. — Мясо я взял куриное. Голени. Три пакета в морозилке.
— Голени? — Алина прищурилась. — И что ты собираешься с ними делать? Варить бульон для похмелья?
— Ну... я думал... — Петр сделал шаг назад, упираясь спиной в холодильник. — Я думал, ты их запечешь. С картошечкой, с чесночком. У тебя же так вкусно получается, с корочкой. Противня два больших сделать, и всем хватит. Картошки я мешок на балконе поставил, мыть не мыл, но она крупная, чистить удобно.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник и как капает майонез с края стола на пол. Алина смотрела на мужа, и пазл окончательно сложился в её голове.
— То есть, — начала она медленно, — ты купил самую дешевую закуску, от которой будет изжога у всего района. Ты купил паленую водку. А «гвоздем программы» должна стать картошка с дешевыми куриными ногами, которую Я должна почистить, замариновать и пожарить? На двадцать человек?
— Ну а что такого? — искренне удивился Петр. — Ты же жена. Хозяйка. Не мне же с фартуком стоять. Девки придут, посмотрят, какая ты у меня рукастая. Я же для нас стараюсь, чтоб не стыдно было. А ты... Тебе лишь бы скандал устроить. Сложно, что ли, картошки начистить?
— Сложно, Петя, — Алина вдруг успокоилась. Это было то самое страшное спокойствие, которое бывает перед ураганом. — Очень сложно. Потому что я не нанималась в повара к твоей жадной заднице. Ты решил сэкономить на ресторане, чтобы пустить пыль в глаза, но сэкономить ты решил за счет моего здоровья, моего времени и моих нервов.
Она подошла к ящику с водкой, стоявшему у батареи.
— А знаешь, что самое смешное? — спросила она, разглядывая мутные бутылки. — Ты ведь даже не подумал о женщинах. Твоя Ленка Кораблева и остальные дамы тоже будут пить эту сивуху? Или ты им «Байкал» купил запивать?
— Бабы свое принесут, если им надо, — отмахнулся Петр. — Или водки выпьют, чай не принцессы. Мы школу двадцать лет назад закончили, там все свои, простые. Это ты у нас «элита», блин.
— Простые, говоришь? — Алина пнула ящик носком туфли. Стекло жалобно звякнуло. — То есть, ты пригласил женщин в дом, где им предложат сидеть на фанере, жрать майонезный салат из пластикового ведра и пить теплую водку, пока хозяйка дома, вся в мыле и жиру, будет метаться между духовкой и раковиной, обслуживая этот банкет?
— Да почему в мыле?! — заорал Петр. — Я же сказал — помогу! Почищу я эту чертову картошку! Ты только запеки! Тебе жалко, что ли?!
— Мне не жалко, Петя. Мне противно, — Алина отвернулась от него и подошла к окну. — Противно, что ты считаешь меня бесплатным приложением к своей квартире. Противно, что ты готов кормить людей отбросами, лишь бы не потратить лишнюю тысячу. И противно, что ты врешь сам себе. Никакой это не «душевный вечер». Это пьянка в свинарнике. И я в этом участвовать не буду.
— В смысле не будешь? — голос Петра дрогнул. — Они завтра в пять приходят. Уже всё договорено. В чате все подтвердили. Ты не можешь меня кинуть!
— Могу, Петя. Еще как могу, — Алина повернулась к нему, и на её лице играла злая улыбка. — Более того, я прямо сейчас начну подготовку к твоему празднику. Но по-своему.
Она резко вышла из кухни, оставив мужа наедине с ведрами салатов и грязным полом. Петр растерянно моргнул, глядя ей вслед, а потом перевел взгляд на куриные голени, сиротливо лежащие в морозилке. Он еще не понимал, что настоящие проблемы только начинаются, и майонез на полу — это самая меньшая из его бед.
Алина вернулась в гостиную, где ряды уродливых стульев теперь казались ей не просто мебелью, а зубами дракона, посеянными в её уютном мирке. Она шла медленно, цепким взглядом сканируя пространство. В её голове уже работал калькулятор убытков, и цифры выходили катастрофические.
Петр, семенивший следом, всё еще пытался спасти ситуацию. Он размахивал телефоном, тыча экраном в спину жены.
— Ты зря кипятишься, Алин! Вот, смотри, список гостей. Люди солидные, все при деле. Серега Лысый — у него свой бизнес, автосервис в гаражах, он на «Крузаке» приедет. Ирка Семенова — она вообще в налоговой работает, полезное знакомство!
Алина резко остановилась и обернулась. Её взгляд был тяжелым, как могильная плита.
— Лысый? Это тот самый, который на выпускном в фонтан блевал, а потом пытался угнать машину директора? — уточнила она ледяным тоном. — А «Крузак» у него, наверное, лохматых девяностых годов, на котором живого места нет? И ты хочешь, чтобы этот «бизнесмен» сидел на моем бежевом диване?
— Люди меняются! — взвизгнул Петр. — Двадцать лет прошло! Что ты старое поминаешь?
— Люди не меняются, Петя. Они просто стареют и наглеют, — отрезала Алина. — А Семенова твоя... Это та, которая на каждой встрече напивается до визга и начинает танцевать на столах? Ты уверен, что наш кухонный стол выдержит тушу сотрудницы налоговой?
Она подошла к стене, где висела их свадебная фотография — огромный холст в дорогой раме. Петр и Алина, счастливые и молодые, улыбались с картины. Алина молча, без лишних движений, сняла картину с гвоздя.
— Ты чего делаешь? — опешил Петр. — Поставь на место! Красиво же висит, центр комнаты! Пусть видят, какая мы пара!
— Я не хочу, чтобы в эту «пару» прилетела пробка от твоей паленой водки или кусок жирной курицы, — спокойно ответила Алина, прижимая холст к груди. — Или чтобы кто-то из твоих пьяных друзей решил подрисовать мне усы маркером ради шутки.
Она понесла картину в спальню. Петр побежал за ней, хватая за локоть.
— Алина, прекрати этот цирк! Ты позоришь меня! Придут люди, а у нас стены голые, как в бункере! Они подумают, что мы переезжаем или что мы нищие!
— Они ничего не подумают, Петя. Им будет плевать, — Алина стряхнула его руку и захлопнула дверь спальни перед его носом, но тут же вышла обратно. — Они придут жрать и пить. А я спасаю то, что нажито моим трудом.
Она направилась к комоду, на котором стояла коллекция винтажных фарфоровых статуэток — её гордость, которую она собирала пять лет. Балерины, пастушки, хрупкие ангелочки. Алина начала сгребать их в охапку, заворачивая каждую в диванные подушки.
— Нет! — взвыл Петр, видя, как исчезает «декор». — Оставь статуэтки! Это же уют! Это стиль! Мы же не в хлеву сидеть будем!
— Именно в хлеву, дорогой. Именно в хлеву, — приговаривала Алина, укладывая фарфор в коробку из-под обуви. — Твой Лысый с размаху поставит сюда свой стакан, и от моих балерин останется только пыль. Я не дам им разбить ни одной вещи. Ни одной!
— Ты параноик! — орал Петр, бегая вокруг неё. — Ты больная! Они нормальные люди! Зачем ты прячешь всё? Ты еще телевизор со стены сними!
Алина замерла. Взгляд её упал на огромную плазму, висящую напротив дивана.
— Отличная идея, — сказала она. — Снимать долго, но...
Она подошла к тумбе, выдернула шнур питания из розетки, смотала его и спрятала за телевизор. Затем схватила пульт, лежащий на столике, и сунула его в карман джинсов.
— Пульта не будет. Иначе твои дружки начнут врубать свои дебильные клипы на полную громкость или смотреть футбол, пока ты будешь толкать тосты.
— Ты издеваешься? — Петр схватился за голову. — Мы хотели караоке петь! Я микрофон у соседа попросил! Как мы будем петь без телека?!
— Будете петь а капелла. Ртом, Петя, ртом. Как в переходе, — Алина была неумолима.
Она подошла к ковру. Тот самый бельгийский ковер, пушистый, светлый, который она чистила с маниакальным упорством. Алина пнула край ковра, заворачивая его.
— Помоги свернуть, — скомандовала она.
— Я не буду! — уперся Петр, скрестив руки на груди. — Пусть лежит! Это красиво! Тепло ногам!
— Ах, не будешь? — Алина прищурилась. — Хорошо. Тогда запомни: если на этом ковре завтра окажется хоть одно пятно от вина, жира или уличной грязи — ты будешь вылизывать его языком. А потом я вызову химчистку, самую дорогую в городе, и ты оплатишь её из своих заначек на рыбалку. Понял?
Петр побагровел. Он знал, что она не шутит. Он представил, как Серега в грязных ботинках топчется по ворсу, как падает кусок селедки... С глухим рычанием он наклонился и начал яростно скатывать ковер в рулон.
— Довольна? — прохрипел он, взваливая тяжелый рулон на плечо. — Куда его? На балкон?
— В спальню. Там будет склад.
Через десять минут гостиная преобразилась до неузнаваемости. Исчезли вазы, картины, статуэтки, дорогие пледы и декоративные подушки. Исчезли даже шторы — Алина хладнокровно сняла их с карниза, заявив, что не собирается отстирывать их от табачного дыма. Комната стала гулкой, пустой и неуютной. Голые стены, голый ламинат и сиротливые ряды ободранных стульев посередине. Это выглядело не как место для праздника, а как зал ожидания на заброшенном вокзале.
Петр стоял посреди этого разорения, и у него тряслись губы.
— Ты... ты всё испортила, — прошептал он. — Ты уничтожила атмосферу. Как я людей сюда приведу? Это же позорище. Как будто нас ограбили.
— Нас не ограбили, Петя. Мы готовимся к осаде, — Алина стояла в дверях, держа в руках последний трофей — дорогую скатерть, которую Петр собирался постелить на столы. — И кстати, скатерть эту я тебе не дам. Застелешь клеенкой. Или газетами, как ты и хотел. В самый раз для колбасы категории «Г».
— Ты ненавидишь моих друзей, — с горечью сказал муж. — Ты просто хочешь, чтобы я выглядел перед ними лохом.
— Я хочу, чтобы ты включил мозг, — парировала Алина. — Но видимо, эта опция у тебя отключена за неуплату. Посмотри вокруг. Это твой праздник. Голые стены и дешевая водка. Наслаждайся.
Она развернулась и пошла в спальню, где уже выросла гора из эвакуированных вещей. Ей оставалось сделать последний шаг. Самый важный. Потому что оставаться в этой квартире во время нашествия варваров она не собиралась.
Алина вышла из спальни через десять минут. На ней было элегантное пальто, на шее — легкий шарф, а в руке она сжимала ручку небольшого, но вместительного чемодана на колесиках. Она выглядела не как заплаканная жена, бегущая к маме жаловаться на судьбу, а как женщина, отправляющаяся в долгожданный отпуск в Европу.
Петр, сидевший на одном из своих убогих стульев посреди разоренной гостиной, вскочил, едва увидев чемодан.
— Ты это куда намылилась? — его голос дрогнул, переходя на фальцет. — К маме, что ли? Решила спектакль доиграть до конца? Бросаешь меня в такой момент?
— К маме? — Алина искренне рассмеялась, поправляя перчатку. — Петя, мне тридцать восемь лет. Я не бегаю к маме. Я забронировала номер люкс в загородном спа-отеле. На все выходные. Там отличный бассейн, массаж и, главное, ресторан, где еду готовят повара, а не разогревают в микроволновке полуфабрикаты из ведра.
Она подошла к двери спальни, вставила ключ в скважину и с наслаждением провернула его два раза. Щелчки замка прозвучали в пустой квартире как выстрелы.
— Э! Ты чего делаешь? — Петр подбежал к двери и дернул ручку. Заперто. — Там же ковер! Там вещи! А если кому-то переодеться надо будет? А куртки куда складывать?
— Куртки кинут на пол, в кучу. Как в школе, помнишь? Раздевалка, куча-мала, — Алина спокойно вынула ключ и положила его в карман пальто. — А в спальню никто не войдет. Это моя территория. Там мои вещи, и я не хочу потом находить в своей постели чьи-то забытые трусы или презервативы.
Затем она развернулась и направилась к кухне. Петр, почуяв неладное, бросился наперерез, но опоздал. Алина захлопнула дверь перед его носом, и снова раздался сухой, металлический скрежет замка.
— Ты что, больная?! — заорал муж, колотя кулаком в белую эмалированную дверь. — Открой немедленно! Там холодильник! Там водка! Там закуска! Там вода, в конце концов!
— Водку и свои ведра с майонезом ты выставил в коридор еще полчаса назад, чтобы охладить, — напомнила Алина через закрытую дверь, проверяя надежность запора. — А вот кухня теперь закрыта. Санитарная зона.
— А посуда?! — взвыл Петр, осознавая масштаб катастрофы. — Тарелки, вилки, стаканы! Из чего мы пить будем? Из ладошек?
— В супермаркете продаются замечательные пластиковые стаканчики. И тарелки бумажные. Купишь. Ты же любишь экономить, вот и сэкономишь на мытье посуды, — Алина отошла от двери и встала в прихожей, глядя на мужа с холодным презрением. — И кстати, куриные ноги остались в морозилке. Запертыми. Так что горячего не будет. Будет фуршет. Колбаса категории «Г» и хлеб. Если ты, конечно, купил нож. Потому что мои ножи тоже остались на кухне.
Петр сполз по стене на пол. Он обвел взглядом квартиру. Пустой зал с обшарпанными стульями. Запертая спальня. Запертая кухня. Голые стены. И двадцать человек гостей, которые придут завтра, ожидая «душевного приема», домашнего тепла и вкусной еды.
Он представил эту картину: солидный Сергей на «Крузаке», дамы в вечерних платьях, заходящие в эту бетонную коробку, где им предложат сесть на фанеру, выпить теплой водки из пластикового стаканчика и заесть куском колбасы, отломанным руками. Это был не просто провал. Это был социальный суицид.
— Ты тварь, — прошептал он, поднимая на жену глаза, полные ненависти. — Ты специально это сделала. Ты хотела меня уничтожить. Растоптать перед пацанами.
— Нет, Петя. Я просто отказалась обслуживать твое тщеславие, — жестко ответила Алина. — Ты хотел «просто посидеть»? Пожалуйста. Стены есть, крыша есть. Сидите. Общайтесь. Вспоминайте школьные годы. Или тебе для общения обязательно нужна жена-служанка и фаршированный гусь?
— Я с тобой разведусь, — выплюнул он. — После такого — точно разведусь. Ни одна баба так с мужем не поступает.
— Отлично. Заявление подашь в понедельник, я не возражаю. А сейчас у тебя есть выбор, — Алина посмотрела на часы. — Вариант первый: ты остаешься здесь и завтра принимаешь гостей в этих декорациях фильма ужасов. Слушаешь их шутки про ремонт, который ты не можешь закончить, и про жену, которая сбежала. Вариант второй: ты прямо сейчас берешь телефон, звонишь своим друзьям и говоришь, что планы поменялись.
— И куда я их позову?! — заорал Петр. — В ресторан? У меня нет таких денег! Ты знаешь, сколько там чек на двадцать рыл?!
— Есть прекрасное место, — Алина усмехнулась. — Шашлычная «У Ашота» возле вокзала. Там пластиковые стулья, как ты любишь. Там дешевое мясо и можно со своим алкоголем. И там никто не будет смотреть на твой паркет. Это твой уровень, Петя. И уровень твоего праздника.
Петр сидел на полу, сжимая голову руками. Он понимал, что она права. Оставить всё как есть — значит опозориться так, что легенды об этом вечере будут ходить до конца жизни. Привести «успешных» одноклассников в пустую квартиру с запертой кухней — это крах.
Дрожащими руками он достал телефон. Экран светился уведомлениями из чата «Выпуск 2003». Кто-то уже скидывал стикеры с шампанским, кто-то спрашивал код домофона.
— Звони, — приказала Алина, взявшись за ручку чемодана. — Я не уйду, пока не услышу, как ты отменяешь этот балаган в моей квартире.
Петр набрал номер Сергея. Гудки шли мучительно долго.
— Алло, Серега? — голос Петра был хриплым, жалким. — Слушай, тут такое дело... У нас форс-мажор. В квартире... трубу прорвало. Да, жестко. Воды по щиколотку. Не получится у меня.
Алина презрительно фыркнула. Даже тут он не смог сказать правду, снова прикрываясь ложью.
— Да нет, не отменяем... — Петр зажмурился, словно прыгал в ледяную воду. — Короче, переносим. В шашлычку на Комсомольской. Да, ту, деревянную. Ну а что? Зато воздух свежий. Да, я проставлюсь. Всё, давайте, завтра там в пять.
Он сбросил вызов и швырнул телефон на пол.
— Довольна? — прорычал он. — Я теперь клоун. В шашлычную людей позвал.
— Зато честно, — Алина открыла входную дверь. — И паркет цел останется.
— Если ты сейчас уйдешь, обратно можешь не возвращаться, — крикнул ей в спину Петр, пытаясь сохранить остатки мужского достоинства. — Я замки сменю!
— Не трудись, — Алина обернулась на пороге. — Квартира в ипотеке на мое имя, документы у меня в сумке. И ключи от кухни и спальни — тоже у меня. Так что это ты, Петя, пока будешь спать на этих прекрасных складных стульях в коридоре. Приятных выходных.
Дверь захлопнулась. Петр остался один в гулкой тишине. Вокруг него стояли ведра с салатами, ящики дешевой водки и ряды кривых стульев. Он пнул ближайшее ведро, крышка отлетела, и оливье снова шлепнулся на пол. Но убирать его было некому. Алина уехала, и, судя по пустоте в груди и в квартире, уехала она навсегда. На стене, там, где раньше висела их свадебная фотография, теперь торчал только одинокий, ржавый гвоздь…