И вновь на моём канале воспоминания очередного ветерана Великой Отечественной войны. Командир дивизиона 65-го гвардейского артиллерийского полка Пётр Клочков 1911 года рождения. Несмотря на то, что этот офицер служил в армии с довоенных времён, на фронт он попал только в сорок втором и больших званий не нажил – закончил войну всего лишь старшим лейтенантом.
Среди сотен фронтовиков, откровения которых я записывал на свой магнитофон по заданию Главного архивного управления Москвы, Пётр Иванович был одним из самых интересных собеседников. Кое-кто считает, что подобные воспоминания о войне – необъективный исторический источник. Ветераны войны, дескать, по причине своего возраста многое позабывали и любят кое-что приукрашивать.
Я перепроверил по документам Центрального архива Министерства обороны в Подольске всё, что рассказал старший лейтенант Клочков. Провёл источниковедческий анализ его звукозаписи. Большинство фактов подтвердилось. Сканы документов военных лет я тоже привожу в этой статье.
И, конечно, здесь вы найдёте много фотографий. Их можно листать вправо и влево, и я очень советую вам не лениться просмотреть их все. Ведь изображение порой может рассказать о каком-то событии не меньше, чем живой человек.
Итак, воспоминания Петра Клочкова, записанные на магнитофон 6 декабря 1994 года:
– Весной сорок четвёртого мы преследовали немцев, не останавливаясь, пятьсот с лишним километров. Каждый день движение, движение, движение! Но по тем дорогам невозможно было двигаться на машинах. Все шоссе, грейдеры, просёлки и лесные просеки были усеяны брошенной немецкой техникой. Она при отступлении как в осенней грязи застряла, так и простояла всю зиму до весны. В украинском чернозёме вязли не только немцы, мы тоже с трудом пробирались по раскисшим дорогам. Даже полноприводные американские «Студебекеры», даже танки и трактора – все намертво застревали в оттаявшей жиже.
Но у нас было чудо, которое той весной спасло армию. Это лошадки!
В гаубичной батарее у меня на одно орудие полагалась упряжка из шести мощных коней. Военные ветеринары подбирали их специально для артиллерии, чтобы животные были сильные, здоровые – могли тащить гаубицу по разбитым фронтовым дорогам. Преодолевать всякие препятствия. По болотистой местности конь легко проходил, точно так же, как лось, его дикий сородич. И через неглубокие речушки кони спокойно шли по грудь в воде, даже поздней осенью, пока нет льда – ездовые сидят верхом и даже не подгоняют их. Все мелкие реки мы форсировали без всяких мостов.
Если же попадались глубокие водные преграды, пушки, конечно, мы переправляли на плотах. А лошади плыли сами. И что удивительно – кто учит её? Каким образом она умеет плавать? Никогда в жизни не плавала, а тут – плывёт. А солдаты, которые выросли вдали от воды и тоже не умели плавать, уцепятся за седло и выбираются на берег вместе с ней. Чудо! В самые сильные стужи эти животные спасали наших артиллеристов. Ты к лошади прислонишься, согреешься без землянки, без укрытия. Только береги её, храни, как своего верного друга, накрой какой-нибудь попоной – а она тебя всегда обогреет и спасёт!
Вот помню такой случай. Мне как командиру полагалась верховая лошадь, и была у меня гнедая кобыла по имени Амёба. Мой дивизион отправился занимать новые позиции, а я задержался в штабе полка и уже под вечер поехал в одиночку верхом вслед за своими артиллеристами. И вдруг, откуда ни возьмись, появились немецкие самолёты и стали бомбить наши колонны, которые шли по шоссе. Я тут же спешился, схватил Амёбу под уздцы и мы с ней побежали прятаться в поле. Вижу какую-то канаву, спрыгиваю туда и представьте себе – эта лошадка, как будто бы чувствуя беду, сама по своей воле стала прикрывать меня своим телом. Упала надо мной на колени, чтобы не придавить, а сама вся дрожит, трясётся. А я лежу на спине и снизу из-под неё наблюдаю за самолётами.
Наконец, они улетели. Я подхватываюсь, сажусь на Амёбочку и галопом помчался по шоссе дальше. И тут сзади налетел ещё один какой-то случайный «Мессершмитт»! Выпустил всего одну короткую очередь – и я вижу: у лошади спереди брызнула кровь. Прямо фонтаном хлестнула, видно пуля попала в артерию! Амёба заржала от боли, остановилась и упала на бок.
Сел я перед ней на колени, наклонился, стал гладить, целовать в морду. А у неё слёзы из глаз ручьём льются, как будто моя Амёбочка понимает, что умирает и оставляет человека одного. Я подождал, пока она сделает последний вдох, поднялся и пешком поплёлся догонять свой дивизион.
Очень долго не мог придти в себя после этого случая, сильно грустил по этой лошади. И командир полка майор Дорохов, видя такое моё горе, сделал мне подарок, отдал свою кобылу по имени Агава. Масти она была необыкновенной! Белая, с огромными глазами и белоснежной густой гривой, а по всему телу такие черные точки, как звёздочки. Точечки, точечки, точечки. Как картинка нарисованная!
Но судьба так сложилась, что мы с ней недолго провоевали. Я даже день помню точно, когда её убило. Это было 24 ноября сорок четвёртого года, мы вели бои за Хатван. Наступали в темноте, такой был приказ: взять этот венгерский город ночью. И вот наш дивизион в кромешной тьме двигается по просёлку ускоренным маршем на новую позицию под огнём немцев, я верхом скачу впереди. А вокруг стрельба, грохот, в темноте тут и там вспыхивают разрывы от снарядов.
И тут моя Агава зацепила передней ногой противопехотную мину, и все осколки попали ей в живот! Но я этого в горячке боя даже не понял, лошадь продолжала скакать, как ни в чём не бывало. И только когда мы проскочили опасный участок, и я остановил дивизион, Агавочка со стоном упала на бок. Темнота, ничего не видать, я не понимаю, в чём дело. Стал её ощупывать и чувствую под рукой густую липкую кровь. Это было так неожиданно, я просто был в шоке. На мне ни единой царапины, а она приняла все осколки от мины на себя и лежит теперь передо мной на земле, тяжело дышит, дрожит и стонет.
Я подозвал старшину батареи, велел ему пристрелить бедное животное, чтобы оно не мучилось. Но сам даже не мог смотреть на это, попросил сделать выстрел только, когда я уйду подальше. Спустился в какой-то подвал и не выходил оттуда минут, наверное, двадцать, всё не мог придти в себя от отчаяния. Потерять за месяц двух таких прекрасных командирских лошадей!
И вот что я вам скажу. В подобных военных условиях, во фронтовой напряжённости, когда рядом люди десятками умирали, это не так остро почему-то воспринималось, как гибель такого прекрасного и верного животного. Говорят: «Красота спасает мир!», а тут такая удивительная природная красота – и так бессмысленно она исчезает прямо на твоих глазах. Причём, люди осознают, за что они воюют, ради чего отдают свои жизни – а бедные лошади ведь не понимают, почему их убивают, за что им такая участь?
После Хатвана мы пошли на Будапешт. Это уже январь сорок пятого. Там тоже были тяжелейшие уличные бои в самом городе. Дунай делит Будапешт на две части: старая – Буда, это город на холмах, и новая – Пешт на восточной равнинной части реки. Наш полк сражался в этом самом Пеште. Улицы узкие, застройка очень плотная, дома в пять-шесть этажей. Все чердаки и подвалы приспособлены под огневые точки, в каждом доме засели немецкие автоматчики, пулемётчики и снайперы. Особенно в угловых домах, где они простреливали сразу несколько улиц.
Приходилось ставить орудия на прямую наводку и бить прямо по окнам. Пехота пробьётся метров на двести – а в другом конце улицы вдруг вылезает на перекрёсток немецкая «Пантера» и водит стволом влево-право, ищет подходящую цель. А у меня гаубица спрятана в парикмахерской на первом этаже, я прицелился, как ахнул бронебойным снарядом – конец «Пантере»! Пехота снова пробирается среди обломков домов на несколько сотен метров вперёд.
А по соседним улицам точно так же ползут другие штурмовые группы и другие наши орудия. И так весь день до темноты. А ночью перекатываем свои пушки через груды битого кирпича на новые позиции, маскируем их в других развалинах. Так дня через три к ночи мы всё-таки этот Пешт практически взяли. Вернее, то, что от него осталось.
Наутро 19 января мы пошли зачищать город, добивать уцелевших немцев. Вышли к какому-то парку. А там в два ряда лежат мёртвые люди, все лицом вниз, со связанными за спиной руками. И у всех прострелены головы. Не менее пятисот человек, все в гражданской одежде, мужчины в основном. Хотя попадались и женщины – некоторые были убиты, когда просто сидели на скамейках..
Ужасное зрелище! Неожиданное, даже в условиях только что прошедшего боя. Кто были эти люди? Почему их расстреляли? Я смотрю на своих бойцов. На их лицах был ужас, а с другой стороны, в глазах озлобление: что же эти гады-фашисты с людьми делают!...
Странно, но нигде нет ни одного упоминания массового расстрела мирных жителей в каком-либо из парков Будапешта. Фотографии есть, а описания такого зверства гитлеровцев нет. Я перерыл весь интернет, но не нашёл ни слова об этом. Есть отдельные упоминания о казнях будапештских евреев, но там тела были обнаружены в других местах города.
А вот сведения о том, что 65 гвардейский артиллерийский полк Петра Клочкова был после взятия Пешта выведен на отдых именно в район Центрального парка, подтвердились. На портале «ПАМЯТЬ НАРОДА» я нашёл журнал боевых действий 36-й гвардейской стрелковой дивизии, в составе которой воевал полк. Вот выдержки из этого документа за те дни:
17.01.1945. В течение ночи части дивизии боевых действий не прекращали и овладели ещё двумя кварталами города. В 9.00. после пятиминутного огневого налёта артиллерии по переднему краю противника, части дивизии возобновили наступление и за сутки овладели пятью кварталами города Пешт.
Противник интенсивным пулемётным и артиллерийско-миномётным огнём из самоходных орудий и бронетранспортёров оказывал упорное сопротивление и сдерживал наступление частей дивизии. Отмечаются активные действия снайперов противника, полёты немецких транспортных самолётов и сброс на парашютах боеприпасов и продовольствия.
За сутки боёв взято в плен 1015 солдат и офицеров противника.
Командный пункт дивизии – в квартале 1650.
Наблюдательный пункт – в квартале 1959.
18.01.1945. Противник ведёт артиллерийский и миномётный огонь с правого берега реки Дунай из района Буда. Части дивизии заняли городскую ратушу, почтамт и вышли к реке Дунай в полосе своего наступления. С 13.00 части выведены в район городского парка и приводят себя в порядок. За день боёв взято в плен 1326 солдат и 21 офицер противника.
Дивизия понесла потери:
убитыми 200 человек,
ранеными 823 человека.
В подразделениях дивизии разбито:
винтовок 93,
автоматов ППШ 10,
ручных пулемётов Дегтярёва 5,
станковых пулемётов 3.
Повреждено:
45 мм. пушек 2.
76 мм. пушек 3.
В итоге наступательных операций по очищению города Будапешт, части дивизии с 3-го по 18 января овладели 213 кварталами города, 10 парками, в том числе Центральным парком, заняли Дом промышленности, музей Ференцвароши, городскую ратушу, почтамт, уничтожив при этом:
3633 солдат и офицеров противника,
1085 винтовок,
219 пулемётов,
24 миномёта,
13 танков,
11 бронетранспортёров,
6 самоходных орудий,
162 автомашины,
17 тракторов,
29 мотоциклов.
Захвачено:
739 винтовок,
127 лёгких пулемётов,
26 тяжёлых пулемётов,
38 противотанковых ружей,
28 пушек разных калибров,
36 миномётов,
25 мотоциклов,
87 велосипедов,
1231 автомашина разных систем,
10 танков,
2 бронетранспортёра,
12 самоходных орудий,
2 эшелона с грузом,
1 пороховой склад с боеприпасами,
1 склад с вещевым имуществом,
1 лесной склад с пиломатериалами,
1 электростанция с оборудованием,
2 гаража с 72 автомобилями,
1 оружейный завод со складами,
1 текстильная фабрика с оборудованием,
1 обувная фабрика с оборудованием,
1 кожевенный завод с оборудованием.
Взято в плен 5268 солдат и офицеров противника…»
И далее в журнале боевых действий начальник штаба 36-й гвардейской дивизии анализирует по свежим впечатлениям прошедшие бои (лексика документа сохранена):
«…Уличный бой требует огромного напряжения, большой физической выдержки и натренированности наступающих подразделений. Рядовой, сержантский и офицерский состав дивизии, не имея навыков ведения таких действий, должен был учиться тактике городских боёв непосредственно в процессе боестолкновений.
Сложность управления была связана с очень ограниченной видимостью поля боя, и отсутствием чётких и точных планов города. Командиры батальонов вынуждены были находиться в непосредственной близости от командиров рот и штурмовых групп, а зачастую – даже непосредственно вместе с ними. Были случаи, когда командные и наблюдательные пункты батальонов находились в домах, за которые ещё вёлся бой.
Артиллерия в этих боях почти вся стояла на прямой наводке, как правило, находясь в составе штурмовых групп. Артиллеристы открывали огонь по требованию командиров штурмовых групп, без согласования с командованием артполков. Зачастую они, наблюдая за полем боя, самостоятельно принимали решение на открытие огня по видимым целям противника.
Однако выдвижение орудий на прямую наводку вызвало большие потери в артиллерийских дивизионах. Эти потери также были вызваны плохим взаимодействием авиации с пехотой, отсутствием авиационных наводчиков в стрелковых подразделениях, из-за чего наши лётчики, не зная расположения переднего края, бомбили свои же боевые порядки…»
Продолжение рассказа Петра Клочкова:
– Но старая часть города за Дунаем под названием Буда оставалась в руках немцев, и они держались там ещё почти месяц. Гитлер заявил, что второго Сталинграда на Дунае он не допустит и стал перебрасывать сюда войска. Восемь танковых армий он прислал в Венгрию, в том числе одну танковую армию из-под Арденн, где в Бельгии наступали американцы.
И только после того, как на помощь нашему 2-му Украинскому фронту Сталин передал несколько общевойсковых армий с 3-го Украинского фронта, Будапешт был взят в окружение и капитулировал.
Тогда Гитлер решил любым путём взять реванш и отбить венгерскую столицу. Там ведь ещё нефть добывали возле озера Балатон – это были последние его нефтепромыслы. Ещё в январе здесь собрались почти полмиллиона немецких солдат. Мы только что закончили вести уличные бои, – и тут они пошли в наступление в районе Секешфехервара. И нашу дивизию, не дав ни дня отдохнуть, срочно перебросили туда на усиление.
Три недели мы сдерживали там немцев. Но настал такой момент, когда на нас пошла элитная танковая дивизия СС «Мёртвая голова», которая наводила страх на всех. И эти эсесовцы чуть не взяли нас в окружение, «в мешок» - оставалось узкое горло шириной меньше километра, и мы едва сумели из этого «мешка» вырваться.
Но у них силы уже иссякли. На следующий день 15 марта к нам подошла помощь и уже мы пошли в наступление, да так хорошо пошли! Помню такую страшную картину: заняли мы немецкие позиции, по которым отработали реактивные миномёты. У нас были известные всем «Катюши», а с осени сорок четвёртого появились новые ракеты под названием «Андрюши», у них на конце боевая часть в виде шара.
Там, где эти «Андрюши» взрывались, немцы не просто умирали, а каменели на месте. Так и оставались оцепеневшими, где их разрыв застал: один с поднятой рукой, другой пальцем показывает куда-то, третий, как писал что-то в блокноте, – так и застыл! Оцепеневшие - и мёртвыми глазами на тебя смотрят! Страшная ударная волна мгновенно превращала живых людей в каменные изваяния. Очень тяжёлая была картина после этих «Андрюш». Особенно, если такие убитые попадались ночью при свете луны. Смотрят на тебя своими открытыми глазами, будто сказать хотят что-то. Неприятная картина. Но что делать, война есть война…
И двинули нас после Балатона на запад, в Австрию. Там мы пошли по альпийским ущельям и перевалам. Но у нас не было специальных подразделений, обученных боевым действиям в горных условиях. У немцев такие части были, 117-я горно-егерская стрелковая дивизия против нас воевала и наносила серьёзный урон...
Прервём ненадолго рассказ Петра Клочкова и снова обратимся к журналам боевых действий. И конкретно – к дате 8 апреля 1945 года, потому что именно о событиях этого дня рассказал дальше Пётр Иванович.
Вот карта боевого пути 36-й гвардейской дивизии за апрель 1945 года. Хорошо видно, как металась она в Альпах. Сначала наступала на город Земмеринг, взяла Траттенбах, но потом под нажимом немцев откатилась назад к городу Пфаффен, там провела ещё несколько тяжёлых боёв.
Затем дивизия сменила направление удара, захватила городок Кирхберг. И потрёпанная в боях – получила приказ отойти на запад, где наступали англичане. Там встретила окончание войны.
Вот подлинный документ штаба 65-го гвардейского артиллерийского полка, в котором воевал Пётр Иванович:
09.04.1945 г. Вайсенб. Противник оказывает сильное огневое сопротивление нашим наступающим частям. Части 104-го и 106-го гвардейских стрелковых полков обходным манёвром вышли на рубеж Шоттвин, продолжая наступление в направлении Шутц. Полк, за исключением 9-й батареи, которая осталась со 108-м гвард. стр. полком в районе Траттенбах, переместился в район Вайсенб, в течение суток огня не вёл.
В бою 08.04.1945 г. от артиллерийского огня противника убит гвардии майор Дорохов (исполнявший обязанности командира полка) и гвардии лейтенант Шафростов, ранен гвардии старший лейтенант Грахов.
Запас продовольствия на двое суток. Политико-моральное состояние личного состава здоровое, боевое.
Вайсенб - это современная деревня "ВАЙСЕНБАХ", правильное название посёлка Шоттвин -"ШОТВИН", городка Шутц - "МАРИЯ-ШУТЦ".
О том, как погибли майор Дорохов и лейтенант Шафростов, послушаем рассказ очевидца гвардии старший лейтенант Клочкова:
– Мы получили приказ наступать на австрийский город Земмеринг, где засел большой немецкий гарнизон. Он там хорошо окопался, укрепился и сидел крепко. Мой дивизион на всём пути этого наступления поддерживал огнём 108-й стрелковый полк. Он остался добивать немцев в городе Траттенбах, а я с дивизионом продвинулся вперёд километров на пять в северном направлении. То есть, мне поддерживать огнём было некого, ни впереди, ни сзади наших нет – я поставил свои пушки в одиночестве на склоне горы и жду, пока ко мне подойдёт пехота. Это было очень опасно, если бы немцы узнали, что я здесь сижу один без пехоты, то раздавили бы нас, артиллеристов легко.
Утром в дивизион пришёл командир нашего полка майор Дорохов. С ним командир взвода управления лейтенант Шафростов и командир разведвзвода старший лейтенант Грахов, он недавно вернулся из госпиталя – трижды был до этого ранен. Следом начальник артиллерии этого 108-го полка, тоже майор, фамилию не помню. Все немного навеселе.
Дорохов приказывает: «Пойдём, комдив, посмотрим твои позиции». А рядом с моим командным пунктом, чуть выше на пригорке была такая удобная открытая площадка с хорошим обзором. Все стали туда подниматься, и Дорохов оступился на камне, чуть не упал. Я говорю: «Плохая примета, товарищ майор». Тот в ответ: «Да брось ты во всякие приметы верить! Чепуха это всё!».
И в этот момент, откуда ни возьмись, мина! У-у-ух! Как ударила прямо между двумя майорами, и дым чёрный от неё, ничего не видно. Я командую: «Всем в укрытие!» А начальник разведки (он не успел с остальными подняться) вдруг побежал стремглав вниз по склону. Кричу ему: «Коля, назад, вернись, куда ты?» Не слышит, несётся вниз по горе, как безумный. Так он испугался, ведь это не шутка – три раза подряд получить тяжёлые ранения.
Так вы знаете, немецкие миномётчики вдогонку по нему семь мин бросили! И последней миной всё-таки накрыли. Правда, не убили, но зацепили крепко. Ну как это так? Уже трижды раненый человек прибыл из госпиталя, добился возвращения в свою родную часть, чтобы с доблестью закончить войну. И такой конец, снова в госпиталь, в четвёртый раз. Не обидно ли?
Я из укрытия разведчику приказываю: «Подползи к командиру полка, проверь – если он живой, будем вытаскивать». Тот возвращается: «Пополам перерублены все трое, собирать там нечего». Какая глупая потеря – сразу двух наших офицеров убило и третьим – этого пехотного майора. И ведь не в бою погибли, а в спокойной обстановке...
…Этим же утром по дороге поехал замполит 108-го полка. И тоже попал под мину. Не могли найти причину – от чего он погиб, на теле нет ни одной раны. Раздели его, долго осматривали, и только случайно заметили на груди, где сердце, кровяную точку. Крохотная капелька, с булавочную головку. Микроскопический осколок пробил сердце – и замполит погиб сразу. Я после этого послал своих солдат, те выследили немецкого корректировщика, который наводил миномётный огонь, и уничтожили и его самого, и всех немецких миномётчиков…
65-й гвардейский артиллерийский полк состоял из трёх дивизионов. Два имели по восемь полковых пушек ЗИС-3 (калибра 76-мм.) и по четыре гаубицы М-30 (122 мм.). В третьем дивизионе были четыре пушки Ф-22 (калибра 76 мм.) и четыре гаубицы МЛ-20 (152 мм.).
Для их транспортировки нужны были 34 трактора НАТИ-5. Но тракторов и автомобилей всю войну у нас в армии не хватало, и приходилось использовать конную тягу. По штату военного времени в полку полагалось 54 артиллерийских, 6 обозных и 22 верховые лошади. Личный состав полка – почти тысяча человек (110 командиров, 170 сержантов и 720 рядовых бойцов).
В журналах боевых действий перечисляются австрийские городки, за которые вела бои 36 гвардейская стрелковая дивизия. Большинство из них я нашёл на современной карте: Земмеринг (горнолыжный курорт), Шотвин, Мария Шутц, Аспанг, Кирхберг, Траттенбах, Реттенег, Пёльс. Но некоторые на современной карте Австрии отсутствуют. То ли советские топографические трёхвёрстки были напечатаны с ошибками, то ли это были совсем крохотные посёлки в пять-шесть домиков? Возможно, что после войны эти топонимы влились в более крупные населённые пункты. Их названия: Шеферн, Нейходи, Фельдбаурн, Альтходис, Лагель, Кугелиценбах, станция Вольфганг, Патрицль, Фриц.
Вот топографическая карта 104-го гвардейского стрелкового полка. На ней указаны позиции на день 28 апреля 1945 года.
И сравним её с современной «Картой Гугл».
Хольцмайтер, Грубер, Фриц исчезли с карты. На месте Шлагельхоффа появился Штикльберг, вместо Хейфса возник Иннерес и там где был Патрицль – теперь на карте Файстрицвальд.
Так выглядит нынче Файстрицвальд, за который шли тяжёлые бои. Его освобождал от гитлеровцев 104-й гвардейский стрелковый полк. Вот запись в журнале боевых действий этого полка за первые дни мая 1945 года:
«…В 20.00 1-го мая 1945 г. противник численностью до 60 человек пехоты при поддержке 2-х бронетранспортёров и артиллерийско-миномётного огня, перешёл в наступление по дороге Патритцль-Реттенег, двигаясь по высоте 1267 по направлению 1-й стрелковой роты, расположенной на северо-восточных скатах её. Несмотря на сильный огонь наших пулемётов и миномётов, противник упорно продолжал продвигаться вперёд. Сблизившись с 1-й стрелковой ротой, солдаты противника, переодетые в русскую форму, криками «Не стреляйте!» и «Мы свои!» привели в замешательство наших бойцов и, воспользовавшись этим, подошли к ним вплотную, открыв сильный пулемётный и автоматный огонь. 1-я стрелковая рота вынуждена была отойти.
Одновременно группа до 30 человек атаковала правый фланг 1-го стрелкового батальона, частично зайдя ему в тыл. Эта атака была отбита. С наступлением темноты противник был остановлен на дороге миномётным огнём 1-й стрелковой роты и отдельной штурмовой роты на северо-восточных скатах высоты 1267.
В 14.00 2 мая 1945 г. противник численностью до 500 человек, сосредоточившись в районе Кальхгрубер и высоты 1311, перешёл в наступление на соседний 1131 стрелковый полк, просочившись ему в тыл в разрыве между 1-м и 2-м стрелковым батальоном на высоте 1347. В результате этого оборона левого соседа оказалась свёрнутой.
Одновременно противник перешёл в наступление на соседний с нами 200-й гвардейский стрелковый полк, оборонявшийся на северо-западных скатах безымянной высоты, что юго-восточнее Патритцль и на западных скатах высоты 1060.
Боевые порядки 200-го гвардейского стрелкового полка были быстро расстроены, и противник начал спускаться в долину Фриц. Командир этого полка майор Петросян, потеряв управление, не мог остановить отступающие в беспорядке свои подразделения, и лишь благодаря вмешательству, энергии и спокойствию командира нашего полка подполковника Лобанова, была предотвращена полная катастрофа. Пулемётным огнём штаба полка и огнём прямой наводки 1-го дивизиона 65 гвардейского артиллерийского полка, противник был остановлен. Собранные некоторые подразделения 200-го гвардейского стрелкового полка заняли оборону на юго-западных скатах высоты 1547 фронтом на юго-восток.
О создавшейся обстановке было доложено командиру дивизии. Последний к 17.00. обещал прислать в помощь на автомашинах свой резерв – учебный батальон. Но учбат по пути где-то был задержан и прибыл лишь к исходу дня 3 мая 1945 г.
Противник, наступавший от Кальхгрубер и высоты 1311, к 18.00. вышел на северо-западные скаты безымянной высоты, что в Патритцль. И при поддержке бронетранспортёров, двигавшихся по дороге Реттенег-Патритцль, атаковал Патритцль и Фриц, где находился штаб нашего полка. Под прикрытием пулемётов знамя полка и личный состав штаба были выведены в безопасное место.
Отдельная штурмовая рота, отражая атаки противника на высоте 1267, была отрезана и судьба её не известна…»
Вот так обстояли дела здесь, в самом сердце Австрии в мае сорок пятого. Её столица Вена сравнительно легко была освобождена ещё три недели назад. Берлин тоже к этому дню сдался. А здесь в горах немецкие егеря, прекрасно зная местность, изо всех сил продолжали сопротивляться и даже теснили наши войска, угрожая захватить полковое знамя.
Вот современная фотография кладбища в австрийском городке Кирхберг-ам-Вексель. Где-то здесь, вероятно, сохранилась и братская могила советских офицеров Дорохова, Шафростова и Симоненко - в Австрии с почтением относятся к воинским захоронениям. Вы можете пролистать эти фото и посмотреть на другие городки, где воевал Пётр Клочков: Траттенбах, Шотвин, Земмеринг, Кирхберг, Реттенег, Мария Шутц.
Продолжение рассказа Петра Ивановича Клочкова:
– Был у нас ещё один трагический эпизод, более масштабный по своим последствиям. Полк получил приказ занять новые позиции. Мы были на марше, шли по самому верху какого-то ущелья. Слева отвесные скалы, справа глубокая пропасть. Внизу река. И узкая горная дорога идёт над этой пропастью.
День был чудесный, на небе – ни облачка, казалось, ничто не предвещает беды. И вдруг в воздухе появляются 13 бомбардировщиков. И бросают на нас бомбы. Да не просто бомбы, а прямо в ящиках их бросают – а там в каждом ящике по несколько штук! Получаются такие страшные взрывы! Засыпали этими ящиками с бомбами нас, просто передать невозможно, что это был за ужас!
А мы как раз пару дней назад получили пополнение, ребята молодые, необстрелянные, попали под бомбёжку впервые. От испуга все пытаются лезть на скалы.
Я мечусь по своему дивизиону, кричу: «Куда? Назад! Делай, как я!», но невозможно было никого заставить слушать команды. Грохот разрывов, кто меня слышит, кто не слышит, все лезут от страха наверх, их осколками оттуда сметает, падают мёртвые, падают раненые. Кошмар! Половина лошадей уже лежат убитые, другие раненые бьются в агонии, оставшиеся стоят и дрожат – они же из постромок вырваться не могут. Груда людей, животных, всё смешалось. Абсолютный хаос!
Каким образом мне удалось остаться живым в этой мясорубке? Как только самолёты пошли на второй заход, я бросился на землю и, держась за корни и камни, просто сполз с края дороги и повис над пропастью. Бомбы, которые падали на дорогу, рвались надо мной, все осколки уходили вверх. Те, что на дорогу не попали, разрывались внизу в ущелье. А я на руках болтаюсь в воздухе между небом и землёй. Откуда только силы взялись не разжать пальцы? А как трудно было потом подтянуться, чтобы выбраться наверх. Ногами ведь зацепиться не за что, мышцы от напряжения закаменели.
Наконец, самолёты улетели, я с трудом вылез на дорогу, стал считать потери в личном составе, в лошадях. Собирать живых, оказывать помощь раненым, считать убитых. Эта трагедия, конечно, произошла в результате недальновидности командования дивизии. Как можно было пускать артиллерию по горной дороге, где негде укрыться? Да ещё так тесно, батарею за батареей? Уж, если не могли обеспечить прикрытие с воздуха истребителями, то хотя бы растянули полк, чтобы немцам не пришлось бомбить такую кучную и малоподвижную цель. Если бы между батареями был хотя бы километр пустой горной дороги, ездовые могли пришпорить лошадей, потом остановиться, затем снова быстро поскакать вперёд – тогда лётчикам труднее было бы прицелиться...
Живой голос Петра Ивановича Клочкова с рассказом об этой бомбёжке вы можете услышать на сайте "СТАРОЕ РАДИО" по этой ссылке: https://staroeradio.ru/audio/16089
Самолёты базировались совсем неподалёку в городке Кнительфельд. Дивизия захватила этот аэродром со 150 бомабардировщиками и истребителями только 10 мая. Но мне стало любопытно, как командование описало этот трагический авианалёт в боевых донесениях. К сожалению, Пётр Иванович не упомянул точную дату бомбёжки.
Я стал изучать документы день за днём, начиная с февраля сорок пятого, когда 36 гвардейская дивизия вошла в Альпы. И не нашёл никакого упоминания об этом бомбовом ударе, словно и не было его! Описаны бои за один населённый пункт, за другой. Всё благостно и победно: «Потерь нет, запас боеприпасов и продовольствия на двое суток!» Как будто командование пыталось скрыть этот случай, не фиксируя его в штабных документах.
Единственное несоответствие было в одном документе 65-го артполка. Там тоже ежедневные строчки, как под копирку: «Потерь в личном составе и средствах тяги нет. Моральное состояние хорошее». Один день сменяет другой – и всё без потерь. Как вдруг в донесении за 13 апреля отмечено сразу 17 убитых и 9 раненых лошадей.
А в журнале боевых действий 104-го гвардейского стрелкового полка также отмечено, что было убито 32 лошади и ранены ещё 12. Причём в тот день полк боёв не вёл. В предыдущие дни здесь не погибло ни одной лошади. В последующие двадцать дней тяжёлого наступления потеряно всего 6 животных. А тут вдруг за сутки 13 апреля сразу 44 лошади. Как-то это нелогично и странно.
Безусловно, эти потери в конной тяге связаны с бомбёжкой в ущелье. Но почему командование дивизии, подробно описывая события других дней, совершенно не отметило в документах такой массированный авианалёт? Намеренно скрыло свою оплошность? Получается, что не всегда военные документы достоверно и правдиво описывают события. Иногда они затуманивают картину или просто искажают её. И если бы не этот устный рассказ гвардии старшего лейтенанта Клочкова, мы бы не узнали, что произошло в тот день в Альпах.
Не верить Петру Ивановичу я не могу, ведь всё остальное, что тот рассказал, полностью подтвердилось. Как, например, ещё один трагический эпизод, произошедший в этой дивизии:
– Особенно обидно было, когда люди погибали уже после того, как немцы капитулировали, причём, гибли мои однополчане по собственной дурости. Вот, помню, война уже кончилась, дивизия наша приводила себя в порядок в небольшом местечке Ней-Цельтвег – это неподалёку от города Граца, столицы австрийской земли Штирия. Там солдаты из 104-го стрелкового полка наткнулись на цистерну со спиртом и, конечно, моментально этот спирт «реквизировали». Растащили его по своим ротам и «по братски» поделились с нашими артиллеристами.
Я как раз зашёл по делам в расположении третьего дивизиона – вижу: сидят все офицеры во главе со своим командиром капитаном Бабичем. Пьют этот спирт прямо из кружек и меня приглашают: «Садись, Пётр Иванович, выпей с нами за Победу».
Я пригляделся – спирт какой-то не совсем обычный, на нём сверху как бы белёсая плёночка плавает. И кое-кому из офицеров уже не по себе. Не так, как бывает человеку от выпитого спиртного, а натурально, совсем плохо: ходят по комнате, как слепые, на стены натыкаются. Я постарше их был по возрасту, приказываю: «А ну, прекратите немедленно пить эту гадость!» А Бабич: «Да ладно тебе, Пётр Иванович, садись, не чурайся своих боевых товарищей!»
Вижу, не переубедить его, тем более по званию Бабич был старше меня. Я плюнул, ушёл и приказал своим подчинённым организовать в своём дивизионе боевое охранение и никого из личного состава не пускать ни в посёлок, ни в расположения других дивизионов. Причём у меня был такой порядок: если нашли при наступлении что-то из спиртного, покажите сначала мне. Пить – боже упаси! Всех приучил к этому: и офицеров и старшин – ни в коем случае!
Оказалось, тот спирт был не этиловый, а метиловый.
Знаете, сколько народу в тот день умерло? В некоторых стрелковых батальонах по 40 человек! А ослепших было ещё больше. Кто сколько выпил. И какое у кого здоровье. Наш Бабич остался жив, он крепкий мужик, оклемался.
Я же был так счастлив, что у меня ни один человек не пострадал. Когда мои солдаты узнали, что случилось в пехоте и в соседних дивизионах, они стали меня качать в благодарность за то, что я их уберег от такой нелепой смерти. А я потом сидел у себя в палатке и думал – что же новый командир полка сейчас в похоронках на своих бойцов и офицеров пишет их родным? «Ваш сын погиб смертью храбрых в боях с врагом за нашу Советскую Родину»?
Вот какая была трагедия. И это тоже реальная война, про которую в книжках не писали…
Я привёл здесь лишь самые яркие фрагменты рассказа гвардии старшего лейтенанта Клочкова. Полный хронометраж его звукозаписи – 2 часа 47 минут. Она хранится в свободном доступе в архиве ЦГА Москвы. Архивный шифр её – ОХАД, запись на магнитной ленте, № 1998/2457 и 2458.
А вы не забудьте поставить лайк и откликнуться комментарием.