Грузовик «Урал» Ивана Прокопьевича, или проще — Капарыча, в городе появлялся редко. Гул его мотора на дворе был для десятилетней Веры событием похлеще любого праздника. Она замирала, прислушиваясь к знакомому урчанию, потом бросала куклу или книжку и неслась к окну. Если мотор тарахтел, значит, батя вернулся. Значит, дома будет тихо, сытно и по-человечески чисто.
— Капарыч приехал! — кричали соседские пацаны, но Вера не обращала на них внимания. Она ждала.
Отец был здоровенным мужиком с прокуренными усами. Он работал вахтами, три месяца торчал в тайге, а потом на месяц возвращался в их двушку на первом этаже. Возвращался к жене Надежде и дочери. Вера знала: как только отец переступит порог, жизнь разделится надвое. Кончится одна реальность и начнется другая, правильная.
— Ну, здорово, мелкая! — гудел Капарыч, подхватывая дочь на руки. — Скучала?
— Скучала, пап, — утыкалась носом в колючий воротник брезентовой куртки Вера.
Надя стояла тут же, в прихожей. Худощавая, с поджатыми губами. На ней был чистый халат, волосы замотаны в тугой узел. Она смотрела на мужа с приторной улыбкой, от которой Веру начинало тошнить.
— Ваня, устал небось? Проходи, я там щи сварила, — голос у матери был тихий, ласковый. Не то, что обычно.
В комнатах пахло едой, а белье было свежее, постиранное. Вера знала, что это ненадолго. Знала, что пройдет месяц, отец соберет свои шмотки, уедет обратно, и все вернется на круги своя. Мать снова перестанет выходить из той реальности, в которую она ныряла с головой, стоило только мужу скрыться за поворотом.
А пока отец был дома, все было чинно. Он ходил по дому в майке, пил чай из большой кружки, смотрел телек. По вечера они ужинали втроем. Мама накладывала еду, говорила о ценах в магазине, о том, что соседи сверху опять скандалят. Отец кивал, вставлял свои мужицкие комментарии. Вера сидела тихо, как мышь, боясь спугнуть покой.
— Вера, ешь давай, чего ковыряешь? — строго спрашивал отец.
— Я ем, пап.
— Плохо ешь. Вон, бледная какая. Мать, ты её хоть молоком пои.
— Пою, Вань, пою, — кивала Надежда.
Только Вера знала, что молоко куплено специально к приезду отца, а до этого неделями они ели макароны с кетчупом, потому что мама забывала ходить в магазин.
Дни летели быстро. Вера бегала в школу, делала уроки. Но чем ближе был отъезд отца, тем заметнее менялась мать. Она начинала ерзать, чаще выходила покурить на лестницу, зыркала по сторонам.
За два дня до отъезда она могла сорваться на Веру:
— Чего шастаешь тут под ногами? Иди в комнату, уроки учи!
— Я уже всё выучила, мам.
— Выучила она! Дневник дай! — мать вырывала дневник, смотрела оценки, но Вера видела: мысли её далеко.
А потом отец уезжал.
— Ну, дочь, слушайся мать, — говорил он, затягивая ремень на командировочной сумке. — Я через три месяца.
— Поезжай, Вань, не волнуйся, — губы матери растягивались в привычной улыбке, но глаза оставались стеклянными.
Как только «Урал» скрывался за углом, Надя возвращалась в квартиру. Вера замечала, как меняется её походка. Она шла не прямо, а как-то вразвалочку, плечи расправляла. Доставала из серванта пузатую бутылку коньяка, которую прятала от мужа.
— Вера, — бросала она, уже не тем ласковым голосом, а обычным, хрипловатым. — Иди гулять.
— Я не хочу, мам.
— Я кому сказала? Иди, погуляй часа два.
Вера брала ключи на шнурке и выходила во двор. Она знала, что скоро придут они. Двое. Она не знала их имен, не знала, кто они. Для неё они были просто «эти». Один — толстый, с красным лицом и сальными глазами, приезжал на старой «шестерке». Второй — пониже, лысоватый, всегда в спортивных штанах, приходил пешком.
Иногда они являлись вместе, иногда порознь. Заходили в квартиру. Вера в это время сидела во дворе на лавочке, грызла семечки или играла с девчонками, но краем глаза следила за окнами. Шторы задергивались и зажигался свет в зале, откуда доносилась музыка.
Как-то раз она зашла домой раньше, чем велела мать. Дверь была не заперта на цепочку, только на замок. Вера тихо вошла. Из комнаты отца и матери доносился громкий смех и музыка. Мать хохотала так, как не смеялась никогда при отце. Визгливо, пьяно.
Вера на цыпочках прокралась в свою комнату. Дверь в зал была прикрыта неплотно. Она увидела край стола, бутылки, мамину руку с сигаретой и чью-то мужскую руку, которая лежала у неё на колене. Сердце у Веры заколотилось. Ей стало страшно, но не за себя, а за то, что это увидят соседи, что это узнает папа. Она забилась в угол своей комнаты, закрыла уши подушкой.
Вечером, когда «эти» ушли, мать была «навеселе». Она не шаталась, но двигалась плавно и говорила с придыханием.
— Ты чего не гуляешь? — спросила она, увидев Веру.
— Я зашла. Устала.
— Ну, сиди. Есть хочешь? — голос у матери был добрый, пьяно-добрый. Она даже дала Вере конфету, которую принесли «эти». Вера конфету взяла, но есть не стала, выбросила в форточку, когда мать отвернулась.
Так и тянулось. Месяц тишины и покоя при отце. Три месяца пьянок, чужих мужиков и музыки за закрытой дверью. Мать менялась на глазах. Она переставала следить за собой, ходила в засаленном халате, посуду мыла только перед приходом «этих», чтобы было чисто. Вера сама научилась разогревать себе еду, сама делала уроки, сама ложилась спать, затыкая уши, чтобы не слышать, как мать с кем-то там хохочет.
Однажды «лысый» пришел, когда Веры не было дома. Она пришла из школы, а он сидел на кухне в одних семейных трусах, пил пиво. Мать, в халате нараспашку, жарила ему яичницу.
— О, доча пришла, — лысый осклабился, обнажив желтые зубы. — Привет. Как школа?
Вера промолчала и прошмыгнула в свою комнату.
— Ты чего молчишь, как партизанка? Иди сюда, садись, поешь с нами! — крикнул он.
— Не хочу, — буркнула Вера.
— Да не трогай ты её, — лениво бросила мать. — Пусть идет.
Вера слышала, как они шепчутся, как лысый что-то говорит матери, а та смеется. Потом они ушли в зал, и снова загремела музыка.
Таких случаев было много. Иногда они с «толстым» оставались вдвоем, и тогда музыка играла громче обычного. Иногда мать уезжала с ними на машине, оставляя Веру одну на всю ночь. Вера не боялась, она уже привыкла. Она знала, что где-то далеко есть папа, который приедет и всё исправит. Она считала дни до его приезда.
За неделю до возвращения Ивана в доме начиналась лихорадочная уборка. Мать с утра до ночи драила полы, стирала шторы, мыла окна. Она выбрасывала пустые бутылки, тщательно проветривала комнаты, чтобы выветрить запах перегара и сигарет «Прима». Сама мать переставала пить резко, как обрывала. С лица уходила одутловатость, она надевала свой лучший халат и становилась той самой «нормальной матерью», которую Вера почти не знала.
— Ну как я, Вер? — спрашивала она, крутясь перед зеркалом. — Ничего не видно?
— Нормально, мам, — отвечала Вера, глядя в пол.
Видно было. Всегда было видно. Видно в глазах, в нервных движениях, в фальшивой суете.
Иван приезжал, входил в чистую квартиру, обнимал жену, которая пахла теперь не перегаром, а стиральным порошком и одеколоном «Кармен». Он был счастлив, он не знал.
Это продолжалось несколько лет. Вера росла, становилась молчаливой, замкнутой. Она перестала приглашать подруг в гости, потому что боялась, что они застанут мать пьяной или увидят «этих». В школе у неё были неплохие оценки, но учителя жаловались на замкнутость.
— Вера у вас какая-то необщительная, — говорили Надежде на собраниях. — Дома все в порядке?
— Все в порядке, — отвечала Надежда со своей фальшивой улыбкой. — Просто характер такой.
Кончилось все банально. Соседка, баба Нюра, которая всю жизнь терпела топот и музыку, не выдержала. Когда Капарыч был дома в очередной свой месяц, она подкараулила его у подъезда.
— Иван Прокопьевич, — начала она дрожащим голосом. — Ты бы присмотрел за своей-то. Пока ты на заработках, у вас там проходной двор. Мужики табунами ходят. Пьют, музыка орет до ночи. А девчонка ваша, Верка, целыми днями во дворе одна сидит. Разве ж это дело?
Капарыч побагровел. Он не поверил сразу, послал бабу Нюру подальше, мол, врешь, старая. Но стал присматриваться. И заметил то, на что раньше не обращал внимания: как Надежда вздрагивает, когда звонит телефон, как нервничает, как странно молчит Вера.
Через три дня Иван сказал жене, что уезжает пораньше, мол, смена выпала. Собрал сумку, попрощался, сел в «Урал» и уехал к другу. Вернулся через два дня, пешком через дворы, зашел в подъезд и тихо открыл дверь.
В квартире играла музыка. Из зала доносился пьяный женский смех и мужской бас. Иван прошел на кухню, взял со стола пустую бутылку из-под водки и, не говоря ни слова, двинулся на звук. Дверь в зал была распахнута. На диване сидел тот самый «лысый» в спортивных штанах, рядом с ним Надежда в расстегнутом халате.
— Ваня? — пискнула Надя, лицо её стало белым, как мел. Лысый дернулся, но вскочить не успел.
Иван шагнул к нему, схватил одной рукой и вышвырнул в коридор, как щенка.
— Чтоб я тебя больше здесь не видел, гнида, — прохрипел он. — Если увижу, покалечу.
Лысый, хватая штаны, вылетел в подъезд. Иван захлопнул дверь и повернулся к жене. Та стояла посреди комнаты, трясущимися руками запахивая халат.
— Вань, это не то, что ты думаешь… — залепетала она. — Это коллега с работы, зашел обсудить…
— Заткнись, — сказал Иван. — Я с тобой разговаривать не буду. С тобой вообще говорить не о чем.
В это время из своей комнаты вышла Вера. Она смотрела на отца огромными, испуганными глазами.
— Пап…
Иван посмотрел на дочь, и гнев в его глазах сменился болью. Он подошел к ней, присел на корточки.
— Ты знала, доча? — спросил он тихо. — Знала?
Вера кивнула и разрыдалась. Она плакала так, как не плакала никогда, уткнувшись отцу в плечо. Она плакала от обиды, от того, что все эти годы носила в себе эту тайну.
— Ну всё, всё, — гладил её по голове мужчина. — Больше такого не будет. Я здесь.
Развод был грязным, но быстрым. Надежда пыталась качать права, орала, что она мать, что Вера останется с ней. Иван слушал её минут пять, потом встал, навис над ней, как скала, и сказал:
— Слушай сюда, дура. Ты на развод подаешь сама. Если хоть слово против скажешь, я так тебя ославлю, что тебя не то что матерью, человеком считать перестанут. Соседи подтвердят. Ты поняла? Алименты мне твои не нужны, подавись. Но к дочери ты больше на пушечный выстрел не подойдешь.
Надя поняла. Она подписала все бумаги, собрала свои вещи в два чемодана и съехала к матери в деревню. При разводе Вера сама сказала судье, что хочет жить с отцом.
Первое время было трудно. Капарыпч не мог оставить работу, вахта кормила их. Он метался, не зная, на кого оставить дочь. Помогла та самая баба Нюра. Она брала Веру к себе после школы, кормила обедом, проверяла уроки. Иван платил ей деньгами, привозил с севера рыбу и икру.
— Ты, Капарыч, не переживай, — говорила она. — Девка у тебя умная, не пропадет. А я пригляжу.
Скучала ли Вера по матери? Скорее, она скучала по той картинке, которая должна была быть. По настоящей маме. Та же, которая иногда звонила пьяная и просила прощения, была ей чужой. Вера клала трубку, не дослушивая. Внутри у неё образовалась пустота, которую она заполняла учебой и помощью по дому.
Когда Вере было одиннадцать, в их жизни появилась Тамара.
Иван познакомился с ней на рынке, где покупал мясо. Тамара торговала в мясном ряду, была крупной, громкоголосой, с веселыми глазами. Мужа у неё не было, своих детей тоже. Они поговорили. Иван пригласил её в гости. Тамара пришла не с пустыми руками — принесла пирог и банку соленых грибов.
Вера в тот момент делала уроки. Она настороженно смотрела на незнакомую тетку, которая заполнила собой всю кухню — громко говорила, звонко смеялась, быстро двигалась.
— Это дочка моя, Вера, — представил Иван.
— Здорово, Веруня, — просто сказала Тамара, протягивая большую, теплую ладонь. — Я Тома. Давай знакомиться. Ты в какой школе учишься?
Вера робко пожала руку и ответила. Тамара не лезла с расспросами, не сюсюкала, не пыталась её обнять. Она просто вела себя естественно, будто всегда здесь была.
— Иван, у тебя ложки где? А, вот они. Давай-ка я грибочков на тарелочку выложу. А вы с Веруней пробуйте. Сама солила, по маминому рецепту.
За ужином Тамара рассказывала про рынок, про то, как цены поднялись, про своего кота Ваську. Она не строила из себя идеальную хозяйку, не заглядывала Ивану в рот, не пыталась понравиться Вере. И это подкупало.
Через месяц Тамара переехала к ним. Официально они расписались позже, но для Веры она стала мачехой с того самого вечера, когда впервые пришла с пирогом. Тамара не пыталась заменить ей мать. Она говорила просто:
— Мать у тебя одна, и она дура, это факт. Но я тебе не мать, я тебе, если хочешь, друг. Или тетя Тома.
— Тетя Тома, — тихо сказала Вера тогда.
— Ну и ладненько, — кивнула Тамара. — А теперь пошли картошку чистить, я котлет накручу. Папка домой приедет, есть захочет.
Их быт наладился быстро. Тамара вносила в дом порядок, но не тот вымученный, предпраздничный, как у Надежды, а живой, настоящий. Она готовила много и вкусно, ругалась с соседками, гоняла соседских котов из подъезда и каждое воскресенье пекла пирожки.
С Иваном у них были странные отношения. Он был немногословен, она — шумна. Он мог весь вечер молчать, чинить утюг или смотреть телик, она — тараторить без умолку. Но ссорились они редко. Если Тамара обижалась, она не молчала, не дулась, а говорила прямо:
— Иван, ты чего как пень? Я тебе который день твержу, что унитаз течет, а ты ноль внимания. Мне что, самое уже ведро под него ставить?
— Завтра посмотрю, — бурчал мужчина.
— Не завтра, а сегодня. Встань и посмотри, пока я не рассердилась.
И он вставал и шел смотреть. Вера удивлялась. С матерью отец был строже, сдержанней. А Томе позволял командовать.
— Теть Том, а почему папа вас слушается? — спросила она однажды.
Тамара хмыкнула.
— Не слушается, Верунь, а уважает. Это разные вещи. Он видит, что я не ради выгоды с ним. Я своя и он свой. Вот и живем.
Вспоминала ли Вера мать? Иногда, когда видела на улице женщину, похожую фигурой. Иногда ночью, когда снилось что-то тревожное. Но это была уже чужая боль, не её. От настоящей матери пришло однажды письмо, в котором Надежда писала, что у неё новая жизнь, что она бросила пить и просит прощения. Вера письмо прочитала и, не показывая отцу, порвала на мелкие кусочки и выбросила в мусорку.
Как-то вечером, через год после свадьбы отца и Тамары, Вера сидела на кухне и учила стихи. Тамара возилась у плиты.
— Теть Том, — вдруг спросила Вера. — А вам не обидно, что папа все время на вахте? Вы же одна тут.
Тамара обернулась, посмотрела на неё внимательно.
— С чего ты взяла? Во-первых, я не одна. Ты же тут. Во-вторых, работа у него такая. Он мужик серьезный, денег зарабатывает. А что обижаться? Я сама по себе человек самостоятельный. Мне чтоб мужик под ногами не путался, мне и свобода нужна. Он приедет — я соскучиться успею. И он по мне скучает. Так и живут нормальные люди. А вот твоя мать… — Тамара осеклась, потом махнула рукой. — Ладно, не буду я про неё. Прошло уже.
— Расскажите, — попросила Вера. — Ну, про себя. Как вы жили?
И Тамара рассказала. Про то, как в восемнадцать сбежала из деревни в город, как работала на заводе, как вышла замуж за первого мужа, который оказался алкашом и подлецом, как развелась и осталась одна. Про то, как научилась всему сама — и машину водить, и мясо рубить, и деньги считать.
— Я, Верунь, жизнью тертая. Меня не обманешь, не проведёшь. И тебе желаю такой же стать. Не верь никому на слово, всего добивайся сама. И себя уважай. А мужики… мужики будут. Хороший попадется — твоё счастье. Плохой — пошли его лесом. Ты у нас девка видная, умная, не пропадешь.
Вера слушала и впитывала каждое слово. Она смотрела на эту крупную, простую женщину, которая громко смеется и печет лучшие пирожки в мире, и понимала: вот она, семья. Не та, где мать пьет и приводит мужиков, пока отец вкалывает на севере. А та, где говорят правду, где можно спросить о чем угодно и получить честный ответ. Даже если ответ этот грубый.