Вера проснулась задолго до будильника. За окном ещё висел серый рассветный туман, а на кухне уже закипал чайник, тонко и надсадно посвистывая. Она не ложилась почти всю ночь. Сначала перебирала фотографии в большом кожаном альбоме, который пах пылью и старым клеем. Потом чистила столовое серебро до блеска, втирая пасту в тёмные узоры на вилках и ложках. Потом снова смотрела на фотографии.
Отец на них был живой. Вот он стоит в трусах и шляпе на пикнике, вот чинит этот самый чайник, склонив лобастую голову, вот играет на аккордеоне. Вера провела пальцем по глянцевой бумаге и убрала альбом в сервант, туда же, где стояла фарфоровая танцовщица в пачке, тонкая и хрупкая, как сама память.
Сегодня матери исполнялось семьдесят пять.
Вера посмотрела на часы. Половина восьмого. До приезда гостей оставалось часа четыре, если верить обещаниям брата, который говорил, что выедет рано. Она усмехнулась. Мишка всегда говорил одно, а делал другое. Привычка, оставшаяся с детства, когда он обещал отцу исправить двойку, а потом врал, что дневник потерял.
Пироги уже стояли на столе, накрытые чистым полотенцем. С капустой, с яйцом и луком, с яблоками. Мать любила с яблоками. Вера хлопотала у плиты, и привычная кухонная суета немного успокаивала. Она слышала, как за стеной в своей комнате возится мать. Скрипнула кровать, шаркающие шаги донеслись до прихожей.
– Вер, ты не спишь? – голос у матери был слабый по утрам, простуженный, хотя никакой простуды не было. Просто возраст.
– Не сплю, мам, – откликнулась Вера, вытирая руки о фартук. – Ты бы ещё полежала. День длинный.
– Какой там полежала, – Нина Петровна вошла на кухню, кутаясь в старенькую шерстяную шаль, связанную ещё ею самой лет двадцать назад. – Серебро чистила? – она сразу заметила на буфете аккуратно сложенные стопкой приборы. – Зря. Оно своё отслужило.
– Папа любил, когда гости, и всё блестит, – тихо сказала Вера.
Мать промолчала. Подошла к окну, постояла, глядя на мокрый после ночного дождя арбатский дворик. Потом повернулась к Вере, и взгляд у неё был тяжелый, изучающий, будто она видела дочь насквозь.
– Приедут, – сказала она не то спрашивая, не то утверждая.
– Приедут, – ответила Вера. – Мишка обещал. И Алина должна подойти.
– Алина… – мать покачала головой. – Опять, небось, с красными глазами явится. Глаза бы мои не глядели на её страдания.
– Мам, не начинай, – мягко попросила Вера. – Сегодня же праздник.
Праздник. Слово это прозвучало фальшиво даже для неё самой. В последние годы семейные сборы всё меньше походили на праздники и всё больше на повинность, которую нужно отбыть. Сядут за стол, скажут тосты, похвалят пироги, а в воздухе будет висеть напряжение, как перед грозой.
К одиннадцати Вера накрыла стол парадной скатертью, той самой, батистовой с мережкой, которую мать берегла для особых случаев. Расставила тарелки с золотым ободком, достала хрустальные рюмки из серванта. Фарфоровая танцовщица стояла на своём месте, чуть в стороне, и, казалось, наблюдала за приготовлениями.
Ровно в двенадцать позвонили в дверь.
Звонок был громкий, требовательный, хозяйский. Вера вздрогнула, поправила волосы и пошла открывать.
На пороге стоял Михаил. Он постарел за этот год, подумала Вера, хотя в прошлый раз они виделись на Новый год. Виски тронула седина, лицо осунулось, но глаза смотрели уверенно и даже чуть свысока. Дорогое пальто, шарф, завязанный особым узлом, запах хорошего парфюма. За его спиной маячила фигура в модном пуховике ярко-розового цвета.
– Здорово, сестра, – Михаил шагнул вперёд, чмокнул Веру в щеку сухими губами. – Ну, показывай, как вы тут. Мать где?
– Здравствуй, Миша, – Вера посторонилась, пропуская его. – Мама в комнате, отдыхает.
– А это Лера, – Михаил кивнул на женщину, которая уже входила в прихожую, с интересом оглядывая стены. – Моя жена. Я тебе говорил.
Говорил. По телефону, месяц назад. Вера тогда ещё удивилась, что он не привёз знакомиться раньше, не позвал на свадьбу. Отделался коротким звонком: «Женился, приезжайте, если хотите». Она не поехала. Да и куда ехать? В какой-то ресторан, где всё чужое?
Лера оказалась молодой. Очень молодой. Гладкое холёное лицо, длинные волосы, уложенные в идеальную волну, ногти с рисунком, который Вера разглядела даже сквозь полумрак прихожей. Она сняла розовый пуховик и осталась в обтягивающем платье, слишком ярком и нарядном для семейного обеда.
– Ой, а у вас тут так… аутентично, – Лера обернулась к Михаилу, но сказала это так, будто Вера не стояла рядом. – Прямо как в музей попала. Смотри, Миш, эта стенка, кажется, ещё твои родители покупали?
– Покупали, – сухо ответила Вера. – Проходите на кухню. Мама сейчас выйдет.
Лера прошла вглубь квартиры, цокая каблуками по старому паркету. Она останавливалась у каждой фотографии на стене, у каждого комода, трогала пальцами резные деревянные рамки.
– А это что за девочка? – спросила она, указывая на выцветший снимок, где юная Вера стояла с пионерским галстуком.
– Это я, – ответила Вера, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.
– Не узнала, – улыбнулась Лера, и улыбка вышла не злая, а какая-то снисходительная. – Похудела ты, что ли, с тех пор?
Вера промолчала. Она не похудела. Она была такой же, как всегда, разве что морщин прибавилось. Но объяснять это Лере не хотелось.
На кухне Лера сразу присела к столу, закинула ногу на ногу и достала телефон.
– Ой, у вас тут вай… ну, интернет ловит? – спросила она, водя пальцем по экрану. – А то мне надо сторис выложить. Семейный обед, всё такое.
Вера не знала, что такое сторис, но про интернет сказала:
– Ловит, если к роутеру поближе. Он в коридоре стоит.
Михаил тем временем прошёл в комнату к матери. Оттуда донёсся приглушённый голос Нины Петровны, потом его громкий, с деловыми нотками. Вера прислушивалась, наливая чай, и ловила себя на том, что руки слегка дрожат.
Лера листала телефон, иногда подносила его к лицу и говорила что-то вроде: «Привет, мои хорошие, мы уже у свекрови, такая атмосфера, просто бомба». Вера не понимала, кому она говорит и зачем, но переспрашивать не стала.
Вернулся Михаил, вёл под руку мать. Нина Петровна была при параде: тёмно-синее платье с брошкой у ворота, волосы уложены в аккуратный пучок. Она выглядела уставшей, но старалась держаться прямо.
– Здравствуй, – сказала она, глядя на Леру. – Невестка, значит.
– Здравствуйте, Нина Петровна, – Лера вскочила, подошла к матери, чмокнула в щеку. – С днём рождения! Миш, ну что ты стоишь, давай подарок.
Михаил вышел в прихожую и вернулся с огромной коробкой в подарочной бумаге.
– Это нам? – спросила мать, глядя на коробку с опаской, будто там могла быть бомба.
– Открывай, мам, – Михаил улыбнулся, и улыбка у него вышла почти искренней, прежней, мальчишеской.
В коробке оказалась кофемашина. Большая, блестящая, с кучей кнопок и дисплеем.
– Вот, теперь будешь пить нормальный кофе, а не эту растворимую бурду, – объяснял Михаил, ставя агрегат на свободное место на столе. – Лера выбирала, она в этом разбирается.
Нина Петровна смотрела на кофемашину растерянно. Вера видела, как мать перевела взгляд на старенькую турку, стоявшую на плите, ту самую, в которой отец варил кофе каждое утро. Турка была медная, потёртая, с вмятиной на боку.
– Спасибо, дети, – тихо сказала мать. – Только я, наверное, не научусь уже. Сложно больно.
– Ерунда, – Лера махнула рукой. – Там всё интуитивно понятно. Я вам потом инструкцию напишу, крупными буквами. А этот ваш старый сервиз, – она кивнула на фарфоровые чашки, которые Вера расставила на столе, – это же прошлый век. Надо современную посуду, прозрачную, чтобы дизайн был.
Вера сжала губы. Чашки были мамины, ещё от бабушки. С золотым ободком, тонкие, почти прозрачные на свет. Из них всегда пили чай по праздникам.
– Алина ещё не пришла? – спросила мать, явно желая сменить тему.
– Нет пока, – ответила Вера.
– Опять опаздывает, – вздохнула Нина Петровна. – Как есть, так и будет.
Михаил сел за стол, ослабил галстук. Лера крутилась рядом, рассматривала сервант.
– А это что за куколка? – спросила она, заметив фарфоровую танцовщицу. Она протянула руку к статуэтке. – Какая прелесть! Старинная, наверное, дорогая?
– Не трогай, – резко сказала Вера, но Лера уже взяла статуэтку в руки, поворачивая её так и сяк, разглядывая тонкую роспись на пачке.
– Ой, извини, – Лера ничуть не смутилась. – Я просто полюбоваться. Это же ручная работа, да? Сейчас такое дорого стоит. Миш, смотри, может, нам тоже такую? В нашу квартиру, в гостиную?
– Лера, поставь на место, – голос Михаила стал жёстче.
– Да ставлю, ставлю, – она аккуратно водрузила статуэтку обратно на полку. – Чего вы такие нервные? Я же не разобью.
В этот момент в дверь позвонили коротко, неуверенно, будто кто-то передумал, но рука уже нажала на кнопку.
– Алина, – выдохнула Вера и пошла открывать, радуясь возможности уйти с кухни.
Алина стояла на пороге, втянув голову в плечи. Глаза у неё и правда были красные, чуть припухшие, хотя она пыталась скрыть это тональным кремом. Старенькое пальто, какие-то немодные сапоги, в руках пакет с дешёвым тортом из кулинарии, который она, видимо, купила по дороге, потому что забыла приготовить подарок.
– Привет, – сказала Алина тихо, шмыгнув носом. – Я не опоздала?
– Заходи, – Вера обняла её, чувствуя, как сестра худая, почти костлявая. Внутри всё сжалось от жалости и привычной тревоги за неё. – Мама за столом. Мишка приехал, с женой.
– С женой? – Алина подняла брови. – Он что, правда женился? Я думала, он так, трепался.
– Правда. Лера зовут. Иди, познакомишься.
Алина вошла в кухню, и атмосфера там мгновенно изменилась. Лера окинула её быстрым оценивающим взглядом, скользнула по дешёвым сапогам, по пакету с тортом, по лицу. Улыбнулась, но улыбка вышла натянутая.
– Привет, – буркнула Алина, чмокнула мать в щеку, кивнула Михаилу. – С днём рождения, мам.
– Спасибо, доченька, – мать взяла торт, посмотрела на него и отставила в сторону. – Садись. Есть будешь?
– Не хочу, – Алина села на краешек стула, ссутулилась, уставилась в одну точку на скатерти.
– А мы вам кофемашину подарили! – звонко объявила Лера, нарушая тягостное молчание. – Теперь у вас будет настоящий кофе. А вы что подарили? – спросила она прямо, глядя на пакет с тортом.
Алина дёрнулась, как от пощёчины.
– Я… я не успела… Думала, торт…
– Торт – это хорошо, – вмешалась Вера. – Мама любит торт. Я сейчас чай налью.
– А что это за статуэтка у вас? – Лера снова повернулась к серванту. Её, кажется, заворожила фарфоровая танцовщица. – Я такие в антикварных видела. Это же, наверное, целое состояние? Миш, ты бы оценил.
Михаил подошёл к серванту, мельком взглянул на статуэтку.
– Фарфор, тридцатые годы, – сказал он равнодушно. – Если подлинник, может, тысяч триста – четыреста стоить. Но это вряд ли, штамповка массовая была.
– Четыреста тысяч? – Лера округлила глаза. – И вы держите это просто так, на полке? А если разобьётся? Или украдут? Её же в сейф надо!
– Это не просто статуэтка, – тихо сказала Вера, чувствуя, как внутри закипает злость. – Это папин подарок маме на серебряную свадьбу.
– Ну и что? – Лера искренне не понимала. – Это же деньги. А деньги любят счёт. Мы вот в нашей квартире всё самое ценное в специальный шкаф убрали, с подсветкой. И страховку оформили.
– В вашей квартире, – Вера выделила голосом слово «вашей», – может, и так. А у нас здесь дом. И каждая вещь – это память.
– Ладно, девочки, не ссорьтесь, – мать подняла руку, останавливая назревающую перепалку. – Вера, неси пироги. Садитесь за стол, сейчас Алинин торт попробуем.
Но Алина вдруг встала.
– Я в свою комнату, – сказала она глухо. – Вещи положу.
– Какие вещи? Ты же не ночевать пришла, – удивилась мать.
– А вдруг приду? – огрызнулась Алина и вышла из кухни.
Вера проводила её взглядом и увидела, как мать и Михаил переглянулись. В этом взгляде было всё: усталость, привычное раздражение на «вечно больную» Алину и какая-то застарелая вина, которую никто не мог выговорить вслух.
Лера снова взяла телефон и принялась фотографировать сервант, то приближая камеру к статуэтке, то отдаляя. Михаил налил себе воды из графина и сел во главе стола, на отцовское место. Он сидел вольготно, развалившись, будто уже был здесь хозяином.
Вера поставила на стол пироги, села напротив матери. За окном собирались тучи, и в кухне стало темнее. Нина Петровна сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то в сторону, на стену, где висели старые часы с кукушкой. Кукушка молчала, было ещё только два часа дня.
– Что-то Алина задержалась, – сказала мать, хотя Алина вышла всего пять минут назад.
– Придёт, – отозвался Михаил. – Куда она денется.
Лера вдруг громко рассмеялась, глядя в телефон.
– Вы только посмотрите, – сказала она, поворачивая экран к Михаилу. – Наша соседка такое выложила. Умора.
Вера смотрела на Леру, на её яркое платье, на её холёные руки с длинными ногтями, на то, как она касается старого, вытертого дерева серванта, и думала: «Чужая. Совершенно чужая. И Мишка тоже чужой стал. И Алина чужая. И только мама…»
Нина Петровна вдруг перевела взгляд на Веру. Взгляд был долгий, тяжёлый, немигающий. Мать словно хотела что-то сказать, но не решалась. Вера вопросительно подняла бровь, но мать только покачала головой и отвернулась к окну.
За стеклом начал накрапывать дождь. Мелкий, нудный, осенний. Хотя на календаре ещё стоял октябрь, в кухне вдруг запахло зимой, близкой и неизбежной.
– Ну что, – сказал Михаил, потирая руки, – наливать будем? Или Алину ждать?
– Подождём, – твёрдо ответила мать.
Лера вздохнула, отложила телефон и принялась крутить в пальцах хлебный шарик, который скатала из мякиша. Михаил барабанил пальцами по столу. Вера смотрела, как дождевые капли стекают по стеклу, и слушала, как за стеной, в комнате Алины, кто-то тихо, едва слышно, плачет.Или ей показалось?
Алина вернулась на кухню минут через двадцать. Глаза у неё были уже сухие, но подведены густо и черно, отчего взгляд казался чужим и колючим. Она села на своё место, рядом с матерью, и молча уставилась в тарелку.
– Накапать тебе? – спросил Михаил, потянувшись к бутылке коньяка, которую достал из своего портфеля ещё до её прихода. Коньяк был дорогой, в красивой коробке, с золотым тиснением.
– Накапай, – отрезала Алина и подвинула рюмку.
Вера переглянулась с матерью. Нина Петровна чуть заметно покачала головой, но ничего не сказала. Михаил разлил коньяк по рюмкам, себе плеснул щедро, почти до краёв.
– Ну что, – сказал он, поднимаясь, – давайте за именинницу. За нашу маму. Чтобы жила долго и не болела.
Все встали, зазвенели рюмками. Лера поднесла свою к губам, поморщилась, но выпила до дна. Алина выпила залпом, даже не закусив. Вера только пригубила – она коньяк не любила, горький и жжёный, но отказаться было нельзя.
– Спасибо, дети, – мать промокнула губы салфеткой. – Садитесь, ешьте. Вера старалась, пирогов напекла.
– А мы кофемашину привезли, – снова напомнила Лера, будто боялась, что подарок забудут. – Миш, ты бы включил, показал, как работает. А то Нина Петровна, может, не разберётся.
– Потом, – коротко бросил Михаил, разрезая кусок пирога с мясом.
Лера надула губы, но спорить не стала. Она взяла вилку, поковыряла салат, отложила вилку и снова уставилась в телефон, который лежал рядом с тарелкой экраном вверх.
– Ты бы убрала это, – тихо сказала Вера, кивнув на телефон. – За столом не положено.
– Почему не положено? – Лера подняла на неё удивлённые глаза. – Я просто смотрю. Никому не мешаю.
– Мешаешь, – вдруг подала голос Алина. – Смотреть на тебя тошно. Приехала, нос воротишь, в тарелке ковыряешься. Не нравится – не ешь.
– Алина! – осадила её мать.
– А что Алина? – Алина отодвинула тарелку. – Я правду говорю. Она же с первого порога нос воротит. То ей сервант не такой, то статуэтки эти... Вы здесь живёте, а не в музее. И пироги, между прочим, Вера с утра пекла, а не в магазине купила.
Лера побледнела, потом залилась краской. Глаза у неё заблестели, то ли от обиды, то ли от злости.
– Я ничего такого не говорила, – сказала она дрожащим голосом. – Я просто спросила. А вы на меня накинулись. Миш, – она повернулась к мужу, – скажи им.
Михаил молча доедал пирог. Он не поднимал глаз, только жевал медленно и тщательно, будто ничего вокруг не слышал.
– Миш! – позвала Лера громче.
– Что? – он поднял голову, и взгляд у него был тяжёлый, усталый. – Ешь давай. Не обращай внимания.
– Как это не обращай? – Лера вскочила. – Твоя сестра меня оскорбляет, а я должна молчать? Я вообще-то твоя жена!
– Сядь, – сказал Михаил тихо, но таким тоном, что Лера сразу села. Она обиженно поджала губы и уставилась в окно, где всё так же моросил дождь.
На кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене да как за стеной у соседей лает собака. Вера смотрела на мать, мать смотрела в тарелку, Алина крутила в пальцах рюмку, а Лера делала вид, что рассматривает пейзаж за окном.
– Ну и ладно, – сказала вдруг Алина и улыбнулась криво, зло. – Мир, дружба, жвачка. Давайте лучше выпьем за то, чтобы все были счастливы.
Она налила себе ещё коньяка, выпила, даже не чокнувшись. Мать покачала головой, но опять ничего не сказала.
– Алина, может, хватит? – тихо спросила Вера.
– А тебе какое дело? – огрызнулась та. – Я взрослая девочка. Сама решаю, сколько мне пить. И вообще, что вы все ко мне прицепились? Лучше на неё посмотрите, – она кивнула на Леру. – Явилась, понимаешь, королева. А сама, небось, из какой-нибудь Тьмутаракани вылезла, а теперь учит нас, как жить.
– Алина, прекрати, – мать повысила голос. – Не смей так говорить. Лера – гостья.
– Гостья? – Алина рассмеялась, и смех вышел нехороший, надрывный. – Она теперь здесь своя, мама. Жена брата. Или ты думаешь, она к нам в гости приехала? Она приехала смотреть, что тут плохо лежит. Вон уже статуэтку оценила. Теперь, небось, прикидывает, сколько ещё добра можно вывезти.
– А ну замолчи! – Михаил стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули рюмки. – Совсем с ума сошла? Что ты несёшь?
– Я несу? – Алина вскочила, отодвинув стул, и он противно скрипнул по линолеуму. – Это вы несёте! Ты и твоя... эта! Приехали, понимаешь, хозяева жизни. Всё им не так. Всё у нас старьё, всё не модно. А сами откуда взялись? Из той же квартиры вышли, из той же коммуналки! Забыл уже, да?
– Алина! – крикнула мать, но та не слушала.
– Я ничего не забыл, – Михаил говорил с расстановкой, чеканя каждое слово. – Я помню всё. И эту квартиру помню, и то, как мы втроём в одной комнате жили, и как ты, Алина, у соседей деньги воровала из кошелька, когда тебе десять лет было. Тоже забыла?
Алина побелела. Открыла рот, но не сказала ни слова. Сел обратно на стул и уставилась в одну точку перед собой.
– Миша, зачем ты? – тихо спросила Вера. – Зачем старое ворошишь?
– А пусть не лезет, – буркнул Михаил, но видно было, что он уже пожалел о сказанном. Он отодвинул тарелку, достал пачку сигарет, но, вспомнив, что на кухне не курят, сунул её обратно в карман.
Лера сидела тихо, боясь поднять глаза. Она, кажется, поняла, что попала в осиное гнездо, и теперь старалась не делать резких движений.
Мать молчала. Она сидела неподвижно, как статуя, и только руки её, лежавшие на коленях, слегка дрожали. Вера заметила эту дрожь и вдруг испугалась по-настоящему. Не скандала испугалась, не криков, а того, что мать может не выдержать. Сердце у неё слабое, давление скачет. А тут такое.
– Мам, – сказала Вера ласково, – ты не волнуйся. Сейчас всё уладится. Давай я тебе чаю налью.
– Не надо чаю, – мать подняла голову и посмотрела на детей долгим, тяжёлым взглядом. – Сядь. Все сядьте.
Голос у неё был тихий, но в нём звучала такая сила, что все невольно подчинились. Даже Алина, которая уже открыла рот, чтобы снова что-то сказать, закрыла его и опустила глаза.
– Я вас слушаю, – сказала мать. – Слушаю и удивляюсь. Вы чужие люди, да? Враги? Зачем вы друг друга терзаете? Что вам не живётся спокойно?
– Мам, это не мы, – начала Алина, но мать оборвала её движением руки.
– Молчи. Теперь я говорить буду. Ты, – она повернулась к Михаилу, – ты старший. Ты зачем сестру позоришь? Было дело, было. Алина в детстве натворила глупостей. А ты сам? Ты в институт как поступил? По блату? По знакомству? Или своим умом?
Михаил дёрнулся, как от удара.
– Мам, ты чего? – спросил он растерянно. – Я сам поступил. Учился ночами, работал...
– Работал, – кивнула мать. – Знаю. Только ночей тех у тебя было бы больше, если бы не отец.
Она замолчала, будто собираясь с духом. Вера почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она знала этот взгляд матери. Так мать смотрела только в самые важные минуты, когда решала сказать правду, которую долго держала в себе.
– Что – отец? – спросил Михаил настороженно.
Мать тяжело поднялась, опираясь рукой о стол, подошла к серванту. Она стояла к ним спиной, и видно было, как вздрагивают её плечи. Потом она повернулась, и в руках у неё была та самая фарфоровая танцовщица.
– Ты спрашивал, сколько она стоит, – сказала мать, обращаясь к Лере, но глядя на Михаила. – А ты, сынок, говорил, что это хлам. Старьё. Пыль.
– Мам, я не говорил про эту статуэтку, – попытался возразить Михаил.
– Не говорил. Но думал так. Я вижу, как ты смотришь на эти стены. На эту мебель. На всю нашу жизнь. Ты её перерос, да? Ты теперь выше этого?
– Мам, перестань, – Михаил встал, подошёл к матери, попытался забрать у неё статуэтку. – Давай я поставлю. Чего ты нервничаешь?
– Не трогай, – мать отстранилась. – Дай скажу. Ты думаешь, отец просто так тебя в институт устроил? Думаешь, это его знакомства помогли? Ничего подобного. Он дачу продал. Свою дачу, родовую, которая ещё от его деда осталась. Продал за копейки, лишь бы быстро, чтобы тебе деньги на руки дали. И эти деньги ты понёс тому человеку, который обещал тебе место.
В кухне стало тихо. Так тихо, что Вера слышала, как стучит кровь в висках. Михаил стоял бледный, с открытым ртом, и не мог вымолвить ни слова.
– Какую дачу? – спросил он наконец хрипло. – Ты про ту, где мы в детстве каждое лето жили?
– Про неё, – мать кивнула. – Ты думал, отец её просто так продал? Машину хотел купить? Какая машина, Миша? Он на той даче вырос. Он каждое деревце там своими руками сажал. А продал, потому что ты пришёл и сказал, что тебе нужно сто тысяч. Помнишь? Пришёл и сказал.
Михаил сел. Прямо на стул, стоявший у серванта, сел тяжело, будто ноги подкосились. Лицо у него стало серым.
– Я не знал, – сказал он тихо. – Мам, я правда не знал. Отец сказал, что машину хочет купить новую. Что старая разваливается.
– А ты и поверил, – мать горько усмехнулась. – Тебе удобно было поверить. Ты же хотел эту машину? Отец возил тебя на ней, да? Хвастался перед соседями, какой у него сын успешный?
Лера сидела, вжав голову в плечи, и смотрела на мужа с испугом. Алина вдруг всхлипнула, но тут же зажала рот рукой. Вера не могла пошевелиться. Она смотрела на мать, на эту маленькую сгорбленную женщину, которая тридцать лет хранила в себе эту тайну, и думала: «Как? Как она молчала столько лет?»
– А ты? – вдруг спросил Михаил, поднимая глаза на Веру. – Ты знала?
Вера покачала головой.
– Не знала. Мама никогда не говорила.
– Никто не знал, – сказала мать. – Только я и отец. Он просил никому не рассказывать. Говорил: «Пусть дети думают, что я машину купил. Им так легче». Легче, – повторила она и покачала головой. – А мне каково было? Я каждое лето сидела в городе, в духоте, и вспоминала, как хорошо было на даче. Как мы с отцом молодыми туда ездили, как вас, маленьких, в речке купали. А потом приезжали чужие люди и жили в нашем доме.
– Мам, прости, – Михаил встал и шагнул к матери. – Я не знал. Если бы я знал, я бы ни за что...
– Знал бы – взял? – перебила мать. – Взял бы, Миша. Ты бы взял. Потому что тебе всегда было нужно больше, чем другим. Ты с детства такой. И Вере нужно было, и Алине, но ты всегда тянул одеяло на себя. А мы с отцом думали: ну ничего, он же старший, ему виднее. Он пробьётся, он всех вытащит.
Она замолчала, перевела дух. Статуэтка в её руках чуть заметно дрожала.
– А ты выбился, – продолжала мать. – Выбился, молодец. Только никого не вытащил. Вера в школе работает, за копейки. Алина... ну что Алина, сама знаешь. А ты приезжаешь раз в год, с подарками дорогими, и смотришь на нас, как на экспонаты в музее.
– Мам, неправда, – начал Михаил, но мать остановила его жестом.
– Правда, сынок. Я старая, но не слепая. И жену твою я вижу насквозь. Она не со зла, нет. Она просто другая. Ей наши пироги не нужны, ей наша память не нужна. Ей нужно, чтобы ты был доволен, чтобы ты её любил. А для этого она старается тебе угодить. Вот и лезет, куда не просят. Ты на неё не сердись.
Лера подняла голову, посмотрела на свекровь, и в глазах у неё стояли слёзы.
– Нина Петровна, я не хотела... – прошептала она.
– Знаю, дочка. Не хотела. Но получилось. Получилось, что вы приехали в чужую страну и удивляетесь, почему здесь говорят не на вашем языке.
Мать подошла к столу, поставила статуэтку на место, в сервант, и повернулась к детям.
– Я вам что хочу сказать, – голос её вдруг стал тихим и усталым. – Вы все трое – это я. Миша – моя гордость и моя жадность до жизни. Вера – моя верность и моя тоска по тому, что ушло. Алина – моя глупость и моя боль. Вы во мне живёте, каждый по-своему. И когда вы ссоритесь, вы меня разрываете на части.
Она замолчала, провела рукой по лицу, будто смахивая невидимую паутину.
– Я вас не для того рожала, чтобы вы друг друга ненавидели. Я для того рожала, чтобы вы были вместе, когда меня не станет. А вы... – она махнула рукой и, пошатнувшись, чуть не упала.
Вера бросилась к ней, подхватила под руку.
– Мама, сядь. Сядь, ради бога. Воды?
– Ничего, ничего, – мать отстранилась, но видно было, что ей плохо. Лицо побледнело, на лбу выступила испарина.
– Скорую вызвать? – спросил Михаил, подбегая с другой стороны.
– Не надо скорую. Сяду сейчас.
Вера усадила мать на стул, пододвинула стакан с водой. Нина Петровна пила мелкими глотками, и руки у неё тряслись так, что вода расплёскивалась на скатерть.
Алина сидела не двигаясь, глядя на мать широко раскрытыми глазами. Лера плакала, уткнувшись в салфетку. Михаил стоял рядом с матерью, и лицо у него было такое, будто его только что ударили.
– Простите меня, – сказала мать, отдышавшись. – Не хотела я вам всё это говорить. Не сегодня. Не в праздник. Но вы сами... довели.
Она обвела взглядом кухню, посмотрела на сервант с фарфоровой танцовщицей, на часы с кукушкой, на фотографии отца на стене.
– Папа ваш был хороший человек, – сказала она тихо. – Он всё для вас делал. И даже когда умирал, просил меня беречь вас. Всех троих. Не делить на любимых и нелюбимых. А я не уберегла. Развалилась семья.
– Мам, не говори так, – Вера присела рядом, взяла её за руку. – Всё хорошо. Мы же вместе. Мы здесь.
– Вместе, – мать горько усмехнулась. – Вместе, да не про то.
Она посмотрела на Михаила.
– Ты, сынок, не вини себя. Отец сам так решил. Он тебя любил больше всех, наверное. Потому и продал дачу. А ты просто живи и помни. Помни, что за твоей спиной всегда кто-то стоит. Родные.
Михаил молчал. Он стоял, опустив голову, и Вера видела, как дрожат его руки. Впервые в жизни она видела брата таким – растерянным, раздавленным, маленьким.
– Ладно, – мать сделала глубокий вдох и попыталась улыбнуться. – Хватит сырость разводить. Давайте лучше пироги есть. Вера старалась.
Она взяла вилку, отломила кусочек пирога, положила в рот. Все смотрели на неё и не знали, что делать. Алина вдруг встала, подошла к матери и обняла её сзади, уткнувшись лицом в седые волосы.
– Прости меня, мамочка, – прошептала она. – Я дура.
– Знаю, дочка, – мать погладила её по руке. – Знаю.
Лера вытерла слёзы и принялась собирать со стола грязные тарелки, чтобы загрузить их в посудомоечную машину, которой здесь не было, и растерянно замерла с тарелками в руках.
– Сюда поставь, в раковину, – подсказала Вера. – Я потом вымою.
Лера кивнула, поставила тарелки, снова села. Михаил достал сигареты и вышел в коридор, к двери, чтобы покурить на лестнице. Вера слышала, как хлопнула входная дверь.
Дождь за окном усилился. Тяжёлые капли били по стеклу, стекали мутными ручьями. В кухне пахло пирогами, коньяком и ещё чем-то горьким, от чего щипало глаза.
Мать сидела во главе стола, прямая и неподвижная, как фарфоровая статуэтка в серванте. И Вера вдруг подумала, что мать сейчас похожа на ту танцовщицу – такая же хрупкая, тонкая и бесконечно ценная. Только никто из них, детей, не знал настоящей цены. Ни той статуэтке, ни материнскому сердцу.
Михаил вернулся с лестницы через десять минут. От него пахло табаком и холодом, хотя на улице было не больше десяти градусов. Он прошёл на кухню, сел на своё место и некоторое время молчал, глядя в пустую тарелку.
Все ждали. Даже Лера перестала всхлипывать и смотрела на мужа с тревогой.
– Мам, – сказал наконец Михаил, и голос у него был хриплый, будто он прокричал весь день, хотя молчал всё это время. – Я не знал. Ты мне веришь?
Нина Петровна кивнула.
– Верю, сынок. Откуда тебе знать, если мы сами молчали.
– Но ты могла сказать, – Михаил поднял на мать глаза. В них была боль и ещё что-то, похожее на обиду. – Все эти годы могла сказать. Я бы... я бы по-другому всё делал. Я бы вам помогал. Дачу бы вернул, нашёл бы тех людей, выкупил обратно.
– Зачем? – мать покачала головой. – Чужое не надо возвращать. Те люди тоже жили там, детей растили. И потом, не в даче дело. Дело в том, что отец хотел тебе помочь. Это был его выбор. И я этот выбор приняла.
– А меня спросить? – вдруг выкрикнул Михаил, и в голосе его зазвенела злость. – Меня кто-нибудь спросил, хочу ли я такой жертвы? Думаете, мне легче жить с мыслью, что я из-за своей учёбы лишил вас всего?
Он встал, заходил по кухне, тесной для его размашистых шагов.
– Вы меня всю жизнь спасали, – продолжал он, не глядя ни на кого. – То от двойки, то от армии, то от нищеты. А я не просил! Я сам хотел всего добиться. Своим горбом. А вы... вы из меня вечного должника сделали.
– Миша, что ты говоришь? – Вера поднялась ему навстречу. – Какой должник? Ты сын. Родители всегда помогают детям.
– Всегда помогают? – Михаил остановился, посмотрел на сестру. – А ты спроси у Алины, помогает ли ей кто-нибудь? Ты спроси, почему она такая, какая есть? Потому что её никто не спасал. Ей просто давали жить, как хочет. А меня спасали. И что в итоге? Я один виноватый. Я всегда виноватый.
Алина дёрнулась, будто её ударили.
– Ты про меня сейчас? – спросила она тихо. – Я тебе мешаю? Я твоя совесть, да?
– А ты не лезь, – отмахнулся Михаил. – Я вообще не про тебя.
– А про кого? – Алина встала, и в глазах у неё снова появился тот колючий блеск. – Про себя, что ли? Ты себя жалеешь? Богатый, успешный, с молодой женой, с деньгами, а жалеешь себя? А я, по-твоему, кто? Я, которая два раза в месяц не знает, чем за квартиру платить?
– Это твой выбор, – жёстко сказал Михаил. – Ты сама так живёшь.
– Мой выбор? – Алина рассмеялась, и смех вышел страшный, надрывный. – А ты знаешь, какой у меня был выбор? Ты хоть раз меня спросил? Ты приезжал раз в год, пил коньяк, хвалился машинами и уезжал. А я здесь с мамой сидела, пока она болела. Я похоронами отца занималась, пока ты в командировках был. Я!
– Алина, не надо, – тихо попросила Вера.
– Надо! – Алина повернулась к ней. – Пусть знает. Пусть все знают. Думаешь, легко мне было? Думаешь, я не хотела, как он, уехать, выучиться, жить красиво? А куда я уеду? Маму одну оставлю? Тебя? Вы же без меня пропадёте. Вера в своей школе с утра до ночи, мама одна в четырёх стенах. А я... я хоть рядом.
– Ты рядом, – кивнул Михаил, и в голосе его появилась насмешка. – Рядом, значит. И что? Помогла? Мама всё так же одна, ты всё так же без денег, Вера всё так же в школе. Великая жертва.
– Заткнись! – крикнула Алина и стукнула кулаком по столу так, что подпрыгнули рюмки. – Заткнись, слышишь? Ты не смеешь так говорить! Ты, который даже на похороны отца опоздал! Ты приехал, когда его уже закопали! Я тебя у входа встречала, помнишь? Ты в чёрном костюме стоял и спрашивал, где здесь можно припарковаться!
– Алина! – мать попыталась встать, но Вера удержала её.
– Пусть говорит, – Михаил вдруг успокоился, сел на стул, положил руки на стол. – Пусть всё скажет. Давай, Алина. Выкладывай всё, что накопилось. Мы же семья, мы должны быть честными.
Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая угроза, что даже Вера, которая знала брата с детства, поёжилась.
Алина замолчала. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на Михаила с ненавистью и отчаянием.
– Чего молчишь? – спросил Михаил. – Я слушаю. Расскажи, какая я сволочь. Расскажи, как я вас всех бросил. Расскажи, как я живу за ваш счёт.
– Ты не за счёт, – тихо сказала Вера. – Ты сам всего добился. Мы знаем.
– Знаете? – Михаил повернулся к ней. – А чего же вы меня тогда всю жизнь виноватым делаете? Тем, что я уехал? Тем, что у меня получилось? Тем, что я не сижу здесь, в этой квартире, и не жду, когда жизнь пройдёт?
Он обвёл рукой кухню, и в этом жесте было столько презрения, что Вера отшатнулась.
– Ты про квартиру? – спросила она тихо. – Про наш дом?
– Про дом, – кивнул Михаил. – Про этот музей. Вы тут живёте, как в прошлом веке. Всё храните, всё помните. А жизнь мимо идёт. Вы её не замечаете.
– Мы по-другому живём, – Вера старалась говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. – Не так, как ты. Но это не значит, что мы неправильно живём.
– А я и не говорю – неправильно, – Михаил устало потёр лицо ладонями. – Я говорю – по-разному. И вы меня за эту разность ненавидите.
– Никто тебя не ненавидит, – вмешалась мать. – Мы тебя любим. Всегда любили.
– Любите? – Михаил горько усмехнулся. – Тогда почему я каждый раз, когда приезжаю, чувствую себя чужим? Почему вы смотрите на меня, как на врага? Вера молчит, Алина язвит, ты, мама, вздыхаешь. А Леру вы вообще за человека не считаете.
Лера подняла голову, посмотрела на свекровь, потом на Веру, потом снова уткнулась в телефон. Она листала ленту, но пальцы дрожали, и видно было, что она не понимает, что делает.
– Лера здесь ни при чём, – сказала мать. – Лера хорошая девочка. Просто молодая ещё, не понимает всего.
– Чего не понимает? – Михаил повысил голос. – Чего такого сложного в вашей жизни она не понимает? Что вы заперлись в четырёх стенах и никого не пускаете? Что вы из каждой вещи идола сделали? Вон, – он ткнул пальцем в сервант, – статуэтка эта. Она же для вас дороже людей. Тронуть нельзя, слова сказать нельзя. А это просто кусок фарфора! Понимаете? Просто кусок глины, который когда-то обожгли и раскрасили.
– Это память об отце, – тихо сказала Вера.
– Память об отце у вас в голове должна быть, а не на полке! – крикнул Михаил. – Отец не в статуэтке был. Он в вас был. В ваших словах, в ваших делах. А вы из всего сделали культ. И живёте в этом культе, как в склепе.
Вера побледнела. Она открыла рот, чтобы ответить, но слов не было. Была только боль, острая и горячая, которая поднималась откуда-то из груди и застилала глаза.
– А ты не смеешь, – вдруг сказала Алина, и голос у неё был странно спокойный. – Ты не смеешь так говорить. Потому что ты не знаешь, как мы жили, когда тебя не было. Ты не знаешь, как Вера ночами не спала, когда мама болела. Как она из школы бежала, чтобы обед сварить. Как она отказывалась от всего, лишь бы быть рядом. А ты... ты приехал, покритиковал и уедешь. А мы останемся.
– Останетесь, – кивнул Михаил. – И будете дальше друг друга жалеть. И меня ненавидеть.
– Мы тебя не ненавидим, – повторила Вера, но голос её прозвучал неуверенно, и она сама это почувствовала.
– А вот я, кажется, начинаю, – вдруг сказала Алина и посмотрела на брата в упор. – Я тебя ненавижу. За то, что ты есть. За то, что у тебя всё получилось, а у меня нет. За то, что ты живёшь, а я существую. За то, что ты приезжаешь и напоминаешь мне, какая я никчёмная.
– Алина! – мать вскочила, но тут же схватилась за сердце и опустилась обратно на стул.
– Мама! – Вера бросилась к ней.
– Всё нормально, – мать отстранила её руку. – Не надо. Пусть говорят. Всё равно когда-то надо было это сказать.
– Я не хочу ничего говорить, – Алина вдруг сникла, села, закрыла лицо руками. – Я хочу, чтобы все ушли. Чтобы оставили меня в покое.
– Мы уйдём, – Михаил встал. – Мы сейчас уйдём. Лера, собирайся.
– Нет! – мать стукнула ладонью по столу. – Никто никуда не пойдёт. Сядь.
Михаил остановился, посмотрел на мать. В её голосе была такая сила, что он не посмел ослушаться. Сел.
– Я сорок лет молчала, – сказала мать тихо. – Сорок лет я слушала, как вы ссоритесь, как вы друг друга терзаете. Думала, перерастёте. Думала, стерпится-слюбится. А вы всё хуже и хуже. Вы уже не брат и сёстры. Вы враги.
– Мама, мы не враги, – попыталась возразить Вера.
– Враги, – отрезала мать. – Хуже врагов. Враги хотя бы уважают друг друга. А вы друг друга презираете. Ты, – она повернулась к Михаилу, – презираешь сестёр за то, что они не такие успешные. Ты, – к Вере, – презираешь брата за то, что он уехал. А ты, – к Алине, – презираешь всех, потому что тебе больно жить.
Она замолчала, перевела дух. В кухне было тихо, только дождь стучал по стеклу да где-то далеко гудела машина.
– Я старая, – продолжала мать. – Мне скоро умирать. И я хочу знать, что вы останетесь людьми. Что вы не растерзаете друг друга после моей смерти. Что вы сможете прийти на могилу вместе, а не поодиночке, чтобы никто не видел.
– Мама, не говори так, – Вера взяла её за руку.
– А как говорить? – мать посмотрела на неё. – Правду надо говорить, пока не поздно. А то потом поздно будет. Поздно, дочка.
Лера вдруг подняла телефон и направила его на стол. Она снимала. Палец её скользил по экрану, приближая то мать, то Алину, то разбитую рюмку, из которой выплеснулся коньяк.
– Ты чего делаешь? – спросил Михаил, заметив это.
– Снимаю, – Лера пожала плечами. – Для истории. У вас тут такое кино...
– Выключи, – сказал Михаил жёстко.
– Да ладно тебе, – Лера не убирала телефон. – Никто не увидит. Я просто для себя.
– Я сказал, выключи.
Лера обиженно поджала губы, но телефон убрала в карман.
– Можно подумать, я врагов снимаю, – пробурчала она. – Просто семья. Обычная семья.
– Не бывает обычных семей, – тихо сказала мать. – Бывают только живые и мёртвые. А мы пока живые. Или уже нет?
Она посмотрела на детей. На Михаила, который сидел с каменным лицом, на Веру, которая гладила её руку, на Алину, которая спрятала лицо в ладонях.
– Я устала, – сказала мать. – Очень устала. Вера, проводи меня в комнату.
Вера поднялась, помогла матери встать. Нина Петровна шла медленно, держась за стену. В дверях она остановилась, обернулась.
– Вы тут не убивайте друг друга, – сказала она. – Я ещё вернусь.
Когда они вышли в коридор, Вера услышала, как Алина всхлипнула, а Михаил что-то резко сказал Лере вполголоса. Но что именно, она не разобрала.
Она уложила мать в кровать, принесла таблетки, налила воды. Мать пила медленно, мелкими глотками, и Вера видела, как дрожит у неё подбородок.
– Ложись, мам, отдыхай, – сказала Вера, поправляя одеяло.
– Вера, – мать поймала её за руку. – Посиди со мной. Не уходи пока.
Вера присела на край кровати. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледные полосы на потолок. Из кухни доносились приглушённые голоса – Алина и Михаил о чём-то спорили, но слов было не разобрать.
– Тяжело тебе с нами, – сказала мать не то спрашивая, не то утверждая.
– Что ты, мам. Всё нормально.
– Не нормально. Я же вижу. Ты как лошадь впряжённая. И школа, и я, и Алина. А себе когда?
– А мне ничего и не надо, – Вера улыбнулась в темноте. – Мне всего хватает.
– Не хватает, – мать вздохнула. – Тебе семьи своей не хватает. Мужа, детей. А ты всё на нас жизнь тратишь.
– Мам, ну что ты начинаешь? – Вера погладила её по руке. – Всё хорошо. Всё будет хорошо.
– Будет, – мать закрыла глаза. – Обязательно будет. Ты иди. Иди, посмотри там, а то они там всё перессорятся опять.
Вера поцеловала мать в лоб, вышла в коридор. Из кухни доносился голос Алины, громкий, истеричный.
– Ты ничего не знаешь! Ты ничего не понимаешь! Ты приехал и учишь нас жить, а сам хоть раз спросил, как я вообще выживаю? Хоть раз?
– А как ты выживаешь? – голос Михаила звучал устало. – Расскажи. Я послушаю.
– А вот так! – Алина, видимо, вскочила, стул грохнул об пол. – Я в долгах как в шелках. Я квартиру снимаю вскладчину с подругой, у которой двое детей. Я работаю на трёх работах, и всё равно не хватает. Я мужиков встречаю таких же нищих, как я сама, и каждый раз думаю – может, этот? А они уходят, потому что я старая и страшная и ничего не могу им дать.
– Алина, успокойся, – это уже Вера вошла на кухню.
– Не успокаивай меня! – Алина повернулась к ней, и лицо у неё было мокрое от слёз. – Я надоела сама себе. Я жить устала. Понимаешь? Жить устала.
– Ты бы замуж вышла, – вдруг сказала Лера, и все посмотрели на неё. – Ну, правда. Мужика нормального нашла, и все проблемы.
– Заткнись, – тихо сказала Алина. – Ты вообще молчи. Ты, которая выскочила замуж за деньги и думаешь, что жизнь удалась.
– Я не за деньги выскочила, – Лера покраснела. – Я Мишу люблю.
– Любишь? – Алина усмехнулась сквозь слёзы. – А что ты про него знаешь? Что он адвокат? Что у него машина хорошая? Ты знаешь, что он по ночам не спит? Что у него язва от нервов? Что он мать навещает раз в год, потому что не может сюда приезжать, его здесь душит всё?
– Алина! – крикнул Михаил.
– А что? Неправда? – Алина повернулась к нему. – Ты сам мне говорил. Помнишь, когда пьяный был, на Новый год? Говорил, что ненавидишь эту квартиру, потому что здесь всё напоминает, какой ты был и каким стал. Говорил?
Михаил молчал. Лера смотрела на него с ужасом.
– Это правда? – спросила она тихо. – Ты ненавидишь этот дом?
– Не ненавижу, – Михаил отвернулся. – Просто... тяжело здесь.
– Тяжело ему, – Алина вытерла слёзы рукавом. – А нам легко? Вере легко? Маме легко? Ты думаешь, мы здесь в раю живём? Мы тут гнием потихоньку. Каждый в своей клетке. Вера в своей школе, мама в своих воспоминаниях, я в своих долгах. А ты приезжаешь и делаешь вид, что ты нам помогаешь.
– Я помогаю, – Михаил повысил голос. – Я деньги даю. Маме даю. И тебе давал, между прочим. Не помнишь?
– Давал, – кивнула Алина. – Тысячу долларов на день рождения. А потом звонил и спрашивал, куда я их потратила. Контролировал. Как ребёнка.
– Я не контролировал. Я просто спросил.
– Спросил, – Алина горько усмехнулась. – Ты всегда спрашиваешь. Ты всегда во всё лезешь. Ты даже сейчас, когда мама чуть не упала, ты не к ней побежал, а сидел здесь и со мной спорил.
– Я думал, с ней Вера.
– Вера, Вера, – передразнила Алина. – Вера у нас за всё отвечает. Вера и мама, и отец, и нянька. А ты только деньги даёшь и советы.
Вера стояла в дверях и слушала. Ей хотелось закричать, чтобы они замолчали, чтобы перестали рвать друг друга на куски. Но крика не было. Была только пустота внутри и странное чувство, что всё это уже было. Тысячу раз. В разных словах, с разными лицами, но всегда одно и то же.
– Хватит, – сказала она тихо, и, как ни странно, её услышали. – Хватит. Вы что, не видите, что делаете? Мама там лежит, у неё сердце, а вы тут... вы тут...
Она не договорила, махнула рукой и вышла в коридор. Села на маленькую скамеечку у двери, где в детстве они все трое обувались, собираясь на прогулку. Вспомнила, как Мишка помогал ей завязывать шнурки, потому что она сама не умела. Как Алина, маленькая, толстая, в розовом комбинезоне, топала ногами и кричала, что хочет на улицу. Как отец стоял в дверях с ключами и улыбался.
Где это всё? Куда ушло?
Из кухни доносились приглушённые голоса. Лера что-то говорила, Михаил отвечал, Алина молчала. Потом снова начался спор, и вдруг Алина закричала так, что Вера подскочила.
– Ах ты тварь! Ты зачем это снимаешь?
Вера вбежала на кухню. Лера стояла у окна с телефоном в руках, а Алина надвигалась на неё, сжав кулаки.
– Ты зачем меня снимаешь? – кричала Алина. – Зачем? Чтобы в интернет выложить? Чтобы все видели, какая я истеричка?
– Я не тебя, – Лера пятилась к подоконнику. – Я просто... я просто снимала, как вы спорите. Для Миши. Чтобы он потом посмотрел и понял, как вы на него наезжаете.
– Дай сюда, – Алина протянула руку.
– Не дам.
– Дай, я сказала!
Алина рванула вперёд, выхватила телефон и с размаху швырнула его об пол. Экран разлетелся вдребезги, осколки брызнули в разные стороны.
– Ты что сделала? – закричала Лера. – Ты с ума сошла? Там же все фотографии! Там всё!
– А мне плевать! – Алина тяжело дышала. – Не смей меня снимать. Не смей!
Михаил вскочил, оттащил Алину в сторону, поднял телефон. Экран был разбит вдребезги, телефон не работал.
– Ты идиотка, – сказал он Алине спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая злость, что даже Вера отступила на шаг. – Ты больная идиотка. Ты понимаешь, что ты наделала?
– А мне всё равно, – Алина вырвалась и выбежала из кухни. Через секунду хлопнула дверь её комнаты.
Лера стояла у окна и плакала. Плакала громко, навзрыд, размазывая слёзы по лицу.
– Это моя мама мне телефон подарила, – всхлипывала она. – На день рождения. Я его два года всего. Там фотки с нашей свадьбы. Там всё...
– Купим новый, – Михаил обнял её за плечи. – Купим, успокойся.
– Не надо мне новый! Мне тот нужен! Там фотки, там память!
– Память, – горько усмехнулась Вера. – Все о памяти говорят. А память – она вот так раз – и вдребезги.
Она вышла из кухни, прошла в свою комнату, закрыла дверь. Легла на кровать, уставилась в потолок. С кухни доносился плач Леры и глухой голос Михаила. Из маминой комнаты – тишина. Из Алининой – тоже тишина.
Где-то за стеной лаяла собака, всё та же, что и днём. Дождь стучал по подоконнику, затекал в щель между рамами, оставлял мокрые следы на дереве.
Вера закрыла глаза и попыталась вспомнить, когда они в последний раз были счастливы все вместе. Не вспомнила.
Вера не помнила, сколько пролежала так, глядя в потолок. За стеной постепенно стихли голоса. Лера перестала плакать, Михаил больше не гремел посудой. Где-то хлопнула дверь в комнату, которую когда-то занимал Мишка, и наступила тишина.
Часы в коридоре пробили одиннадцать. Вера вздохнула, поднялась, поправила сбившуюся кофту и вышла в коридор. В квартире было темно и тихо. Из-под двери матери пробивалась узкая полоска света. Вера постояла, прислушиваясь, и уже хотела идти на кухню убирать остатки ужина, как вдруг услышала тихий голос:
– Вера, зайди.
Она толкнула дверь. Мать лежала на кровати, укрытая старым шерстяным одеялом. Лицо у неё было бледное, глаза запали, но смотрела она ясно и спокойно.
– Приляг рядом, – мать подвинулась, освобождая место на широкой кровати, где когда-то спала с отцом. – Поговорить надо.
Вера разулась, легла поверх одеяла, повернулась к матери. Так они лежали в детстве, когда Вера боялась грозы или просто хотела тепла.
– Ты как, мам? – спросила Вера тихо. – Сердце не болит?
– Сердце у меня давно болит, – мать усмехнулась. – Не в том дело. Ты слушай. Я тебе рассказать должна то, что никому ещё не говорила.
Вера насторожилась. В голосе матери звучало что-то новое, какая-то давняя, выстраданная решимость.
– Помнишь статуэтку? – спросила мать. – Танцовщицу эту?
– Помню, конечно. Папа подарил.
– Подарил, – мать кивнула. – Только не просто так. Он мне её дарил каждый раз, когда виноватый был.
Вера приподнялась на локте, посмотрела на мать.
– В каком смысле?
– В прямом, – мать вздохнула глубоко, будто перед прыжком в воду. – Изменял он мне, Вера. Не один раз. И каждый раз после этого дарил что-нибудь. То цветы, то посуду, то статуэтки. А эту, танцовщицу, подарил, когда я узнала про ту, последнюю.
Вера молчала. Она смотрела на мать и не узнавала её. Все эти годы мать была для неё образцом верности, примером настоящей любви. Она рассказывала, как они с отцом познакомились, как он за ней ухаживал, как они прожили сорок лет душа в душу. И вдруг такое.
– Ты не понимаешь, – мать словно прочитала её мысли. – Я и сама не понимала сначала. Думала, уйду. Думала, развода потребую. А потом посмотрела на вас, на Мишку маленького, на тебя, на Алину, которая только родилась, и поняла: не могу. Не могу семью развалить. Простила.
– И ты молчала? – Вера села на кровати, обхватила колени руками. – Все эти годы молчала?
– А кому сказать? – мать горько усмехнулась. – Тебе? Маленькой ещё была. Потом выросла, а язык не поворачивался. Думала, зачем тебе знать? Отца ты любила, он для тебя героем был. Вот пусть героем и остаётся.
– Он и остался, – тихо сказала Вера.
– Остался, – согласилась мать. – Потому что я всё сделала, чтобы вы его таким видели. А он... он потом исправился. Последние лет пятнадцать жил как надо. Вину свою замаливал. Я простила по-настоящему, не для виду. Только память осталась. Вот в этих статуэтках, – она кивнула в сторону серванта, хотя из комнаты его не было видно. – В каждой по кусочку моей боли.
Вера молчала, переваривая услышанное. В голове не укладывалось: отец, который учил её верности, который ругал Мишку за то, что тот девчонок меняет, который наставлял Алину, чтобы головой думала, – и вдруг такое.
– Зачем ты мне сейчас говоришь? – спросила Вера наконец.
– Затем, что умирать скоро, – мать сказала это просто, как о чём-то обыденном. – Не сегодня, не завтра, но скоро. И ты должна знать правду. Не про отца только. Про всё.
Она помолчала, собираясь с мыслями, потом продолжала:
– Ты думаешь, почему я дачу продавать не разрешила, когда вы маленькие были? Почему мы там каждое лето жили? Потому что это было моё. Моё, понимаешь? Я там счастливая была. А отец её продал, чтобы Мишку выучить. Я не спорила. Понимала – надо. Но внутри у меня всё оборвалось. Как будто последнее, что у меня было, отняли.
– Мам, прости, – Вера взяла её за руку. – Мы не знали.
– Не знали, – кивнула мать. – И хорошо, что не знали. А теперь знаешь. И ещё кое-что знай.
Она осторожно высвободила руку, отвернулась к тумбочке, открыла ящик и достала что-то маленькое, завёрнутое в бархатную тряпочку.
– Вот, – мать протянула свёрток Вере. – Посмотри.
Вера развернула ткань и ахнула. На ладони лежала старинная брошь – тонкая филигрань, мелкие камни, которые тускло мерцали даже в полумраке комнаты.
– Это ещё от моей бабки, – сказала мать. – От дворянки. Она после революции всё потеряла, только это успела спрятать. Матери моей передала, та – мне. Я её всю жизнь берегла. Даже в самые трудные годы не продала.
– Но почему? – Вера подняла глаза на мать. – Когда мы голодали, когда денег не было, почему ты...
– А затем, что это не просто украшение, – перебила мать. – Это мой стержень. Знала, что если совсем припрет – не пропадём. Есть у меня заначка, есть что передать дальше. А когда вы выросли, так и осталась лежать. Как память о том, что я не нищая. Что я, может, и жила в коммуналке, а кровь во мне – графская.
Она взяла брошь из рук Веры, повертела в пальцах.
– Я её в статуэтку прятала, – сказала мать. – В ту самую, танцовщицу. У неё постамент пустой внутри, если знать, как открыть. Отец не знал. Никто не знал. Только я.
Вера смотрела на брошь и не могла поверить. Все эти годы, пока они спорили о деньгах, пока Алина занимала до зарплаты, пока Вера считала копейки до получки, у матери было это. Целое состояние, наверное.
– Сколько она стоит? – спросила Вера.
– Много, – мать усмехнулась. – Я приценивалась как-то, лет десять назад. Сказали, тысяч двести, если с умом продать. А сейчас, наверное, и все пятьсот. Камни настоящие, работа старинная. Но не в деньгах дело.
Она завернула брошь обратно в бархат и протянула Вере.
– Возьми. Теперь это твоё.
– Мама, что ты? – Вера отшатнулась. – Зачем? Я не возьму.
– Возьми, – твёрдо сказала мать. – Я так решила. Ты старшая, ты и храни. И ещё потому, что ты одна из них, – она кивнула в сторону стены, за которой были комнаты Михаила и Алины, – не продашь, не пропьёшь, не потеряешь. Ты – корень. А корень должен быть крепким.
Вера взяла свёрток, сжала в ладони. Брошь чувствовалась сквозь ткань – твёрдая, тяжёлая, настоящая.
– А им? – спросила она. – Мишке, Алине?
– Им другое, – мать откинулась на подушку, прикрыла глаза. – Им я при жизни отдала всё, что могла. Мишке – образование, веру в себя. Алине – свободу, пусть и дорогой ценой. А тебе – правду. И это, – она кивнула на свёрток. – Ты распорядишься, когда время придёт.
– Какое время?
– Когда меня не станет, – просто сказала мать. – Тогда и решишь. Может, продашь, поделишь. Может, себе оставишь. Может, Алине отдашь, чтобы квартиру купила. Может, Мишке, чтобы не чувствовал себя должником. Твоё право. Ты старшая, ты и решать.
Вера спрятала брошь в карман кофты. Сидела, сжимая край одеяла, и пыталась осмыслить всё, что услышала.
– Мам, а про отца... – начала она.
– Что про отца? – мать открыла глаза.
– Ты его простила? Правда простила?
Мать долго молчала. За окном завывал ветер, где-то на улице залаяла собака, хлопнула дверь подъезда. Потом она заговорила, и голос её был тих и ровен:
– Понимаешь, дочка, простить – это не значит забыть. Это значит перестать носить в себе камень. Я его носила долго. Года три, наверное. А потом смотрела на него, на то, как он с вами возится, как по ночам встаёт к Алине, когда она плакала, как Мишку на рыбалку таскает, как тебе задачки по математике решает... и камень стал легче. А потом и совсем исчез. Я его не за измены полюбила. Я его за другое полюбила. За то, что он был хорошим отцом. За то, что умел просить прощения. За то, что всю жизнь потом старался мне счастье дать. Разве этого мало?
– Мало, – вырвалось у Веры. – Измена – это предательство.
– Деточка, – мать погладила её по голове, как в детстве. – Жизнь длинная. В ней всего много. И предательства, и прощения, и боли, и радости. Ты думаешь, у тебя в жизни не будет ничего такого, за что тебе будет стыдно? Будет. Обязательно будет. Все мы люди. Все ошибаемся. Главное – уметь признавать ошибки и уметь прощать. Иначе жить нельзя. Иначе озвереешь.
Вера молчала. Она смотрела на мать и видела её впервые по-настоящему. Не просто маму, которая всегда была рядом, всегда заботилась, всегда знала, что делать. А живого человека, со своей болью, со своими тайнами, со своей силой.
– Я тебе ещё вот что скажу, – мать повернулась на бок, чтобы лучше видеть Веру. – Ты на Алину не сердись. Она не со зла. Она от боли так. Ей тяжело живётся, а сил мало. Она себя не нашла. И не найдёт, наверное, никогда. Но она своя. Кровь.
– Я не сержусь, – тихо сказала Вера. – Я за неё боюсь.
– И за Мишку бойся, – продолжала мать. – Он с виду крепкий, а внутри надломленный. Он всю жизнь доказывает, что он лучше, что он достоин. А кому доказывает? Нам? Себе? Отцу, которого нет? Он устал, Вера. Он очень устал. И Лерка эта... она ему не помощница. Она ребёнок. Ей от жизни игрушки нужны, а не муж с язвой и бессонницей.
– А что делать? – спросила Вера. – Как им помочь?
– Никак, – мать вздохнула. – Не лезь. Они сами должны. Ты только будь рядом. Когда позовут – приходи. Когда не позовут – не навязывайся. И молись, если умеешь. Я вот молюсь. Каждый вечер. За вас всех.
Вера вдруг почувствовала, как глаза защипало. Она давно не плакала, years, наверное, с похорон отца. А тут слёзы подступили сами, горячие и солёные.
– Мамочка, – прошептала она и прижалась к матери.
– Тише, тише, – мать гладила её по голове. – Всё будет хорошо. Я же с вами. Пока я с вами, всё будет хорошо.
Они лежали так долго, в темноте, под шум дождя за окном. Вера плакала беззвучно, уткнувшись в материнское плечо, и чувствовала, как уходит напряжение последних часов, как отпускает боль и обида.
– А знаешь, – вдруг сказала мать, – я ведь эту квартиру тоже не просто так берегу. Не потому, что старая и привычная. А потому, что здесь каждая стена вас помнит. Вот здесь, – она показала на угол у двери, – ты в три года стояла и требовала, чтобы тебе куклу купили. А вот здесь, – на подоконник, – Мишка уроки учил, всё в окно смотрел, мальчишек во дворе считал. А Алина здесь, на этом полу, сидела и в куклы играла, целые города строила. Как это выбросить? Как переехать в другую квартиру, где ничего этого нет?
– Никак, – согласилась Вера.
– Вот и я о том же. Пусть уж всё остаётся как есть. А после меня... после меня делайте что хотите. Продавайте, меняйте, выбрасывайте. Меня уже не будет. Мне всё равно.
– Не говори так, мам.
– Говорю, потому что правда, – мать вздохнула. – Я своё отжила. Теперь ваша очередь. Вы теперь старшие. Вы теперь за всё отвечаете.
В селе тишина пробили часы в коридоре. Двенадцать ударов, тяжёлых и медленных.
– Поздно уже, – сказала мать. – Иди спи. Утро вечера мудренее.
– А ты?
– А я ещё полежу. Подумаю.
Вера поднялась, поправила одеяло, поцеловала мать в лоб.
– Спокойной ночи, мамочка.
– Спокойной ночи, дочка. И помни: я тебе сказала. Брошь теперь твоя. И тайна моя теперь твоя. Храни, как умеешь.
Вера вышла в коридор, прикрыла дверь. Постояла, прислушиваясь. В квартире было тихо. Из-под двери Михаила света не было, из-под Алининой – тоже. Только на кухне горела лампочка, оставленная для неё.
Она прошла на кухню, села за стол. Достала из кармана бархатный свёрток, развернула. Брошь лежала на ладони, переливалась камнями в тусклом свете. Красивая. Старая. Чужая почти.
Вера долго смотрела на неё, потом завернула обратно, спрятала в карман. Подошла к серванту, открыла стеклянную дверцу, взяла в руки фарфоровую танцовщицу. Та была тёплой от её рук. Вера повертела статуэтку, нашла едва заметный шов на постаменте, нажала – и крышечка отщелкнулась. Внутри было пустое пространство, ровно такое, чтобы спрятать брошь.
Она положила свёрток внутрь, закрыла крышку. Поставила статуэтку на место. Та стояла на полке, всё такая же хрупкая и беззащитная, и никто бы не догадался, какую тайну она хранит.
Вера выключила свет и пошла в свою комнату. В коридоре, проходя мимо материной двери, остановилась, прислушалась. Тихо. Мать, наверное, уже спала.
Она вошла к себе, легла на кровать и долго смотрела в потолок, слушая, как за стеной всё так же воет ветер и шумит дождь. Мысли путались, усталость брала своё. И в какой-то момент Вера провалилась в сон – тяжёлый, без сновидений, как в чёрную яму.
Ей показалось, что спала она всего минуту, но когда открыла глаза, за окном уже серел рассвет. Дождь кончился, небо очистилось, и первые лучи солнца пробивались сквозь мокрые стёкла.
Вера села на кровати, прислушалась. В квартире было тихо, но тишина эта была какая-то настороженная, будто все замерли в ожидании.
Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Дверь в комнату Михаила была открыта. Вера заглянула – комната пуста, постель не разобрана, на стуле висит пиджак, на полу стоит чемодан. Не уехали. Значит, где-то здесь.
Она прошла на кухню и остановилась на пороге.
Михаил сидел за столом с чашкой остывшего чая. Перед ним лежал конверт, плотный, бумажный. Лера стояла у окна, отвернувшись, и смотрела на улицу. Алина сидела в углу, сжавшись в комок, и вид у неё был такой, будто она не спала всю ночь.
– Доброе утро, – тихо сказала Вера.
Все повернулись к ней. И по их лицам она поняла: что-то случилось. Что-то важное. То, что изменит всё.
Вера стояла на пороге кухни и смотрела на них. Михаил сидел сгорбившись, локти на столе, голова опущена. Лера у окна, всё ещё вчерашнем платье, мятом и несвежем. Алина в углу, на маленькой табуретке, которую обычно используют, когда чистят картошку, – сидела, обхватив себя руками, и мелко дрожала.
– Что случилось? – спросила Вера, хотя уже знала: случилось что-то непоправимое.
Михаил поднял голову. Глаза у него были красные, не то от бессонницы, не то от слёз. Вера никогда не видела брата таким.
– Мама... – начал он и замолчал.
Вера почувствовала, как сердце проваливается куда-то вниз, в самую глубину, где холодно и пусто.
– Что мама?
– Спит, – быстро сказала Алина. – Я заходила. Спит. Дышит ровно.
Вера выдохнула. Не сразу поняла, что задержала дыхание.
– А чего вы тогда сидите как на похоронах? – спросила она и сама испугалась своего голоса – резкого, злого.
– Мы разговаривали, – Михаил подвинул к себе конверт, который лежал на столе. – Решили кое-что.
Он протянул конверт Вере. Она взяла, заглянула внутрь – пачка денег, плотная, увесистая.
– Это что?
– Здесь сто тысяч, – сказал Михаил. – Я вчера снял, на подарок маме думал, но не пригодилось. Кофемашина уже была. Вот. Хочу оставить. На ремонт или на что скажете.
Вера смотрела на конверт и не понимала.
– Ты уезжаешь?
– Уезжаем, – кивнул Михаил. – Лера билеты взяла, на вечерний поезд. Нам завтра на работу.
– Как на работу? – Вера всё ещё не понимала. – Сегодня же воскресенье. И потом, вы только приехали.
– Лучше уехать сейчас, – тихо сказала Лера, не оборачиваясь от окна. – Чтоб не наговорить друг другу лишнего.
Вера посмотрела на неё. Лера стояла, вцепившись руками в подоконник, и плечи у неё вздрагивали.
– Алина, – повернулась Вера к сестре, – а ты?
– А я остаюсь, – Алина подняла на неё глаза. В них была такая усталость, что Вера испугалась. – Куда я поеду? Мне и здесь хорошо.
– Здесь?
– Ну, не здесь, – Алина мотнула головой. – Вообще. Я вчера думала всю ночь. Думала, что я за человек, если даже родные от меня шарахаются. Думала, почему я такая злая. И знаешь, поняла.
– Что поняла?
– Что завидую, – просто сказала Алина. – Всем завидую. Вам с Мишкой – что вы нужны. Маме – что она сильная. Лерке – что она молодая и глупая и ей всё легко. Даже отцу покойному завидую, что он умер и ему ничего не надо.
– Алина, – Вера шагнула к ней, – не смей так говорить.
– А что такого? – Алина отстранилась. – Я правду говорю. Я завидую и злюсь. И от этого все вокруг плохие. А на самом деле плохая я. Одна я.
Она замолчала, отвернулась. В кухне стало тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая секунды.
Михаил кашлянул, поднялся, подошёл к Вере, взял её за локоть, отвёл в сторону, к двери.
– Вера, я вот что хочу сказать, – заговорил он тихо, чтобы не слышали остальные. – Ты на меня не сердись. Я знаю, я много чего наговорил вчера. Про статуэтку эту, про память. Я не то имел в виду.
– А что ты имел в виду? – спросила Вера, глядя ему в глаза.
– Я не знаю, – Михаил потёр лицо ладонями. – Я сам запутался. Я всю жизнь думал, что если уеду, если стану успешным, если всего добьюсь, то буду счастлив. А я не счастлив. Я вообще не помню, когда был счастлив последний раз. Может, в детстве, когда мы на даче все вместе были. А потом дачу продали, и всё пошло наперекосяк.
– Дачу продали ради тебя, – напомнила Вера.
– Знаю, – кивнул Михаил. – И это хуже всего. Если бы я знал тогда, я бы ни за что не взял эти деньги. Я бы сам поступил, сам бы пробивался. А теперь я всю жизнь буду думать, что из-за меня вы все лишились чего-то важного.
– Ты не лишал, – Вера взяла его за руку. – Папа сам решил. Он тебя любил.
– Любил, – горько усмехнулся Михаил. – А я его предал. Тем, что не был рядом, когда он болел. Тем, что на похороны опоздал. Тем, что редко приезжал. Я плохой сын, Вера. Плохой брат. Плохой муж, наверное, тоже.
– Миша...
– Нет, ты послушай, – перебил он. – Я всё понял сегодня ночью. Пока сидел здесь один. Думал, как дальше жить. И знаешь что решил?
– Что?
– Буду приезжать чаще. Не раз в год, а раз в месяц, если получится. И не один, с Леркой. Пусть она привыкает, пусть учится. Она не плохая, она просто другая. Вырастет – поймёт.
– Вырастет, – повторила Вера и улыбнулась. – Ты её любишь?
– Люблю, – Михаил тоже улыбнулся, впервые за этот день. – Представляешь, дурак старый, а люблю. Она меня держит. Без неё я бы давно уже развалился.
– Тогда береги её, – сказала Вера. – И не смей приезжать раз в месяц. Приезжай, когда сможешь. Мы никуда не денемся.
Они обнялись. Коротко, по-мужски, но Вера чувствовала, как дрожит брат. Или это у неё самой дрожат руки?
Из кухни донесся голос Леры:
– Миш, нам собираться пора. Поезд в шесть, а ещё вещи в гостинице забрать.
– Иду, – откликнулся Михаил.
Он выпустил Веру, подошёл к столу, взял конверт с деньгами, сунул ей в руки.
– Это бери. На мамины нужды. Или на что хотите. Я позвоню.
– Подожди, – Вера остановила его. – А Алина? Ты с ней попрощаешься?
Михаил помялся, но вернулся на кухню. Подошёл к Алине, которая так и сидела в углу, и протянул руку.
– Алина, прости меня, – сказал он. – Я дурак.
Алина подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала и обняла его сама, прижалась лицом к его груди.
– Ты не дурак, – сказала она глухо. – Ты просто такой же, как мы все. Сломанный.
Михаил гладил её по голове, и Вера видела, как у него самого глаза на мокром месте.
– Я тебе помогу, – сказал он тихо. – С работой помогу, с деньгами. Только ты держись. Ладно?
– Ладно, – кивнула Алина, не поднимая головы.
Лера стояла у двери с сумкой в руках и смотрела на них. Потом подошла к Алине, тронула за плечо.
– Алина, я тоже прости, – сказала она. – Я дура молодая. Не со зла я. Правда.
Алина оторвалась от Михаила, посмотрела на Леру. Помолчала, потом кивнула.
– Бывает, – сказала она. – Ты держись его. Он хороший. Только тяжёлый.
– Знаю, – Лера улыбнулась сквозь слёзы. – Я справлюсь.
Они ушли. Вера стояла в прихожей, слушала, как затихают шаги на лестнице, как хлопает дверь подъезда внизу. Потом вернулась на кухню.
Алина сидела за столом, крутила в руках пустую чашку.
– Поесть хочешь? – спросила Вера.
– Не хочу, – Алина покачала головой. – Я пойду к себе. Посплю немного.
– Иди, – Вера кивнула. – Я маму покормлю, когда проснётся.
Алина встала, пошла к двери. У порога остановилась, обернулась.
– Вер, а ты сильная, – сказала она. – Я всегда тебе завидовала. Тому, как ты всё держишь. И маму, и квартиру, и нас всех. Как у тебя получается?
– Не знаю, – честно ответила Вера. – Просто надо. А если надо – значит, получается.
Алина кивнула и вышла.
Вера осталась одна. Она убрала со стола, вымыла посуду, протёрла поверхности. Деньги Михаила положила в ящик комода, под бельё. Брошь в статуэтке – на место. Всё делала механически, не думая, только чтобы занять руки.
Часа через два из спальни донеслось движение. Вера пошла к матери.
Нина Петровна сидела на кровати, причёсывала волосы перед маленьким зеркальцем.
– Проснулась, мам? – Вера присела рядом. – Как ты?
– Нормально, – мать повернулась к ней. – А где все?
– Миша с Лерой уехали. Им на работу завтра. Алина спит.
– Уехали, – мать вздохнула. – Ну и ладно. Может, так и лучше.
– Мам, он деньги оставил. Сто тысяч. На ремонт.
– На ремонт, – усмехнулась мать. – А ремонт-то зачем? Мне и так хорошо. Ты себе возьми. Или Алине отдай.
– Я положу. Потом решим.
Мать помолчала, глядя в окно. Потом сказала, не оборачиваясь:
– Вера, ты прости меня за вчерашнее. За откровения мои. Не надо было тебе этого знать.
– Надо, мам. Ты правильно сделала, что сказала. Я теперь хоть понимаю, откуда всё.
– Что – всё?
– Всё, – повторила Вера. – И про Мишку понимаю, и про Алину, и про себя.
Мать кивнула, взяла её за руку.
– Ты главное помни: я тебя люблю. И их люблю. Всех. Даже когда злюсь. Даже когда они меня доводят. Люблю.
– Я знаю, мам.
Они сидели молча, держась за руки. Солнце поднималось выше, заливало комнату золотистым светом. Дождь кончился, и за окном было чистое, промытое небо.
– Пойду чай поставлю, – сказала Вера. – Ты с чем будешь? С мёдом или с вареньем?
– С мёдом, – ответила мать. – Отец всегда с мёдом любил.
Вера улыбнулась и вышла в коридор. Проходя мимо серванта, остановилась, посмотрела на фарфоровую танцовщицу. Та стояла на своём месте, тонкая, изящная, и в утреннем свете казалась почти живой.
Вера протянула руку, погладила её по фарфоровой головке.
– Храни, – прошептала она. – Храни нас всех.
И пошла на кухню ставить чайник.
Через час, когда мать позавтракала и снова легла отдыхать, а Алина всё ещё спала, в дверь позвонили. Вера удивилась – никого не ждали. Пошла открывать.
На пороге стоял мужчина. Лет пятидесяти, невысокий, в простом тёмном пальто, с потрёпанной сумкой в руках. Лицо у него было усталое, глаза красные, будто он не спал всю ночь или много плакал.
– Вам кого? – спросила Вера, вглядываясь в незнакомца.
– Вы Вера? – спросил он тихо. Голос у него был низкий, хрипловатый.
– Да, я Вера. А вы кто?
Мужчина помялся, переступил с ноги на ногу, потом поднял на неё глаза, и в них было столько отчаяния и надежды одновременно, что Вера отступила на шаг.
– Меня зовут Виктор, – сказал он. – Я... я ваш брат.
– Что? – Вера не поверила своим ушам. – Какой брат? У меня нет брата, кроме Михаила.
– Сводный, – быстро поправился он. – Сводный брат. По отцу. Наш отец... он был женат до вашей мамы. Мы только недавно нашли друг друга через архив. Я не знал, что он умер... Можно войти?
Вера стояла, вцепившись в дверной косяк, и не могла пошевелиться. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Отец? Женат до мамы? Этого не может быть. Этого просто не может быть.
– Погодите, – сказала она хрипло. – Вы не ошиблись? Нашего отца звали...
– Виктор Петрович, – перебил он. – Я знаю. Я его сын. У меня есть документы, фотографии. Я всё могу показать.
Он полез в сумку, достал потрёпанный конверт, протянул Вере. Она взяла, но руки тряслись так, что она не могла открыть.
– Заходите, – сказала она наконец, отступая в сторону. – Заходите, ради бога.
Виктор перешагнул порог, огляделся. Вера видела, как он смотрит на стены, на фотографии, на старую вешалку в прихожей – смотрит жадно, будто пытается запомнить каждую мелочь.
– Здесь, – сказал он тихо. – Здесь он жил.
– Да, – Вера кивнула. – Здесь.
Она провела его на кухню, усадила за стол. Сама села напротив. Конверт лежал перед ними, нераспечатанный.
– Рассказывайте, – сказала Вера. – Только по порядку. Я ничего не понимаю.
Виктор вздохнул, провёл рукой по лицу, будто собираясь с силами.
– Я сам недавно узнал, – начал он. – Всю жизнь думал, что мой отец погиб на войне. Мать так говорила. А недавно она умерла, и я нашёл письма. Старые письма, сороковых годов. Оказалось, что отец не погиб. Он просто ушёл к другой женщине. К вашей матери.
– К нашей матери? – переспросила Вера.
– Да. Они встретились после войны, полюбили друг друга. А моя мать осталась одна с маленьким ребёнком. Со мной. Она так и не вышла замуж больше. Всю жизнь одна.
Вера молчала. Она смотрела на этого чужого человека и пыталась найти в нём что-то от отца. Может, разрез глаз? Может, линию подбородка?
– Я нашёл архив, – продолжал Виктор. – Нашёл запись о браке. Вашего отца и моей матери. Они прожили вместе три года. Потом развелись. А через год он женился на Нине Петровне. На вашей маме.
– Вы хотите сказать, что наш отец... бросил вас? Бросил вашу мать?
– Хочу сказать, что у него была другая жизнь до вас, – Виктор поднял на неё глаза. – И в той жизни был я. Я не виню его. Время было тяжёлое, послевоенное. Может, по-другому не получалось. Но я хотел... я хотел увидеть, где он жил. Увидеть его семью. Может, познакомиться.
Он замолчал, опустил голову. Вера смотрела на него и не знала, что делать. Сказать маме? Не говорить? Выгнать? Оставить?
В коридоре послышались шаги. Вера обернулась – на пороге кухни стояла мать. Бледная, в халате, с дрожащими губами.
– Кто это? – спросила она тихо.
Виктор встал. Они смотрели друг на друга через всю кухню, и Вера видела, как у матери на глазах выступают слёзы.
– Вы... – начала мать и замолчала.
– Я Виктор, – сказал он. – Сын Виктора Петровича. Вашего мужа. От первого брака.
Мать пошатнулась, схватилась за стену. Вера бросилась к ней, подхватила под руку.
– Мама, сядь. Сядь, ради бога.
Она усадила мать на стул, сама встала рядом, готовая подхватить, если та упадёт.
– Ты знала? – спросила Вера. – Ты знала, что у отца была семья?
Мать молчала долго. Потом кивнула, едва заметно.
– Знала, – сказала она чуть слышно. – Он рассказал, когда мы поженились. Сказал, что была жена, что есть сын. Но он их оставил. Говорил, что не сложилось, что разошлись. Я не расспрашивала. Думала, зачем прошлое ворошить.
– И ты никогда не хотела их найти? – спросила Вера.
– Хотела, – мать подняла на неё глаза. – Особенно когда вы маленькие были. Думала, может, брат у вас есть, может, ему помощь нужна. Но отец не разрешал. Говорил, не надо, пусть живут своей жизнью. Я и не стала.
Она повернулась к Виктору. Тот стоял, не двигаясь, сжимая в руках свою потрёпанную сумку.
– Ты на него похож, – сказала мать. – Очень. Особенно глаза. У него такие же были. Серые, с крапинками.
– Мать говорила, – кивнул Виктор. – Говорила, что я в отца пошёл.
– Прости нас, – вдруг сказала мать. – Прости, что не искали. Что не знали. Что ты один рос.
– Я не один, – Виктор покачал головой. – У меня мать была. Хорошая мать. Она всё сделала, чтобы я не чувствовал себя брошенным.
– Она умерла?
– Недавно. Полгода назад. Я квартиру разбирал и нашёл письма. И решил... решил найти. Хотя бы посмотреть.
Мать кивнула, вытерла слёзы рукавом халата.
– Садись, – сказала она. – Садись, Виктор. Чай будешь?
– Буду, – он улыбнулся, и улыбка у него была робкая, детская почти. – Спасибо.
Вера налила чай, поставила перед ним пирог, вчерашний, но ещё свежий. Виктор ел молча, изредка поднимая глаза на мать и на Веру.
– А где остальные? – спросил он. – У вас же ещё дети есть?
– Есть, – ответила Вера. – Сын, Михаил. Он вчера уехал. И дочка, Алина. Она спит, не будем будить.
– Не надо, – быстро сказал Виктор. – Я не хочу никого тревожить. Я просто зашёл... посмотреть.
– Ты надолго в Москву? – спросила мать.
– Я здесь живу, – ответил он. – Работаю на заводе, слесарем. Жена есть, двое детей. Взрослые уже, сами с семьями.
– Слесарь, – повторила мать. – Хорошая профессия. Отец твой тоже руки имел золотые. Всё в доме сам делал.
Виктор кивнул, допил чай, поставил чашку.
– Мне, наверное, пойти уже, – сказал он, поднимаясь. – Я всё узнал, что хотел. Спасибо вам.
– Подожди, – мать встала, подошла к нему. – Ты куда пойдёшь? Оставайся. Хотя бы на час. Поговорим. Расскажешь о себе. Мы же родня, выходит.
Виктор посмотрел на неё, и в глазах у него снова блеснули слёзы.
– Родня, – повторил он тихо. – Я всю жизнь мечтал, что у меня есть родня. А теперь... теперь не верится.
– Правда, оставайтесь, – сказала Вера. – Я ещё пирог разогрею. Алина проснётся, познакомитесь.
Он сел обратно. Вера поставила чайник, достала из серванта чистую чашку. Мать сидела напротив Виктора и смотрела на него, не отрываясь, будто боялась, что он исчезнет.
– Рассказывай, – попросила она. – Как жил, как вырос. Всё рассказывай.
И Виктор начал рассказывать. Про детство без отца, про мать, которая работала на двух работах, про школу, про завод, про жену, которую встретил в молодости и до сих пор любит. Говорил тихо, иногда сбиваясь, иногда замолкая, будто подбирая слова.
Вера слушала и смотрела на него. В его лице, в жестах, в манере теребить пуговицу на пальто было что-то до боли знакомое. Отцовское. То, что она помнила с детства.
В коридоре скрипнула дверь, и на пороге появилась Алина. Заспанная, взлохмаченная, в старой футболке.
– Вер, я чайник постав... – начала она и замолчала, увидев чужого человека. – Ой. А вы кто?
– Это Виктор, – сказала Вера. – Наш... наш брат.
– Чего? – Алина вытаращила глаза. – Какой брат?
– Сводный, – пояснила мать. – От отца. От первого брака.
Алина стояла, открыв рот, и переводила взгляд с Веры на мать, с матери на Виктора.
– Ничего себе, – сказала она наконец. – Ничего себе у нас семейка.
Виктор поднялся, протянул ей руку.
– Здравствуй, Алина. Я не помешал? Может, уйти?
– Да сиди ты, – Алина махнула рукой. – Куда идти-то? Раз пришёл, сиди. Чай пить будем.
Она плюхнулась на стул, налила себе чаю, отрезала пирога. Смотрела на Виктора с любопытством, без вчерашней злости.
– А ты кем работаешь? – спросила она.
– Слесарем.
– Слесарем? – Алина усмехнулась. – А Мишка у нас адвокат. Богатый. Уехал уже. А Вера училка. А я никто. Так, болтаюсь.
– Не болтаешься, – строго сказала мать. – Работаешь.
– Работаю, – согласилась Алина. – Только денег всё равно нет.
– Деньги не главное, – тихо сказал Виктор. – Главное, что вы есть. Все вместе. Я вот один рос, без братьев, без сестёр. Тяжело.
Алина посмотрела на него, и взгляд её смягчился.
– Тяжело, – повторила она. – Это ты верно сказал.
Они сидели на кухне вчетвером – мать, Вера, Алина и Виктор. За окном светило солнце, высушивая последние лужи после вчерашнего дождя. В серванте, на полке, стояла фарфоровая танцовщица, храня свою тайну. В комнате, на стене, висели фотографии отца – молодого, весёлого, с детьми на руках.
– А на отца ты похож, – сказала вдруг Алина, разглядывая Виктора. – Прямо вылитый. Вер, правда?
– Правда, – кивнула Вера. – Я тоже заметила.
Виктор улыбнулся, и в улыбке этой было столько счастья, что у Веры защипало глаза.
– Спасибо вам, – сказал он. – Спасибо, что приняли. Я не надеялся даже.
– А чего не надеяться? – мать погладила его по руке. – Ты свой. Кровь.
– Кровь, – повторил Виктор. – Всю жизнь мечтал услышать это слово.
Вера посмотрела на часы. Было уже за полдень. За окном город шумел, жил своей обычной жизнью. А здесь, на старой кухне, начиналась жизнь новая – с новым человеком, с новой тайной, с новой надеждой.
– Ну что, – сказала она, вставая. – Будем знакомиться заново. Виктор, рассказывай дальше. Мы слушаем.
И Виктор рассказывал. А они слушали – мать, Вера, Алина. И впервые за долгое время в этой квартире было тихо и мирно. Потому что правда, какой бы горькой она ни была, всегда лучше лжи. И потому что семья – это не те, у кого одна кровь. А те, кто готов принять тебя таким, какой ты есть. Даже если ты пришёл с порога спустя пятьдесят лет.