Марина поставила на стол три тарелки с борщом и замерла, глядя на пустой стул. Опять забыла. Их теперь только двое — она и Глеб. Третья тарелка лишняя.
— Мам, ты чего застыла? — окликнул её сын, заходя на кухню.
— Да так, задумалась, — женщина быстро убрала лишнюю тарелку обратно в шкаф.
Прошло уже полгода, как Андрей ушёл. Просто собрал вещи и сказал: "Мне тяжело. Я не справляюсь. Прости." Марина тогда не поняла, с чем именно он не справляется. С работой? С ней? С Глебом?
А может, со всем сразу.
Глеб молча ел борщ, уткнувшись в телефон. Пятнадцать лет — возраст, когда сын уже не ребёнок, но ещё и не взрослый. Когда он замыкается в себе и на все вопросы отвечает односложно.
— Как в школе? — попыталась завести разговор Марина.
— Нормально.
— Уроки сделал?
— Угу.
— Глеб, я с тобой разговариваю!
Сын поднял на неё усталые глаза.
— Мам, ну что ты хочешь услышать? Всё нормально. Как обычно.
Марина вздохнула. После ухода отца мальчик стал ещё более замкнутым. Учителя жаловались, что он стал хуже учиться, часто отпрашивается с уроков к медсестре, жалуясь на головную боль. Хотя врачи ничего не нашли.
— Слушай, может, съездим на выходных куда-нибудь? — предложила она. — В парк аттракционов? Ты же раньше любил.
— Мам, мне пятнадцать, а не пять.
— Тогда в кино?
— Не хочу никуда.
Глеб доел борщ и ушёл к себе в комнату. Марина осталась сидеть на кухне, глядя в окно на темнеющий двор. Раньше по вечерам они собирались всей семьёй, Андрей рассказывал смешные истории с работы, Глеб делился школьными новостями. А теперь в квартире стояла тишина, которую нарушал только звук телевизора из комнаты сына.
Неделю спустя Марине позвонила классная руководительница.
— Вам нужно срочно приехать в школу. У нас тут... ситуация с Глебом.
Сердце ухнуло вниз. Марина бросила всё и помчалась в школу. В кабинете директора её уже ждали: сама Людмила Петровна, классная руководительница Ольга Викторовна и школьный психолог.
— Что случилось? С Глебом всё в порядке?
— С ним да, — сухо ответила директор. — А вот с Тимуром Алексеевым не очень. Ваш сын его избил.
— Что?! Глеб? Это невозможно!
— Ещё как возможно, — директор развернула к ней монитор компьютера, где было видео с камеры наблюдения.
На видео Глеб яростно бил кулаками светловолосого мальчика, который пытался закрыться руками. Это был совсем не её спокойный, тихий сын. Это был взбешённый подросток, не контролирующий себя.
— Он сломал Тимуру нос, — добавил психолог. — Родители мальчика грозятся написать заявление в полицию.
— Но почему? Глеб никогда не дрался! Что произошло?
— Он отказывается объясняться, — вздохнула классная. — Просто сидит и молчит.
Марина вышла из кабинета директора на ватных ногах. Глеб сидел на скамейке в коридоре, уставившись в пол. Костяшки пальцев были ободраны.
— Поехали домой, — тихо сказала она.
Всю дорогу они молчали. Только когда вошли в квартиру, Марина не выдержала:
— Глеб, что случилось? Почему ты это сделал?
— Не твоё дело, — буркнул сын и направился к себе в комнату.
— Как это не моё?! Тебя могут исключить из школы! Родители того мальчика могут подать в суд!
— Ну и пусть! — резко обернулся Глеб. — Мне всё равно! Понимаешь? Мне на всё наплевать!
Он хлопнул дверью, и Марина осталась стоять в коридоре, не зная, что делать. Впервые за всё время она почувствовала, что теряет сына. Что он уходит туда, куда она не может за ним последовать.
Ночью Марина не спала. Она лежала и слушала тишину в квартире. А потом услышала сдавленные всхлипывания из комнаты Глеба.
Тихо приоткрыла дверь. Сын лежал, отвернувшись к стене, плечи его вздрагивали.
— Глебушка...
— Уйди! — хрипло прокричал он, но Марина не ушла. Она села на край кровати и положила руку ему на плечо.
— Что бы ни случилось, я на твоей стороне. Слышишь? Всегда.
Глеб резко обернулся. Лицо его было мокрым от слёз, глаза красными.
— Он говорил про папу! — сорвался мальчик. — Этот Тимур... Он сказал, что папа бросил нас, потому что мы никчёмные. Что он завёл себе новую семью, нормальную, а мы ему просто не нужны!
Марина застыла. Она не знала, что Андрей уже с кем-то. Хотя, наверное, должна была догадаться.
— Я спросил, откуда он знает, — продолжал Глеб, захлёбываясь слезами. — А он показал мне фотку из Инстаграма. Там папа с какой-то тёткой и её дочкой. Они обнимаются, улыбаются... Все такие счастливые! А я... я просто не выдержал, мам. Понимаешь? Я не смог!
Марина притянула сына к себе, и он, этот почти взрослый пятнадцатилетний мальчик, зарыдал, как маленький.
— Почему он нас бросил? Что мы сделали не так?
— Ничего, солнышко. Вы с тобой ничего не сделали не так.
— Тогда почему?! — Глеб вцепился в её руку. — Почему ему теперь хорошо с ними, а не с нами?
— Не знаю, родной. Сама не знаю.
Они сидели так до утра. Глеб уснул у неё на плече, а Марина всё гладила его по голове и думала о том, что прятала от сына правду. Прятала свою боль за улыбками и бодрыми разговорами. Прятала слёзы, которые лила по ночам в подушку. Прятала одного человека — убитую горем, брошенную женщину — внутри другого — бодрой, справляющейся со всем матери.
И Глеб делал то же самое. Прятал внутри внешне спокойного подростка израненного мальчика, которому просто не хватало отца.
Утром они сидели на кухне за чаем. Впервые за долгое время — вместе, по-настоящему вместе.
— Прости меня, мам, — тихо сказал Глеб. — За драку. И за то, что отталкивал тебя.
— Ты уже извинился перед Тимуром?
— Напишу ему сегодня. Я правда не хотел... Просто сорвался.
Марина накрыла его руку своей.
— Знаешь, что я поняла? Мы с тобой всё это время играли в сильных. Ты делал вид, что тебе всё равно, я делала вид, что справляюсь. А на самом деле нам обоим было очень больно.
Глеб кивнул, опустив глаза.
— Давай больше не будем прятаться? — предложила Марина. — Ни от себя, ни друг от друга. Будем честными. Если тебе плохо — говори. Если мне тяжело — я тоже скажу. Договорились?
— Договорились, — впервые за долгое время улыбнулся сын.
— И ещё. Завтра мы идём к психологу. К нормальному, не школьному. Вместе.
— Думаешь, поможет?
— Не знаю. Но попробовать стоит. Нам нужно научиться жить дальше. Не прятаться, а жить.
Три месяца спустя
Марина открыла дверь и замерла на пороге. На кухне громко играла музыка, а Глеб стоял у плиты и что-то жарил на сковороде.
— Сюрприз! — повернулся он к ней с улыбкой. — Решил пожарить котлеты. По рецепту из интернета. Правда, получилось не очень похоже на картинку...
Марина рассмеялась. Настоящая котлета действительно мало напоминала аппетитное фото.
— Зато с любовью приготовлено, — обняла она сына. — Это главное.
Они сели за стол. Теперь ставили только две тарелки, и это больше не причиняло боли. Просто факт — их двое, и они справляются.
— Мам, а помнишь, ты говорила, что прятала одного человека в другом? — вдруг спросил Глеб.
— Угу.
— Так вот. Я больше не прячусь. Я просто есть. Со всеми моими косяками, со всей злостью на отца, со всем этим... Но я есть. Настоящий.
Марина почувствовала, как к горлу подступает комок.
— Знаешь, что самое крутое? — продолжал сын. — Когда перестаёшь прятаться, становится легче дышать. Серьёзно. Как будто всю жизнь носил тяжёлый рюкзак, а потом его снял.
— Точно, — согласилась Марина. — Я тоже это почувствовала.
Они доели котлеты в тишине. Но это была другая тишина — не тяжёлая, давящая, а спокойная. Тишина, в которой можно было просто быть собой.
А за окном уже темнело, зажигались огни в соседних домах, и где-то там жил Андрей со своей новой семьёй. Но это была уже не их история. Их история была здесь — на этой кухне, за этим столом, в этой маленькой квартире, где они наконец-то перестали прятаться и начали жить.
— Мам, — вдруг сказал Глеб. — Я тебя люблю. Просто так, знаешь. Захотелось сказать.
Марина улыбнулась сквозь внезапно навернувшиеся слёзы.
— И я тебя люблю, сыночек. Очень.
И больше ничего не нужно было говорить.