Мария, которую все близкие звали просто Маша, наливала кипяток в заварочный чайник.
Раннее утро субботы было её личным временем тишины. Алексей ещё спал после тяжелой рабочей недели, а Егор сладко сопел в своей кроватке, обнимая плюшевого лося.
Маша любила это время. Она могла спокойно выпить кофе, пролистать ленту с дизайнерскими новинками и просто подумать о чем-то своем.
Например, о том, как хорошо, что они наконец-то решились отдать Егорку в частный сад.
Муниципальный сад, в который они ходили две недели, стал для всей семьи испытанием.
Постоянные сопли, бесконечные «сегодня не ходим, потому что Катя в группе с ветрянкой», вечно недовольная воспитательница, которая кричала на детей, и двадцатиминутные сборы на прогулку, когда полдня уходило на одевание-раздевание.
А главное — Егор, её жизнерадостный карапуз, возвращался оттуда выжатым как лимон, капризничал и отказывался есть.
Новый сад «Умный Ежик» был другим миром. Маленькие группы по 8 человек, игрушки, методика Монтессори, своя огороженная территория с качелями и даже бассейн.
Да, это стоило денег, но Маша и Лёша давно всё просчитали: её фриланс и его зарплата позволяли эту роскошь. Ради спокойствия сына можно было ужаться в других тратах.
Звонок телефона разорвал утреннюю идиллию женщины. На экране высветился незнакомый номер. Маша, помешивая сахар в кофе, ответила привычным «Алло».
— Мария... — голос в трубке был официальным, даже суховатым. — Вас беспокоит инспектор отдела опеки и попечительства, Светлана Викторовна. Нам поступил сигнал о возможном нарушении прав вашего несовершеннолетнего сына, Егора Алексеевича.
Маша чуть не выронила чашку. Кровь отлила от лица, а потом резко прилила обратно, обжигая щеки.
— Что? Простите, что? Какой сигнал? — голос Маши дрогнул, превратившись в тонкий писк.
— Сигнал о том, что ребенок содержится в условиях, представляющих угрозу его жизни и здоровью. А именно: в связи с посещением им частного дошкольного учреждения, не имеющего соответствующей лицензии и, по информации заявителя, антисанитарными условиями. Нам необходимо провести проверку. Я подъеду к вам во вторник в десять утра. Обеспечьте присутствие ребенка и подготовьте документы: паспорта, свидетельство о рождении, документы на квартиру.
— Но... подождите... это ошибка! — Маша пыталась перебить инспектора, но та была неумолима.
— Все вопросы — при встрече. До свидания.
Короткие гудки в трубке прозвучали как похоронный марш. Маша медленно опустилась на табуретку.
Чашка с кофе опрокинулась, заливая светлую скатерть, но она этого не заметила.
Как опека узнала о частном детском саде? Им явно кто-то написал донос. Мысли заметались в панике.
Кому могло прийти в голову такое написать? Воспитательница из муниципального сада, которой они объявили об уходе?
Та была недовольна, но чтобы доносить в опеку? Соседка с пятого этажа, ворчливая бабка, которой вечно не нравилось, что Егор слишком громко смеется в песочнице? Или... Маша замерла. В голове всплыло вчерашнее событие.
*****
Вчера вечером, как обычно по пятницам, приехала свекровь, Валентина Петровна.
Она всегда приходила с пирожками и критикой. Лёша относился к этому безразлично, называя это «маминой любовью», но Машу эти визиты выматывали.
Валентина Петровна сидела за этим же кухонным столом, поджав губы, и пила чай с мятой, потому что «от черного у нее сердцебиение».
— Ну что, Мария, намаялись со своим частным садом? — спросила она в своей манере, не предполагающей ответа, а только подтверждение её правоты.
— Нет, Валентина Петровна, мы очень довольны. Егору там нравится. Сегодня они из соленого теста ежиков лепили, — миролюбиво ответила Маша, нарезая яблоко для ребенка.
— Ежиков они лепят, — фыркнула свекровь. — А ты документы их видела? Лицензия у них есть? А то знаю я эти «центры развития». Наберут детей в квартиру на первом этаже, посадят какую-нибудь студентку за три копейки, а родители и рады.
— Там не квартира, а отдельное здание, и педагоги с профильным образованием. Мы проверяли, — спокойно ответил Лёша, заходя на кухню и целуя Машу в макушку. — Мам, ну зачем ты опять? Всё же хорошо.
— Хорошо? — Валентина Петровна поставила чашку на стол с таким стуком, будто поставила точку. — Хорошо, когда ребенок при деле, в коллективе, под присмотром государства, а не у этих... коммерсантов. Там и кормят черт знает чем, и спят на каких-то ортопедических матрасах выдуманных. Ребенку нужна дисциплина, а не эти ваши «Монтессори», где он что хочет, то и делает.
Маша глубоко вздохнула, считая про себя до десяти. Этот спор возникал каждую пятницу.
— Мам, у нас нет претензий к саду. Егору там комфортно, он перестал болеть, стал более самостоятельным. Мы за него платим, значит, это наше право — выбирать.
— Право, — передразнила свекровь. — Выбираете, куда бы деньги выбросить. Лучше бы мне эти деньги давали, я бы за ним и присмотрела. По-человечески, по-родственному. А то чужим теткам ребенка доверили. А если что случится? Если он там, не дай Бог, ударится или отравится? Кто ответит? Они свернут свою лавочку — и ищи ветра в поле.
— Валентина Петровна, — Маша почувствовала, как закипает, — давайте не будем снова. Егор счастлив, мы спокойны. Это наш выбор.
— Ваш выбор, — эхом отозвалась свекровь. — Посмотрим, к чему приведет ваш выбор. Я, между прочим, 30 лет в школе проработала. Я знаю, что детям нужно. А вы, молодежь, только о своем комфорте думаете. Ребенку нужна строгость, режим, а вы ему праздник устраиваете. Избалуете вусмерть.
Вечер закончился, как обычно, напряженным молчанием. Валентина Петровна уехала, не попрощавшись толком, Лёша вздохнул и сказал: «Не бери в голову, она перебесится».
А Маша пошла укладывать Егора, читать ему сказку про того самого лося. И вот теперь, спустя двенадцать часов, этот звонок.
*****
Маша сидела над лужей кофе и смотрела в одну точку. «Сигнал о частном учреждении... Заявитель...».
Это не могла быть случайная соседка. Соседка не знала, что Егор пошел в частный сад.
Это не могла быть воспитательница из муниципального — они бы просто пожаловались в департамент образования на отток детей.
Но опека... Опека — это про угроза жизни, это крайняя мера. Маша тут же вспомнила вчерашние слова свекрови: «Лицензия у них есть?», «А если отравится?», «Кто ответит?». И самое страшное: «Посмотрим, к чему приведет ваш выбор».
— Лёша! — закричала она, срывая голос. — Леша, вставай немедленно!
В комнате послышалась возня, а затем на пороге кухни появился заспанный Алексей в пижамных штанах и майке.
— Маш, ты чего? — пробормотал он, потирая глаза, а потом увидел её лицо. — Что случилось?
Маша пересказала разговор с инспектором. Она говорила быстро, сбивчиво, хватаясь за сердце.
Лёша слушал, и его лицо из сонного становилось всё более хмурым и сосредоточенным.
— Это бред какой-то, — наконец сказал он. — Какая угроза? У нас чистота, еда нормальная, мы его не бьем. Это просто проверка. Придут, увидят, что всё ок, и уйдут.
— Ты не понимаешь! — Маша вскочила. — Это пятно на всю жизнь! Они могут поставить нас на учет! А вдруг они решат, что частный сад — это, действительно, плохо? Им же написали, что там антисанитария!
— Да кто написал-то? — Лёша подошел к ней, пытаясь обнять, но она вывернулась.
— Я знаю кто, — Маша посмотрела на него в упор. — Твоя мать.
Алексей замер. В его глазах мелькнуло неверие, потом гнев, а затем снова неверие.
— Маш, прекрати. Моя мать, конечно, та еще заноза, но чтобы в опеку писать на собственного внука? Это слишком даже для неё.
— Слишком? — голос Маши задрожал. — А ты помнишь, что она вчера говорила? Как про лицензию спрашивала? Про то, что мы деньги выбрасываем? Про то, что она лучше знает, как растить? Она хотела, чтобы мы оставили Егора ей! А мы выбрали сад, и она решила нас проучить. Самый верный способ — припугнуть опекой, чтобы мы в ногах у неё валялись, чтобы она стала присматривать за внуком.
— Это просто совпадение, — упрямо мотнул головой Лёша, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ну не могла она. Она же его бабушка и любит внука.
— Любит? Контролировать — это не любить, Лёша. Она хочет, чтобы всё было по её правилам. А если не по её — значит, мы враги.
Они проспорили до обеда. Лёша защищал мать по инерции, скорее из шока, чем из убеждения.
Маша плакала и звонила в «Умный Ежик», предупреждала директора о возможной проверке и просила приготовить все документы.
Директор, молодая женщина по имени Наталья, отнеслась к ситуации с пониманием: «Маша, не переживайте. У нас полный пакет документов. Мы проходили все проверки. Пусть приходят».
К вечеру субботы напряжение немного спало. Лёша даже съездил к матери, якобы за солью, но на самом деле — просто поговорить, посидеть, понять по её поведению, могла ли она. Вернулся мужчина домой мрачнее тучи.
— Ну что? — спросила Маша, хотя ответ уже читала в его глазах.
— Она сказала, что мы ни во что её не ставим. Что она за Егорку боится, потому что «неродные люди вокруг». И что если с ним что-то случится, мы будем виноваты, а она предупреждала. Я спросил прямо: «Мам, это ты написала?». Она так посмотрела на меня... и сказала: «Я сделала то, что должна была сделать, чтобы защитить внука от вашей глупости». Не призналась прямо, но...
— Этого достаточно, — тихо сказала Маша. — Она не отрицала.
*****
Вторник наступил слишком быстро. Маша надела строгую блузку, убрала волосы в пучок.
Квартира сияла — она драила её все выходные, хотя обычно у них было чисто, но сейчас казалось, что даже пылинка может стать уликой.
Документы лежали на столе стопкой: паспорта, свидетельство о браке, свидетельство о рождении, справки о доходах, договор с детским садом, квитанции об оплате, характеристика на Егора от воспитателя из «Ежика», которую Маша попросила на всякий случай.
Инспектор Светлана Викторовна оказалась женщиной лет сорока пяти, с усталыми глазами и стопкой бумаг в руках. Она вошла без улыбки, коротко кивнула.
— Здравствуйте. Проходите, — Маша старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.
Егор в это время играл в своей комнате с конструктором. Лёша специально взял отгул, чтобы быть рядом.
Светлана Викторовна прошлась по квартире. Заглянула в холодильник (он был полон нормальной еды: суп в кастрюльке, творог, йогурты, фрукты), осмотрела ванную (чистое полотенце, детская косметика), проверила аптечку (градусник, детский нурофен, бинты). Затем переключилась на детскую.
Егор, увидев незнакомую тётю, сначала застеснялся, но потом, когда она спросила, как зовут его лося, оживился и стал рассказывать, что лося зовут Боря, и он сегодня строит для него гараж.
— Ребенок ухожен, опрятен, контактен, — констатировала инспектор сама для себя, делая пометки в блокноте.
Они сели на кухне. Алексей принес чай. Светлана Викторовна изучала документы.
— Договор с частным детским садом «Умный Ежик» у вас оформлен официально, — сказала она, листая страницы. — Мы, кстати, уже провели внеплановую проверку этого учреждения по тому же сигналу.
Маша и Лёша переглянулись. Сердце молодой женщины ушло в пятки.
— И? — выдохнула она.
— Лицензия на образовательную деятельность у них есть. Санитарные нормы соблюдены. Помещение арендовано на законных основаниях, питание организовано согласно меню для детских садов. Претензий нет, — сухо ответила инспектор. — Единственное, что там есть — это группа кратковременного пребывания, но это не нарушение.
Маша почувствовала, как гора падает с плеч. Лёша шумно выдохнул.
— Но зачем вы к нам пришли тогда? — спросил он. — Если сад в порядке?
— Сигнал касался и условий проживания ребенка. Я должна была убедиться, что дома всё благополучно. Исходя из осмотра и документов, оснований для постановки семьи на учет или каких-либо иных мер реагирования я не вижу, — инспектор закрыла блокнот. — Я напишу в акте, что информация не подтвердилась, — она допила чай и встала.
— Скажите, кто написал на нас жалобу? — спросила Мария.
— Я не имею права разглашать данные заявителя, но... — инспектор замялась. — Часто такие сигналы поступают от родственников из-за банальной мести или желания настоять на своем. Это грустно, но это факт. К сожалению, мы обязаны проверять всё. Примите мои извинения за беспокойство.
Эти слова были горше любого обвинения. Потому что они подтверждали то, о чем Маша боялась думать вслух.
Когда за инспектором закрылась дверь, она прислонилась к стене и сползла по ней на пол. Её трясло.
— Всё хорошо, Маш, всё закончилось, — Лёша присел рядом и крепко обнял её.
— Нет, Лёша, — прошептала она. — Ничего не закончилось. Твоя мать хотела уничтожить нашу семью. Она хотела, чтобы нас признали неблагополучными. Чтобы у нас забрали ребенка? Ты понимаешь это?
— Я уверен, что она не думала, что все так далеко зайдет, — попытался оправдать свою мать Лёша, но его голос звучал неуверенно.
— Не думала? — Маша резко отстранилась и встала. В её глазах больше не было слез, только холодная ярость. — Она думала! Она села, написала бумагу, отнесла её или отправила. Она знала, что делает. Она хотела нас наказать, и плевать ей было на то, что переживет Егор, когда к нам придут чужие люди и будут его осматривать как подопытного кролика, задавать вопросы. Плевать ей было на меня, на тебя. Только на свою правоту.
Она ушла в комнату и закрылась. Лёша остался на кухне один. Через час он уехал к матери.
Вернулся мужчина через полтора, молча прошел на кухню, сел и закрыл лицо руками.
Маша, которая уже выпустила пар и просто тихо сидела с Егором, глядя мультик, вышла к нему.
— Ну?
— Она сказала, что не жалеет. Что если бы сад оказался плохим, она бы спасла внука. А то, что сад хороший, просто доказывает, что нам повезло, а не то, что она была не права. Она сказала, что мы должны быть ей благодарны за проверку, потому что теперь мы точно знаем, что сад надежный, — Лёша говорил глухо, будто сам не верил в то, что произносит.
— О, Господи, — выдохнула Маша. — Она сумасшедшая.
— Я сказал ей, что мы не будем с ней общаться, пока она не извинится и не осознает, — тихо добавил Лёша. — Она назвала меня предателем и сказала, что я подкаблучник.
— И что ты чувствуешь? — спросила Маша, садясь напротив.
— Пустоту, — честно ответил он. — Я понимаю умом, что она перешла черту. Самую главную черту. Но внутри... это же мама. Я не знаю, как с этим жить.
— Нам нужно жить дальше, Лёша. Нам и Егору. А её выбор — быть бабушкой или быть врагом, она уже сделала. Теперь наша очередь — защищать свою семью от неё.
*****
За окном кружился первый снег. В комнате пахло хвоей и мандаринами — они наряжали елку.
Егор, в смешном колпаке гномика, вешал на нижние ветки игрушки, которые почти сразу падали, но он не расстраивался, а звонко смеялся.
Телефон Маши завибрировал. Она посмотрела на экран: «Свекровь». За три месяца это был седьмой звонок.
Первые шесть она сбросила. Лёша с матерью не общался совсем, хотя было видно, как ему тяжело, но он держался ради Маши, ради Егора.
— Это она, — сказала женщина, показывая мужу телефон.
Лёша подошел, взял её руку с телефоном в свою и вместе они нажали на красную кнопку «отбой».
— С новым годом, любимая, — сказал он, целуя её в висок.
— С новым годом, — ответила Маша, глядя на счастливого сына, возящегося с игрушками.